Джек Лондон. Стакан с костями дьявола

01 сентября 1992 года, 00:00

Стакан с костями дьявола

Мы предлагаем вниманию наших читателей один неизвестный рассказ Джека Лондона, недавно обнаруженный американским литературоведом Ирлом Лейбором в архивах писателя среди десятков рукописей. «Стакан с костями дьявола» относится к «клондайкскому циклу» и ранее не печатался.

Мы молились у чужих алтарей;
били лбом поклоны в пыли;
и закон наш всех сильней,
кредо мы в грехе обрели.
Наш закон и наше кредо
(за слепую верность — награда).
Наш закон и наше кредо
завели нас в бездну ада.
Поклонники мамоны

Да нет, мне обо всем этом известно не только из найденного манускрипта, я помогал хоронить того Человека с Востока; знавал я и других людей, пропавших на Востоке; мне точно известно, что они не вернулись. Все случилось в те стародавние времена, задолго до открытия знаменитых золотых россыпей, названных после Клондайком и Оленьим ручьем. Всего-то около сотни белых в те дни обитало в этих диких краях, и, пожалуй, десятка два из них, одержимых великой верой в Северную страну, проживало на зимних стоянках у впадения реки Стюарт в Юкон.

Был апрель, харчи наши были на исходе, и, гонимый голодом, я потащился за раненым лосем через бесчисленные ручьи и пригорки, ночуя на тропе. Вначале лось направился было на северо-восток, но потом, петляя, повернул к реке Стюарт и перешел ее милях в пятидесяти от истока. Там-то я и наткнулся на льду на мертвую индеанку-полукровку, удивительно красивую, хотя и настрадавшуюся от лишений. Она явно умерла от голода, потому что ее беличья парка была изрезана кусок за куском, как и верха мокасин, — так индейцы заедают муки голода. Я забрал ее пожитки и ушел вслед за лосем, увлекаемый раздражающим зовом пищи, предоставив телу скорбную участь плыть по течению вместе со льдом, когда вскроется река. В ее охотничьем мешке я обнаружил кусок изжеванной кожи, огромный, потяжелее пяти фунтов самородок и завернутую в бересту рукопись, которую привожу ниже. При этом я намеренно маскирую местоположение того пункта, о котором идет речь, ибо собираюсь когда-нибудь сам отправиться туда и вернуться богачом.

«Все так невероятно и страшно — я не могу поверить, с трудом верю, что умираю. О, Боже! Умираю, завладев богатством, которое вернуло бы мне утраченный авторитет, друзей и потерянную честь! Ибо, Бог мой! на него можно купить целый мир! Нелепый рок или сцепление обстоятельств? Или великое предначертание Первочеловека из-за гор, приведенное в исполнение согласно Неведомому Закону? К чему эта бессмысленная мешанина кровопролитий, убийств и смертей? Ведь можно же избежать болезни, заразы... Но, стоп. Мне необходимо успокоиться. Позвольте начать сначала. Эта записывающая за мной индеанка воспитывалась в миссии на побережье. После моей смерти ей, возможно, удастся добраться до цивилизации и передать мое послание миру.

Поначалу нас было семь, или, вернее, восемь, если считать Стюарта. Нас, солдат удачи, свел вместе случай, и мы мало что знали друг о друге. Каждый несколько лет провел в бассейне Юкона, а наш предводитель Мельмут Кид — не менее семи и знал здешние края, как немногие. Свою жену, полукровку Люси, он привел из-за гор два года назад. Еще с нами были двое братьев Рендольф, бахвалившихся своим родством со знаменитой семьей Рендольф в Кентукки, два объехавших весь мир моряка и молодой выпускник колледжа, если память мне не изменяет, из Йеля, по имени Чарли, по-видимому, сбежавший из дома от каких-то неприятностей. Что до меня, то чем меньше говорить обо мне, тем лучше. Достаточно сказать, что я прибился к ним прошлой осенью, потеряв своего компаньона в ледяном месиве.

Первое из событий, о которых я расскажу, случилось в короткие декабрьские дни. Ночь только спустилась, и мы кто зашивал мокасины, курил и трепался, когда снаружи вдруг залаяли собаки. Следом послышались ругательства, свист хлыста, собачий визг, и наконец последовал стук в дверь. Мы, конечно, насторожились. Дверь отворилась, и вошел Человек с Востока. Первыми его словами были: «Ради Бога, закурить!» И пока он с наслаждением глубоко затягивался дымом из своей задышавшей огнем трубки, крепко зажатой в руке, мы хорошо разглядели его. Высокий, темноглазый, черноусый, он был из тех худощавых и мускулистых людей, которым по силам дальние дороги и кто своей завораживающей красотой неизменно приводит в восхищение женщин. После мне казалось, что именно в этом крылась причина свалившихся на него бед. В ответ на наш вопрос, откуда он идет, он указал на восток и продолжал жадно затягиваться. Тогда его жест вызвал у нас сомнение, ибо в этих краях человек, пришедший с Востока, был явлением необычным и маловероятным. Однако мы его устроили поудобнее, и, поскольку он пробыл у нас несколько дней, занимаясь покупкой собак, нам удалось кое-что узнать. Выяснилось, что он намеревался ехать по льду в Дайю.

Во-первых, мы проследили путь, которым он пришел сюда, и оказалось, что пришел он от реки Стюарт. Во-вторых, он привез на санях более ста фунтов золота — все в солидных самородках высочайшей пробы. Таковы были факты, остальное мы выудили из него по крупицам. Два года назад, летом, вместе с двумя полукровками из французской Канады он прошел на лодке и волоком от озера Атабаска до большого озера Слейв-Лейк, далее вниз по реке Маккензи, примерно до шестьдесят пятого градуса или до широты Медвежьего озера. Там они пробыли до первого снега, перешли реку и направились на запад, в горы. После целого года поисков, продвигаясь на запад по неизведанному краю, он буквально наткнулся на верховье реки Стюарт и проплыл вниз до Юкона. О потере двух товарищей он рассказал как-то мимоходом, но не стеснялся продемонстрировать свое золото, заявив откровенно, что это всего лишь образцы открытого им. Больше мы ничего от него не добились — о прошлой своей жизни он молчал. И все же, как он ни скрытничал, порой от него веяло духом светской жизни, который я не мог не ощутить.

Хотя мы его и отговаривали, он упорно готовился в дальний путь именно в Рождество; и когда река встала, события закружились вихрем. Увязав сани и пристегнув собак, он уже был готов к отправке, когда с берега подкатила целая вереница свежих собачьих упряжек. Лидер прибывших был до удивления похож на Человека с Востока. Вместо обмена приветствиями между ними внезапно произошла короткая стычка. Изумившись встрече, вновь прибывший наставил на нашего гостя винтовку. Последний хладнокровно улыбнулся, своеобразно искривив рот, и промолвил: «А, дорогой братец!» И больше не было сказано ни слова, их полное взаимопонимание совершенно этого не требовало.

Последовавшая затем сцена у обыкновенных людей была бы в высшей степени невероятна, но у мужчин, встречающих опасность в унылых северных краях лицом к лицу, все возможно. Все происходило так, будто давно заранее было назначено ими это время и место. С винтовкой в руке, став спиною к спине, каждый отмерил шагами пятьдесят ярдов и повернулся лицом к противнику, а мы убрались с линии огня.

Думаю, никогда рождественские дни не видели таких событий. Стоял полдень, верхний край солнца едва высовывался над южной стороной горизонта, косо бросая в небеса зловещий кроваво-красный луч. По другую сторону светилось ложное солнце, а воздух был полон мерцающих частичек инея. Царило глубокое безмолвие. Безбрежные снежные просторы походили на монотонную белую пустыню, которую перечеркивали лишь черные фигуры братьев. Всего мгновение смотрели они друг на друга, а потом вновь прибывший сосчитал до трех, винтовки взлетели к плечу и заговорили. Скорость выстрелов нашего гостя была такова, что одна из шести выпущенных пуль находилась в полете в момент следующего, а потом он рухнул от пули, пробившей легкие. Более осмотрительный противник выстрелил всего три раза, но и он не остался невредим: одна пуля перебила ремешок его рукавицы, вторая зацепила два ребра, а его правая рука повисла без движения — действие третьей пули.

Он бросился по снегу к брату, и, по мере того, как он убеждался, что тот кончается, чувство удовлетворения и облегчения проступало на его лице. Мы приподняли и усадили раненого, и, поскольку он выказал желание говорить, брат наклонился над ним. Что он прошептал, мы никогда не узнаем, но его торжествующая усмешка в миг, когда отлетела душа, была ответом на взрыв гнева чужеземца. Он даже обнажил охотничий нож и наверняка ударил бы умирающего, насмеявшегося над ним, если бы Мельмут Кид не отбросил его в сторону, в снег, ударом кулака в лицо. Прибывшие сбросили рукавицы, защелкали затворами, и схватка могла стать общей, если бы поднявшийся на ноги иноземец не встал между нами. Он отдал распоряжение развязать сани, поменять груз, перевязать раны. Самого лидера, завернув в одеяло, уложили в сани, и под щелканье кнутов и завывания волкодавов компания выкатилась на лед и понеслась вверх по реке тем же путем, которым прибыла. Все произошло буквально в пять минут: прибыл чужестранец, прогремела дуэль, и тут же последовал отъезд, ибо люди на севере принимают решения и действуют быстро. Положив тело на крышу хижины, чтобы собаки не смогли до него добраться, мы вошли в дом держать военный совет. Моряки высыпали на стол две пятидесятифунтовые сумки самородков, и с этого момента началось помешательство. Даже Люси с ее невозмутимой индейской натурой так загорелась при виде этой груды, что отложила приготовление обеда. После короткого обмена мнениями Мельмут Кид вышел за дверь и возвратился с известием, что чужеземцы повернули к реке Стюарт. Все смутились. Даже женщине была ясна важность этого факта. Мы торжествовали, я, признаюсь, тоже ощутил прилив энергии. Чарли клялся всеми богами Олимпа, что человек в Арктике не в состоянии скрыть свои следы, а Мельмут Кид, опустив кулак на стол, просевший от сокровищ, произнес великую клятву быть у добычи первым.

Немедленно приступили к обсуждению плана, и в самый разгар его встал вопрос, кого оставлять. Вот тут-то и сказалось всеобщее умопомрачение. Каждый уверял, что его не следует оставлять, а нервные сморкания Люси и довод, что она всегда следует за своим господином и хозяином, определили и ее участь. Наши сердца с такой решимостью настроились на погоню, что мы никак не могли преодолеть некоторое отупение и сидели, устремив взгляды на эту груду, размышляя о превратностях судьбы и лелея великую надежду, что свойственно мужчинам, когда ими овладевает непреодолимое, безумное желание.

Однако решение наконец было найдено: отправляться всем гамузом. Мы энергично принялись собираться. Укрепили сани, починили и приладили упряжь и мокасины; не мытьем, так катаньем, за деньги или так, у белых и у индейцев с трудом добывали собак и каждый фунт еды для них.

Мы все были до такой степени заняты, что на следующее утро, перед отправкой, вынуждены были прицепить на двери записку с просьбой к первому прибывшему похоронить лежащее на крыше тело. До какой же степени дошло умопомешательство, если вам некогда похоронить мертвеца, погибшего у ваших дверей? Тогда вы и сами обречены на гибель.

Восемь наших саней и пять дюжин собак производили внушительное впечатление. Если обычно упряжки имеют по пять-семь собак, у нас было по двенадцать на каждые сани. Хотя нам не нужно было идти впереди на снегоступах и прокладывать путь собакам (ведь мы следовали по пробитой тропе), нам все-таки потребовалось три дня, чтобы достать тех. Яснее ясного, они торопились. Однако, обнаружив наше преследование, они против ожиданий не стали нам мешать, напротив, когда мы их достали, они не выказали ни малейшего удивления. Нам это не понравилось, и ту ночь, и много ночей подряд мы были начеку, не исключая какой-нибудь выходки с их стороны и даже нападения. Впрочем, мы были не одиноки, потому что Эйб Рендольф, вышедший на разведку к их лагерю, обнаружил аналогичные меры предосторожности.

Нам-то было известно, что они знают местонахождение сокровищ, но им было невдомек, что нам оно неизвестно. Они относились к нашему присутствию философски, поняв, что мы им не уступим; в то же время мы были уверены, что им не ускользнуть, ибо условия гонки в Арктике вынуждают идущего впереди прокладывать путь преследователю. Выглядело все так, будто два гонщика едут не торопясь в ожидании финишной стометровки, где выявится победитель. Со стороны наша гонка казалась бы нелепой, ведь команды день за днем менялись местами, чтобы выйти вперед для прокладки пути. Обе группы проделывали это в суровом молчании.

В обычных условиях подобное состязание не так уж и утомительно, но не в условиях, когда еда на вес золота и ты должен беречь каждый грамм! При этом страдали и собаки, ведь, выжимая из них все силы, мы урезали их паек. На третьей сотне миль начался отстрел тех собак, что выбывали из игры. Правда, они отнюдь не были совсем потеряны, их тут же разрубали на куски и скармливали оставшимся. Январские дни очень коротки, и при всех усилиях мы были не в состоянии покрыть более двадцати, а часто даже и десяти миль. А после тяжких трудов мы в кромешной тьме забирались в свои постели на снегу и забывались мертвым сном. Не представляю, как выдержал все предводитель той группы, привязанный к саням с незажившими ранами; мы часто слышали, как он ругался от боли. Вне всякого сомнения, он обладал железной волей. И не только переносил все тяготы, но, по мере того как затягивались его раны, срастались ребра и крепчал мороз, он начал вставать с саней и шел пешком, чтобы разогреть кровь.

Все страшно устали, выдохлись, а один из нашей партии стал отставать. Нет, не девушка, благослови ее Всевышний, она родилась и выросла на тропе, а парень из Йеля. В конце концов он так ослаб и обессилел, что не мог работать, и, едва заканчивался завтрак, мы заставляли его отправляться в путь, пока сами разбирали лагерь, увязывали сани и впрягали собак. Через пару часов мы догоняли и перегоняли его, и только спустя длительное время, после того как мы разбивали лагерь и съедали ужин, приходил он, едва живой и шатаясь от усталости. Другая партия, тоже очень уставшая, все же была в лучшем состоянии и, догадываясь о нашем самочувствии, решила извлечь из него пользу. Жестоко, конечно, но справедливо. Они увеличили время нахождения в пути, мы не отставали, но для Чарли это был предел. А они даже перестали ожидать нас для смены лидера на тропе и начали постепенно уходить. Что мы могли поделать? Мы уже потеряли так много собак, что были вынуждены бросить четверо саней и все наши запасные вещи. Каждый сам теперь нес свое ружье и личное имущество, тогда как ранее его везли в санях.

Постепенно, хотя мы ни разу не говорили и даже намека об этом не было, встал неумолимый вопрос: от чего нам отказываться: от Чарли или от сокровищ? Целых три дня мы пытались заставить его войти в ритм, пока в конце концов не поняли — он не выдержит. Хотя он все еще плелся вперед на своих снегоступах, но был невменяем — смеялся, кричал и бубнил что-то про своих родных, о доме, детстве. Не раз сознание на время возвращалось к нему, и тогда он понимал, сколь тонка нить его жизни, умолял пристрелить его. В последнюю его ночь партия соперников четыре часа прошла в темноте, и лишь благодаря помощи Эйба и Джона Рендольфов Чарли смог дотянуть до лагеря. Есть он был не в состоянии и заснул там же, где упал как колода; мокасины его повело от жаркого костра. Утром противники свернули лагерь на два часа раньше обычного, а нам никак не удавалось поднять Чарли. Мозг его проснулся, но не мог заставить двигаться тело. Это была не болезнь — он просто выдохся. Единственным лекарством для него был бы отдых, а мы не могли ему его предоставить. Мы бы привязали его к саням, но еще четыре собаки оказались негодны для дальнейшей дороги, и нам пришлось их пристрелить. Сани были уже нагружены, собаки пристегнуты, а мы все ждали и пытались, тщетно пытались его поднять. Наконец Старый Сол поднял голову, посмотрел в ту сторону, где светлело небо, и мы все встали. Час наступил. Хладнокровно, без чувств посмотрели мы друг другу в глаза. Лицо Люси выражало неприкрытое страдание, хотя уста молчали. Но нами владело безумие. Нам некуда было отступать. Щелк кнутаи визг собак вернули Чарли сознание, и, взглянув ему в лицо, мы увидели, что и он все понял. Взгляд его был жалок и беспомощен. Таким бывает взгляд раненого оленя, так смотрит умирающий тюлень. Я все еще слышу его рыдания: «Мод! Мод!» — когда он отвернулся от нас. Одержимые безумием, мы бросили его, и не стоит удивляться тому, что боги покинули нас, покинувших своего товарища.

Мы встали на тропу в молчании. Первой его нарушила Люси, она бросилась к Мельмуту Киду, умоляя его вполголоса о чем-то. Неохотно он позволил ей повернуть назад. Несколько минут спустя она присоединилась к нам, но кобура на ее бедре была пуста. Через какое-то мгновение прозвучал одинокий выстрел, и мы знали, что Чарли навсегда избавился от адских тягот стоянок и снежной тропы.

А соперники, желая окончательно утвердить свое превосходство, шли до поздней ночи, и нам не удалось их догнать. К концу следующего дня повторилось то же самое; только к вечеру третьего дня добрались мы до их лагеря. Но, как и прежде, они не выказали никакого удивления, хотя внимательно оглядели нас и заметили отсутствие Чарли. Мы со стыдом восприняли это, но ни единым словом ни один из нас не выказал подлинных своих чувств. Изо дня в день, сталкиваясь лицом к лицу с жестокими испытаниями, мы подвергались пытке. Как ни был тяжел наш труд, тяжелее было сопротивляться всепоглощающему желанию отдохнуть. О, этот бесконечный, утомительный, тяжкий путь! Что бы я ни дал, лишь бы хотя бы на день перестать двигаться! С какой завистью вспоминались мне скучные и ленивые дни детства. Я даже завидовал Чарли. А из зависти вырастало желание умереть. Чаще приходила мысль разнести выстрелом череп, и чтобы настал мир и покой, которого я так жаждал. И впервые я осознал страшный смысл строк
Лонгфелло:

Тишь и покой в пучине морской,
Глубины не знают зари.
Шаг один, и все, с концом,
Всплеск и мрак... пузыри.

На протяжении этих томительных дней тяжкой работы, сопровождаемой монотонным скрипом железных полозьев и бесконечным плюханьем снегоступов, эти строки вновь и вновь прокручивались в моем сознании. Одна великая жажда, захватившая греховная страсть удерживала меня от того, чтобы вытащить револьвер. Да и я не один, все мы находились почти в состоянии бреда и точно пьяные, шатаясь и пуская пузыри, брели вперед. Все, кроме Мельмута Кида и Люси, даже сейчас их стойкость кажется мне сверхчеловеческой. Они без жалоб переносили не только собственные страдания, но и в делах тянули двойную лямку — в готовке пищи, разбивке и свертывании лагеря. К тому же наши страдания усугублял дикий холод. Две недели термометр стоял за пятьдесят градусов ниже нуля; восемь дней было ниже шестидесяти, а затем ртуть упала ниже семидесяти пяти по Фаренгейту. При такой температуре наш единственный прибор замерз; отныне мы не могли определить, на сколько градусов похолодало. Лица наши стали темно-багровыми и от мороза покрылись большими струпьями, ноги от долгого хождения в снегоступах беспрестанно горели, ступни превратились в сплошные язвы. Собаки одна за другой выходили из строя. Из пяти дюжин едва ли осталось двадцать. Так не могло продолжаться вечно, но однажды утром преследуемые нами повернули в сторону от реки на небольшой приток слева. Погоня подходила к концу.

День пути привел нас к развилке, где мы и разбили лагерь. Чтобы они не ускользнули от нас в темноте, было установлено тщательное наблюдение. Рассвет снова застал нас в пути. Теперь мы находились возле Больших Скалистых гор, вблизи хребта, и овраг перешел в ущелье. Лес стал редким, ибо мы подошли к границе лесной зоны. Чувствуя, что цель близка, мы осмотрели ружья и приготовились к заключительному броску. Еще один день мы прокладывали путь сквозь мороз и снег, а едва опустилась ночь, увидели конец ущелья. Легко представить наше удивление, когда наши соперники кинулись к водоразделу и принялись топорами пробивать слежавшийся снег, расчищая дорогу себе и собакам. Прочь полетели наши снегоступы, в руки были взяты топоры. Ни о какой стоянке не могло быть и речи, наша цель была где-то совсем близко.

Два часа спустя, когда взошедшая луна посеребрила снег, мы наконец выбрались наверх и оказались на ровном плато, которое окружали величественные вершины, мрачные и надменные в своем белоснежном великолепии. До сих пор направление движения было очевидным, но теперь, когда первая партия пошла по компасу, мы стали намеренно останавливаться и снова пускаться в путь, делая вид, что тоже сверяем маршрут с показаниями компаса. Мы с таким искусством играли в эту игру, что до самого конца наши соперники верили, что Человек с Востока посвятил нас во все, и так и не узнали о нашем полном неведении относительно места нахождения сокровищ. Эта ночь была великолепной и какой-то призрачной — полярное безмолвие накрывало нас, как пологом, яркий лунный свет делал снег мертвенно-бледным. Мороз стоял свирепый, каждый вдох пронзал легкие, как ножом, лица наши покрылись инеем. И, невзирая на все наши муки и безмерные несчастья, звезды сияли безмятежно и даже ликующе — они танцевали и прыгали, как всегда делают в жестокий мороз.

Внезапно в самом центре плато те прибавили скорость, пустив собак в галоп. Схватившись за ножи и пистолеты, мы по их примеру один за другим также ринулись вперед. Было что-то роковое в этом последнем рывке гонщиков, охваченных жаждой золота в тысяче миль от рубежей цивилизованного мира, в самом сердце затерянных северных земель, мчащихся сломя голову. Но в самый разгар гонки мы неожиданно затормозили на краю бездны. Перед нами предстала ужасная картина. Мы стояли на краю огромной дыры шириной, наверное, футов триста, уходившей вниз до самого плоского дна, и глубиной в тысячу метров. Стены ее падали отвесно, за исключением одного места на противоположной стороне, где эрозия и, по-видимому, сильный оползень разрушили вертикальный обрыв. Яма была похожа на гигантский стакан для игорных костей, и в довершение иллюзии на дне ее были видны пять огромных каменных блоков — нет, Бог мой! — это были кости! И на них отчетливо можно было различить выпавшие «дьявольские тройки»!

Бранясь, хлеща и погоняя собак, мы, не останавливаясь, на полной скорости обогнули головокружительный край и сломя голову понеслись по склону. Бок о бок Мельмут Кид и лидер соперников в сопровождении обеих партий. Перемешавшись, собаки и люди мчались вместе. Сани переворачивались, тащились боком, задом и вверх полозьями, увлекая за собой налетавших друг на друга собак. Мы пытались избежать неразберихи, но были сбиты с ног и увлечены вниз, где образовалась настоящая свалка из людей и животных. Кувыркаясь через голову, я перелетел через соседа и, успев ухватиться за чьи-то ноги, растянулся на склоне, чтобы через секунду вновь ринуться вперед. В этой устремленной вниз мешанине мы сдвинули лавину снега и поехали вперед, как на гребне волны. Общая свалка погребла и сковала обоих наших лидеров, и расслышать что-либо, кроме отборных крепких ругательств, в таком грохоте было абсолютно невозможно.

До сих пор для меня загадка, каким образом в этом ужасающем скольжении нам удалось избежать гибели; приближаясь к пристанищу у гигантских каменных блоков, мы уцелели. Охая и стеная от боли, мы вылезали и вытаскивали друг друга из этой кучи малы, распутывали собак и подсчитывали потери. Здорово пострадали двое из противоположной партии, один наш моряк сломал обе ноги, да с полдюжины собак были разорваны на куски в драке.

Луна теперь скрылась за краем гигантской ямы, и нас окружала тьма. Мы набрели на небольшую бревенчатую хижину и набились в нее обеими бандами. Через некоторое время, отогрев жир, мы зажгли масляную лампу и смогли оглядеться вокруг. Хижина была с обычным сложенным из камней местом для костра, стены проконопачены мхом, а на грубо сколоченном столе высилась груда самородков стоимостью, пожалуй, в сорок-пятьдесят тысяч долларов. Для нас это было всего лишь предвестием. Под столом мы обнаружили останки человеческого скелета, принадлежавшие, по-видимому, первооткрывателю. Видны были и признаки недавнего посещения — скорее всего нашего гостя, чей труп мы оставили на Юконе. Поверх золота лежало множество исписанных кусков бересты. Записи велись по-французски. Парень из другой партии нам перевел.

Как мы узнали, автор более двадцати лет назад, «смертельно больной и брошенный своим компаньоном», был оставлен здесь умирать. Ранее, обследуя эти края от постов компании Гудзонова залива до Атабаски, он открыл богатейшие россыпи. Во всех подробностях им излагалась история месторождения, подробно говорилось о трусости и предательстве партнера и в заключение проклиналось это золото. Я содрогаюсь и сейчас, вспоминая эти страшные проклятья именем самого Бога и Дьявола; и если какие-то проклятья вообще сбываются, то эти — из их числа. Под этой анафемой другой рукой десять лет спустя написано: «Ха! Ха! Его партнер умер, а я здесь, и, ей-Богу, анафема на меня не подействует. Доналд Росс».

Позже еще кто-то вступил в разговор, по-видимому, наш несчастный декабрьский гость, потому что его приписка датирована три месяца назад. Она гласила: «Несчастный! Он поспешил со своим смехом. А хорошо смеется тот, кто смеется последним. Гриффит Ван Бускирк».

В этом месте мы захохотали, смех, похоже, был истерическим, но с долей издевки, самодовольства и самоуверенности. Конечно, некоторые поддались убедительной силе проклятий Первого человека, но мы были уверены, что нас это не коснется. Боги, как же мы были слепы! Проще говоря, мы свихнулись.

Вскоре затрещал костер, был приготовлен и съеден ужин, раненые удобно устроены, а остальные улеглись. По молчаливому взаимному согласию хижину поделили между бригадами, и каждая, опасаясь коварства другой, выделила дежурного.

Утром мы открыли рудник, собственно, все дно ямы оказалось рудником. В каждой из ранее начатых разработок базовой скалы таились богатства, которые могли только привидеться во сне. Чудесное золото, крупное золото, самородки, хоть греби лопатой. Не нужно ни копать, ни промывать, только собирай. Видимо, в доисторическую эпоху метрах в пятистах выше ямы выдвинулся гигантский кварцевый выступ, а в ледниковый период под воздействием эрозии и ледников или еще каких-то природных катаклизмов разрушился и выделил свою золотую жилу. Что касается образования ямы и того, что произошло с породой, мы даже не пытались гадать, скорее всего там был какой-то подземный выход, иначе яма была бы полна воды. Что же до «дьявольских троек», так ясно виденных нами накануне ночью, то они оказались пятью огромными кубической формы камнями, натолкнувшими на шутку нашего злополучного предшественника. Он скорее всего был настолько поражен сходством ямы со стаканом для игры в кости, что сделал пятна на «кубиках» из сосновых спилов, опалив их на огне, чтобы, выделяясь на белом фоне, они производили пугающий эффект.

Золота здесь было в изобилии для всех, и я вправду поверил, что мы сумеем его поделить по-братски. Так бы и было, если бы не рок. Ведь харчи в обеих партиях подошли к концу. Одна за другой были убиты собаки, рацион сведен до минимума, в поисках дичи обследована вся округа. Хорошо было бы добыть лося или оленя, но самое большее, на что могли рассчитывать наши охотники, — это на куропатку или зйща-беляка. Край оказался бесплодным, и в конце концов исчезла даже мелкая дичь.

Оставались одни собаки, но они были тощи, а люди голодны, поэтому надолго их не хватило. Когда другая партия прикончила всю свою связку, у нас еще оставалось четыре животных. Два дня их охотники возвращались с пустыми руками, а их желудки требовали пищи. Конечно, мы ничего не могли поделать, но и они не могли примириться с голодом. Настроение было воистину мрачным, и, хотя не говорилось ни слова, мы хмуро смотрели друг на друга.

Вечером третьего дня положение стало кризисным. После продолжительных бесед в углу их лидер вышел из хижины. Послышалось рычание оставшихся собак, и в следующее мгновение он ввалился, таща одну из них за ошейник. Дальше все произошло в один миг. Люси кинулась к собаке, но Мельмут Кид остановил ее ударом наотмашь и оттолкнул в угол. В то же мгновение француз выхватил охотничий нож, и, мелькнув в воздухе, он вонзился в плечо Мельмута Кида, сцепившегося с их лидером. Расстояние для ружей было слишком мало, но в ход пошли револьверы и ножи. Вверх ногами полетел стол с золотом и масляной лампой, и при судорожном свете костра мы боролись и дрались, словно злые духи. Битва была жестокая, без прощения и пощады. Даже попираемые ногами раненые старались нанести урон дерущимся и добивали друг друга. Двое, сцепившись, покатились в костер, и в воздухе распространился тошнотворный запах горящей плоти, привнесшей в сцену жуткий колорит. Я тоже не бездействовал до тех пор, пока не был сбит с ног и над моей головой не сомкнулась кромешная тьма.

Мне приходилось слышать про «ирландских котов», но я даже не мечтал принять участие в подобном побоище. С той битвы прошла неделя, остался я один. Да, один я оказался жив, когда Люси осматривала трупы. Как и подобает истинной женщине, она нежно заботится обо мне. Увы, беспомощный и умирающий, я оставляю ее одну в этой страшной пустыне, без товарищеской поддержки. Но вот ирония судьбы: ей удалось разыскать и подстрелить двух лосей, и голод ей сейчас не грозит. Теперь она готовит запас мяса, и как только я умру, я знаю, она уйдет. Пусть поможет ей небо, ибо ей предстоит столкнуться с тем, что редко выпадает на долю даже мужчинам. Если она преодолеет все или кто-нибудь встретит ее, прошу по-доброму обращаться с ней и, если какая-то доля сокровищ уцелеет, дать ей справедливую часть. Я бы лично посоветовал ему также избегать этого места, ибо оно — воистину яма дьявола. Правда, я знаю, что отговаривать бесполезно — ничто не в силах удержать мужчину, если он заразился неизлечимой лихорадкой.

Мой же час близок, хотя, возможно, я заблуждаюсь. Но я приметил знаки того, что это так. Мне часто слышатся звуки перекатывающихся костей, и я вижу, как мои товарищи ставят на кон свои души. Скоро и я присоединюсь к их игре. На тот случай, если вдруг моя рукопись попадет на глаза моим близким, я подпишусь своим именем, пусть они знают о моей смерти, о моем горе и раскаянии за то зло, что я им принес. Я готов к ответу. Джеймс Ралингтон.

Рис. Ю. Семенова

Публикация и перевод В.Быкова

Рубрика: Рассказ
Просмотров: 6627