В старом дворе соседского дома

01 сентября 1992 года, 00:00

В старом дворе соседского домаСудьба разбросала детей этого народа по разным странам и континентам. Москвичи, озлобленные очередями и дефицитами, ворча, провожают их взглядами на автобусных остановках, когда, отстояв смену у конвейера ЗИЛа, они возвращаются в общежитие в «спальном» районе столицы. А недавно во время поездки в Австралию я встретил их в центре Канберры, где они ловили рыбу в озере и жаловались на местные профсоюзы, которые чинят им препоны в устройстве на работу. Их много и в Западной Европе, и в Америке. Эти люди— вьетнамцы. У одних они «опустошают магазины», у других «отнимают работу», третьим просто безразличны, потому что непонятны. У среднего и старшего поколений с ними был связан образ героического и многострадального народа, жертвы американской агрессии. Образ постепенно ушел в прошлое, а массовый заезд вьетнамских рабочих, увы, не в лучшие для нашей страны времена породил у нового поколения другие, далеко не дружелюбные стереотипы.

Среди этих людей я жил долгих десять лет, может быть, самых трудных для их страны. И для меня эти люди — с достоинствами и недостатками, во многом не похожие на нас, но лично знакомы и поэтому понятны. За семь лет с тех пор, как я уехал из двухэтажного особняка на тихой ханойской улочке Као Ба Куат, там, наверное, немало изменилось. Некоторые из знакомых и соседей ушли из жизни, дети выросли и обзавелись своими семьями, кто-то переехал.

Хотя, по разным данным, в городах живут лишь 20 — 30 процентов вьетнамцев, здесь речь пойдет о горожанах. Но в любом вьетнамском городе в той или иной мере сильны черты традиционной деревни — больше в относительно консервативных городах Севера (включая Ханой), меньше — в космополитичном Хошимине. Итак, заглянем с балкона второго этажа нашего особняка на Као Ба Куат во двор соседнего — похожего, но населенного вьетнамцами.

Небо на востоке за Красной рекой едва поголубело, но я уже просыпаюсь от крика соседского петуха, пристроившегося прямо под окном. Ему начинают вторить десятки, сотни собратьев. Едва ли такой сельской идиллией может похвастаться какая-нибудь другая крупная столица. А ведь я живу в бывшей европейской, респектабельной части Ханоя.

Я выхожу на балкон, чтобы увидеть внизу на кирпичной ограде соседнего двора виновника шума — рыжего с зелеными переливами взлохмаченного петуха. Он точная копия своего предка, который в беспокойные декабрьские ночи 1972 года будоражил все петушиное племя квартала, беспрестанно горланя вопреки предписанному природой распорядку. Он принимал за утреннюю зарю зарево пылавших ханойских окраин после очередной ковровой бомбежки американских В-52.

На сей раз, возвестив о наступлении нового дня, мой баламут удалился к своим курам. Вместо него вижу голову и плечи Нгок Дан, которая обливается водой из ковша в нехитром подобии душа, пристроенном к ограде. Девушка поднимает голову, откидывая черную копну распущенных волос, и, смущенно улыбаясь, приветствует меня. Она выросла в этом дворе на моих глазах. Помню, как ее, совсем еще малышку, мать сжимала в объятиях, унося через улицу в бомбоубежище. Следом семенили дети постарше.

Потом те, что повзрослев, родили своих детей, которые пополнили шумную, непоседливую и безгранично любопытную ватагу, что кочует от дома к дому в поисках интересных зрелищ и ничейных плодов деревьев, свесивших свои ветви через заборы. Нгок Лан все реже верховодит в этой ватаге и скоро совсем покинет ее, вступив во взрослую семейную жизнь. Но ко мне она обращается по-прежнему — «тю», что означает буквально «дядюшка по женской линии», «брат матери». К этому обязывает возрастная дистанция. Для обращения «бак» — «брат отца» — я еще не накопил седины, а словом «ань» — «старший брат» — она называет своего приятеля Ха, студента-первокурсника, с которым по вечерам ходит в кино или гуляет у Западного озера. На русский язык все это переводится одинаково: «вы».

Соседский дом вместе с его двором похож на огромную коммунальную квартиру. Когда-то он, как и другие особняки европейской части города, принадлежал семье французского чиновника или местного богача. Двухэтажный особняк выходит фасадом на улицу, а в задней части двора приютились низкие постройки, служившие жильем для прислуги, кладовками, кухней. В общем, все соответствовало жизненному стандарту европейца в колонии. Сегодня это совершенно восточное жилье: и спальни, и столовую, и кабинет, и гостиную, и бывшие комнатки прислуги, и даже кладовки — каждое помещение занимает обычно целая семья. Дом утратил былой лоск благородной виллы и избавился от всего лишнего, что не служит самым насущным нуждам, а лишь обременяет расходами. В том числе и от стекол в окнах. Жильцов вполне устраивают деревянные жалюзи.

Сколько именно семей здесь живет, трудно определить даже приблизительно. До того тесно переплетается их быт на этом маленьком пятачке жизненного пространства. Все готовят во дворе пищу на керосинках и угольных очагах, по вечерам стирают белье, купают детей, моются сами. Все население дома — один коллектив, унаследовавший традиции корпоративности от старой крестьянской общины. Здесь все свои, можно сказать, одна семья. Все друг о друге все знают. Все на виду. Совсем как в деревне. В том числе петухи, куры, даже поросята, которых обычно режут на лунный Новый год, и они оглашают окрестности леденящим кровь предсмертным визгом.

Слово «родина» чаще всего переводится на вьетнамский язык как «родная деревня». И связь с этой деревней, если не материальную, то хотя бы духовную, сохранили по сей день жители больших вьетнамских городов. Как частное понятие «деревня» соответствует общему «родина», так семья сопоставляется с нацией. Недаром в поэтическом иносказании вьетнамцы называют себя «великой семьей».

Родители Нгок Лан, как и большинство ханойцев среднего и старшего поколений, родом из деревни. Если вьетнамца спросить, откуда он, обычно он называет не нынешнее местожительство, а отчую провинцию, даже если сам там и не жил. Нгок Лан родилась в Ханое, но на подобный вопрос отвечает: «Мы из Нгетиня». Эта вьетнамская провинция расположена километрах в трехстах южнее Ханоя, считалась прежде одной из самых голодных и дала народу многих выдающихся бунтарей и революционеров.

Отец нашей знакомой, ныне почтенный товарищ Бинь, или менее официально, но еще более почтительно — бак Бинь, ушел в сорок шестом из своей деревни в армию Хо Ши Мина на войну против французов. После той первой войны, демобилизовавшись, был принят на службу в одно из министерств. Здесь в конце 50-х познакомился с девушкой со стройки, крестьянской дочкой из окрестностей Ханоя по имени Хонг. Скоро у них родился сын. После очередного повышения по службе Бинь получил для своей семьи комнату в этом особняке.

Фотография старшего сына стоит на тумбочке на самом видном месте комнаты рядом с бронзовой курильницей, в которой по праздникам и в дни поминовения зажигают благовонные палочки. Обычно это священный для вьетнамца алтарь предков, где, словно божеству, поклоняются памяти нескольких поколений пращуров. Но алтари предков обитателей этого жилища остались в их родных деревнях. Здесь же наоборот, алтарь сына. Его давно нет в живых: погиб на второй войне, против американцев. Где-то в топях дельты Меконга на юге Вьетнама. Об этом узнали уже после войны.

Больше сыновей у бак Виня не было. У Нгок Лан две старших сестры. Одна из них замужем и живет в другом городе, другая с мужем и двумя малышами — в этом же доме, в соседьней комнате. По вьетнамским меркам семья Биня — небольшая. Обычно детей гораздо больше, особенно в деревне. Но молодые горожане в последние годы все чаще довольствуются двумя-тремя.

Журналисту во Вьетнаме, наверное, чаще, чем где-либо, приходится быть в несвойственной ему роли: больше отвечать на вопросы, чем задавать их. И с кем бы ни завязался разговор, не избежать ответов на почти стереотипную анкету. Только в отличие от анкеты для отдела кадров она начинается в первую очередь не с имени, фамилии и года рождения, а с вопросов о семейном положении: женат — не женат, сколько детей — отдельно мальчиков и девочек, сведений о родителях — живы или уже нет, о братьях и сестрах. Приняв такие правила, и я стал начинать свои вьетнамские знакомства с расспросов по немудреной анкете. В этом — проявление вежливости, если хотите — хорошего тона. Отсюда и столь подробные сведения о соседской семье.

Произошло это знакомство необычным образом. Мы могли бы прожить рядом еще годы, оставаясь незнакомыми людьми: лет десять-пятнадцать назад во Вьетнаме еще не поощрялись контакты с иностранцами, если они не диктовались служебной необходимостью. В этом и традиционная ксенофобия, которая была присуща многим народам Дальнего Востока, и привычка к закрытости, воспитанная десятилетиями военного положения, и политические мотивы — такие же, как в свое время у нас.

Калитка нашего двора днем редко запиралась, и детишки из соседнего дома проскальзывали в нее, чтобы набрать в карманы и соломенные шляпы — «нон» побольше плодов «драконьего глаза». Развесистое дерево с таким экзотическим названием закрывало от солнца большое окно моей гостиной. И вот однажды окно и стало жертвой этого собирательства: большая палка, запущенная по ветвям со спелыми плодами, угодила в стекло. Метнула палку Нгок Лан, самая старшая из ватаги. Ее поймала за руку наша уборщица-вьетнамка.

Будь Нгок Лан совсем ребенком, ее, может быть, и не стали бы ловить. Наверное, мало где еще на земле маленькие проказники имеют такую неограниченную свободу в своих шалостях, в то время как взрослые философски улыбаются, не бросаясь сдерживать шалуна. Дети — цветы жизни. Количеством детей измеряется счастье семьи. Бездетная семья — не менее бессмысленное сочетание, чем безводное озеро. Здесь нет мелочной опеки над младшими. Кажется, что они всегда предоставлены сами себе: еще не научился ходить, а уже в детской команде, цепко закрепившись на бедре или за плечами у старшей сестренки.
 
Тяжба по поводу разбитого стекла и стала предметом визита ко мне самого бак Биня. С этим досадным недоразумением мы разобрались довольно быстро и вторую чашку крепкого зеленого чая пили, уже обмениваясь сведениями о семьях друг друга.

Кстати, о чае. Это непременный, спутник любой беседы во Вьетнаме, будь то визит за интервью к премьер-министру или десятиминутная остановка в придорожной крестьянской хижине для уточнения маршрута. Как-то меня пригласили на премьеру постановки одной советской пьесы во вьетнамском театре. Пьеса была на модную в начале 80-х годов производственную тему: конфликт директора-ретрограда с молодым инженером передовых взглядов. Забавно было видеть, как советский директор, пригласив вошедшего в кабинет инженера садиться, тут же заваривает кипятком из термоса и разливает по чашкам чай. Но какой-то великий смысл в таком повсеместном чаепитии, несомненно, есть: разморенный от влажной жары и полусонный мозг хоть немного взбадривается терпким горячим напитком.

Последовавшие за этим знакомством встречи с Бинем хоть и не были частыми, но уже не ограничивались чаепитием. Очередным поводом стал Новый год по лунному календарю — Тэт. Он всякий раз приходится на разные дни января и февраля. С лунным календарем связано множество обычаев и суеверий, которым в частной, семейной жизни неуклонно следуют практически все, в том числе и убежденные атеисты. Страна выключается из всех будничных дел и забот. Бесполезно пытаться совершить какие-то текущие, пусть даже очень серьезные дела в тэтовскую неделю. И в солидных учреждениях, если вы там вообще кого застанете, вам посоветуют вернуться к вопросу после праздника.

Кто в шутку, кто всерьез, но каждый полагает, что в первый день Нового года рождаются гены всех предстоящих в году больших и малых событий. Поэтому важно, чтобы гены были здоровыми. В первые дни нового года на столе создается неповторимое изобилие. Блюда готовятся особые, с символикой. Ничто так не осуждаемо в эти дни, как скромность стола и одежды. Традиционное гостеприимство проявляется в Тэт с особой силой. Если не живешь в другом городе, то поздравительной открыткой друзьям не отделаешься. Обязательно нужно обойти всех и обязательно с подарками, пусть символическими. Но не торопитесь даже с дорогим подарком отправляться в гости к знакомому вьетнамцу в первый день нового года. Хотя и минула ночь — время сугубо семейного сбора, первый гость — это тоже символ. Несчастье тому дому, если первым заявится хоть и близкий человек, но неудачник или больной. А чтобы застраховаться от случайностей, первого гостя приглашают специально. Он должен отвечать всем требованиям несущего счастье.

Итак, захватив конфеты и аэрофло-товский настенный календарь, я пошел поздравлять семью бак Биня. В прихожей и комнате пахло порохом от сотен петард, взорвавшихся накануне ночью по случаю наступления Нового года. Пол был усыпан бумажной шелухой от этих петард и розовыми лепестками уже начавших осыпаться веток цветущего персикового дерева. Такие ветки торчали из бронзовых и фаянсовых ваз, а посреди комнаты стояла кадка с карликовым мандариновым деревом, густо увешанным ярко-оранжевыми, тоже карликовыми плодами. Все это — атрибуты новогоднего праздника. Кроме петард: с их помощью любят выражать восторг по любому поводу — свадьбы, юбилея, завершения стройки...

В комнате были еще гости, которые пришли раньше меня и уже лакомились засахаренными овощами, цукатами. Прежде всего меня подвели представиться старику, сидевшему у торца низкого стола, как и все, на маленькой скамейке. К нему обращались с особой учтивостью — на «ку», что означало «старец». То был отец хозяйки, приехавший из деревни, которая давно вошла в состав Большого Ханоя. Обычно на праздник вьетнамцы стараются вырваться в свою родную деревню, к очагу предков. На сей раз, наоборот, старик посетил молодых: благо дорога не дальняя, да и зять — достаточно важный государственный работник.

Старший в семье пользуется абсолютным авторитетом. В сознании вьетнамца социальный статус человека напрямую связан с его возрастом. Уважение к предыдущим поколениям — главная и фактически единственная религия. Древний культ предков не вытравлен поздними влияниями. Буддизм, католическое христианство смогли стать лишь его внешней, тонкой, прозрачной оболочкой. Люди за шестьдесят, особенно в деревне, автоматически переходят в категорию старцев, наделенную особыми, в законах не записанными, но реальными полномочиями. Поэтому никому, даже представительницам прекрасного пола, не приходит в голову занижать или стыдливо умалчивать свой возраст.

Хозяйку звали Бать Тует — довольно распространенным, но и весьма странным для Вьетнама именем, которое переводится как «бело-снежка». Правда, с возрастом на голове у нее появилось много седых волос, но с именем-то этим она жила всю жизнь. Скорее всего дело тут в традиции давать девочкам необычные и красивые имена. Отсюда и Нгок Лан («жемчужная орхидея»), и имя ее старшей сестры — Ким Кук («золотая хризантема»), ну а «белоснежка» в тропиках — экзотичнее некуда.

Во Вьетнаме, как и у других народов, хранительница семейного очага — жена. Бывая в гостях у своих друзей и коллег, я не переставал удивляться мягкости и такту их супруг и дочерей, способных в нужный момент оказываться незаметными. Создавалось впечатление их полной безропотности, потакания мужчинам во всем. Так же вела себя и Бать Тует: не устраняясь от разговора, но и не оставляя хлопот по хозяйству, она, оставаясь всегда на втором плане, как раз и создавала ту атмосферу спокойствия и уверенности, которая располагала к непринужденному общению. Правда, Бинь шутя шепнул мне, что именно она в семье — «теневой генерал».

Современный уклад жизни стремится ослабить семейные узы, но здешней их прочности все равно позавидуешь. Бинь рассказал, что лет через пять после женитьбы он был направлен на работу секретарем уездного парткома в далекую и труднодоступную часть провинции Лайтяу, что у стыка границ Вьетнама, Китая и Лаоса. Такой категории служащих, как и военным, не принято брать с собой семьи: не прокормить на государственный паек. И это не считалось необычным. Шесть лет встречались только во время праздников или командировок. Бать Тует тянула семью.

Хотя народная память хранит имена женщин-генералов — героинь национально-освободительных восстаний древности и средневековья, домострой во вьетнамской семье все же существовал. В своде неписаных законов, по которым жили члены деревенской общины, решающая роль принадлежала мужчинам, в том числе и в вопросах развода. Но традиция защищает брачные узы, даже главе семьи расторгнуть брак было непросто. Общественное мнение требовало веских причин. Есть в этом списке из нескольких пунктов и такие общепонятные обстоятельства, как супружеская неверность, воровство и другие провинности жены, но стоят они на втором плане. Главное же — отсутствие детей, а за этим первым доводом следует «непочтительное отношение к родителям мужа».

Правда, это традиция, и жизненные ситуации, особенно в современной жизни, складываются по-разному. Но ни у Биня, ни у Бать Тует, несмотря на столь долгие и нелегкие годы жизни вдали друг от друга, как они уверяли, никогда не возникало мысли о разводе. «А как же дети? Ведь это главное», — говорили они, хотя, наверное, есть еще множество невидимых нитей, которые соединяли их судьбы.

В тот новогодний день хозяйка была на высоте, удивив гостей кулинарным талантом. Конечно, помогали и дочери, и муж. Праздничный стол отличается от повседневного, как живописное полотно мастера от черно-белой фотографии, и все домочадцы причастны к его приготовлению. Из поросенка, которого откармливали здесь же во дворе, получилось несколько блюд, в том числе ароматный «мьен сао» — рисовая лапша с кусками разного мяса, поджаренного в овощах, «кулао» — суп-ассорти, кипящий на столе в посудине, напоминающей самовар, «бань тинг» — ритуальный новогодний пирог из клейкого риса.

Но праздники кончаются, и наступает будничная жизнь, часть которой я и наблюдал, оказываясь невольным свидетелем, с балкона второго этажа...

... Нгок Лан, закончив утренний туалет, в тонкой и просторной белой пижаме вышла во двор, вымощенный кирпичной плиткой, и, присев на корточки, стала разжигать керосинку. Завтрак во Вьетнаме — дело серьезное. Здесь не ограничиваются чашкой кофе и парой бутербродов. Литровая пиала густой, острой, пряной лапши «фо» — надежный заряд на большую часть трудового дня. Рабочий день в государственных учреждениях начинается часа через три, а то и четыре после пробуждения людей, и они, пользуясь относительной утренней прохладой, успевают заняться домашними делами.

В разных концах двора засуетились люди из других семей, раздался визг проснувшихся малышей. Еще больше поседевшая Бать Тует вышла снимать с веревки белье. Во влажном ханойском воздухе оно сохнет долго, больше суток. А утюгами до недавнего времени пользоваться было как-то не принято. Благо, что в обычном вьетнамском обиходе нет ни простыней, ни наволочек, ни пододеяльников: их заменяет ночная пижама да циновка на жестком лежаке.

Скрипнула калитка — после утренней разминки вернулся сам Бинь. Он ушел на пенсию и стал заниматься общественной работой в районной организации старцев, или, выражаясь нашей терминологией, ветеранов. Каждое утро еще до рассвета он выходит на соседний сквер, который, как и другие зеленые уголки Ханоя, превращается в этот час в спортивную площадку. Утреннюю зарядку в том или ином виде делает большинство вьетнамцев. Кто-то бегает, кто-то отжимается, группами, в одиночку. Но интереснее всего наблюдать за стариками. Не такими, как Бинь, а совсем древними. Вот по скверу, опираясь на бамбуковую трость, ковыляет старец с редкой седой бородкой. Останавливается, ставит трость к дереву и начинает плавные, как в замедленной киносъемке, движения местной разновидности у-шу. Система упражнений унаследована от далеких предков, выполняется скрупулезно, добросовестно. Культ здоровья во Вьетнаме так же силен, как и культ семьи.

Один за другим из двора на улицу выруливают на своих велосипедах обитатели соседнего дома. Поехали на службу старшая дочь Биня и зять — в плетеных креслицах на багажниках восседают их малыши: по дороге завезут их в детский сад.

Нгок Лан — сумка через плечо — покатила в школу.
Жизнь продолжается.

Ханой

Александр Минеев | Фото автора

Просмотров: 4770