К старту большого плавания

01 сентября 1993 года, 00:00

К старту большого плавания

Диксон. 18 августа 1992 года. В пять утра пошел мелкий дождь. Ровно сутки без сна. Поднимаем весло вертикально — условный знак Доронину, начальнику отдела службы охраны моря, — мы готовы к выходу. Благодарим нашего диксонского покровителя за помощь и отталкиваем лодку.

Мы — это я и мой сын Саша. В четырнадцать лет он был участником экспедиции от истоков Лены до Тикси. Тогда, в год 125-летия журнала «Вокруг света», на четырехвесельной стеклопластиковой лодке «Пелла-фиорд» за 45 суток одолели мы с Сашей 4500 километров. На следующий год тоже на веслах прошли порожистую реку Онегу от устья до истока. В те дни испытаний я и «положил на него глаз». К тому же мы с Сашей хорошо сгреблись и психологически оказались совместимыми. К предстоящему походу он окреп, возмужал. Ему уже двадцать лет.

Через несколько минут мы уже вышли из гавани, и «МАХ-4» затрепала шустрая волна, как бы радуясь игрушке, подаренной судьбой.

Что думал в эти минуты Геннадий Михайлович, одиноко стоящий на пирсе в этот ранний утренний час? Избегая лишнего шума проводов, мы сознательно не назвали час отхода.

— Давай, штурман, слушай команду капитана,— говорю Саше. — Ко сну отходить! Часа через три-четыре разбужу на вахту.

План нашего пути через Енисейский залив при неблагоприятных ветрах был такой: спускаемся на юг более ста километров и проливом Овцына плывем на северную оконечность Гыданского полуострова, а на острове Олений пополняем запасы пресной воды.

Северный ветер в 4-5 баллов хорошо помогает. От берега держимся в пяти километрах: он сильно изрезан, и много мелких островов. Усталость последних двух месяцев титаническим грузом давит на душу, тело, разум. Впервые за многие годы путешествий вот так, без самого малого отдыха, сели за весла. Строительство лодки, ее перевозка, организационные хлопоты отняли уйму сил, а впереди основная задача — дорога длиною более двух тысяч километров по трем студеным северным морям.

Дождь сменился густым туманом. Штурман беззаботно спит, развалившись на ворохе одежды. Сказать, что в каюте тесно, значит не сказать ничего: вдвоем лежать можно только на боку. Теснота предполагалась заведомо, а вот что для двоих не будет хватать воздуха, об этом мы не подумали. Через час дышать стало просто нечем. На стоянке придется вентиляционные отверстия сверлить. К полудню туман стало поднимать, местами даже маленькие клочки неба открылись. Пришло время сыну сделать первые гребки в этом походе.

— Мастер,— кричит Саша мне,— зимовье и бухта для отстоя хорошая!

Можем часа на два встать — еду приготовим да в лодке немножко разберем, а то все завалено, вытянуться даже по-человечески нельзя.

— Подходи, разбудишь, когда еду приготовишь.

Вопросов больше не последовало: такой режимный прием практиковался у нас с ним в прошлых походах. Тогда он, еще совсем малый, греб перед ночью, варил ужин и будил меня. Ели, и я заступал на ночную вахту до утра.

Небо чистое, ветер резвится, солнце стоит высоко. Мы после короткого отдыха стали веселее. А может, тому причиной солнце, которого не видели десять дней. Когда-то древние греки выбили на стене храма Дианы в Эфесе следующие слова: «Только солнце своим лучистым светом дает жизнь».

За плавание 1992 года Евгений и Александр Смургисы по маршруту порт Диксон — Мурманск внесены в Книгу рекордов ГиннессаВ двадцати километрах южнее, на мысу Ефремов Камень, было добротное зимовье. Едва заметный маяк приближался с каждым часом. На моей вахте лодка зашла за мыс, в защищенную от ветра бухту — для нашего небольшого судна в самый раз. Было время полного прилива: лодку решили далеко не вытаскивать, а лишь хорошо привязать якорным концом к береговому плавнику. Планировалась многочасовая стоянка: будем отдыхать, праздновать, укладывать снаряжение по штатным местам. Очень важно, чтобы каждая вещь заняла уготованное ей место, и чтобы мы оба помнили, где она лежит. По горькому опыту знали, сколько труда нужно, чтобы в хаосе вещей выудить необходимый предмет, да еще при неспокойном море. Саша занялся приготовлением праздничного ужина: 19 августа. Наступил 54-й день моего рождения. Счастливый день: я еще в дороге, в пути, увлечен своим делом — живешь по большому счету. Здесь, на берегу самого сурового моря Северного Ледовитого океана, рядом со мной сын, по доброй воле вставший на путь испытаний и познания мира, в котором мы живем. Я первым делом достал маленькую ручную дрель и стал сверлить вентиляционные отверстия по бортику светового иллюминатора. Потом сделал на носу волноотбойник и тонкой доской нарастил борта открытой части лодки между каютами, тем самым уменьшив возможность попадания гребня волны в лодку. Нам предстояло плыть вдали от берегов, в штормовых морях, так как наш путь пролегал вдоль сильно изрезанной глубокими заливами береговой линии — Енисейский залив, Гыданская губа, Байдорацкая губа, Хайпудырская губа, Печорская губа, Чешская губа, Белое море.

— Па, иди, все готово,— кричит сын, стараясь пересилить шум ветра.

Время приближается к полуночи. Открываю дверь зимовья и встречаюсь с благодатным теплом очага, пробуждающими аппетит запахами пищи. На столе дымящийся красный борщ с олениной, жареный икряной омуль — дар диксонских рыбаков, лук, чеснок с липецкой земли, бутылка елецкой водки и другая снедь.

Выпили по рюмке водки, именно рюмке, сытно, спокойно, впервые за много дней, поели, поговорили.

Не мог припомнить — когда вот так, на суше, отмечал дома день рождения в кругу родных, близких. Но навечно в памяти остались два из них. 1978 год. Лодка «МАХ-4», загнанная льдом в Гыданскую губу, пересекает ее. Шторм. Кругом вздыбившаяся мутная вода с белой пеной и свист ветра... 1983 год. Тихий океан, Японское море. На западе едва просматривается темная полоса берега. Над головою полная, необычно яркая луна. Штиль, но море неспокойно — зыбь...

Утром к ветру опять добавился туман. Холодно. Первым делом иду смотреть лодку: северные моря — это сундук с сюрпризами. Все в порядке. Часа через три прилив поднимет ее, и можно будет продолжить путь дальше. Сутки при боковом ветре спускаемся на юг. Туман сменяется дождем, солнце, казалось, пропало навсегда.

На следующий день при попутном ветре выходим на гидробазовскую точку на острове Олений, позади первая преграда — Енисейский залив и пролив Овцына. Дмитрий Леонтьевич Овцын был начальником Обь-Енисейского отряда Великой Северной экспедиции. Этот настойчивый и волевой офицер три лета подряд безуспешно пытался пройти с Оби на Енисей и каждый раз возвращался, остановленный непроходимыми льдами. Наконец в августе 1737 года он вошел в Енисейский залив через пролив, отделяющий остров Сибирякова от Гыданского полуострова. Теперь этот пролив носит его имя. Успешное плавание Овцына развеяло бытовавшее со времен мангазейских воевод мнение об отсутствии морского хода из Оби в Енисей и имело большое значение для развития мореплавания в этом районе.

Низменный, едва поднимающийся из воды берег и несколько деревянных домов. Высаживаюсь с кормы на берег, а Саша отгребает с прибойной волны и бросает якорь. Иду к дизельной. Мотор работает, но помещение закрыто. Вижу жилой дом и направляюсь к нему. Брешет огромная овчарка, но никто не выходит. Дверь закрыта изнутри: должен же там кто-то быть. Долго барабанил, наконец появился хозяин. Как бы извиняясь: «Вот, дизелист ушел на охоту еще вчера, а до сих пор нет». Ничего не спрашивая, принес воды. Прогноз погоды не получают. Похоже, что он не совсем проснулся: не может осмыслить увиденное — откуда на пустынном острове, на котором, кроме работников базы, быть людей не должно, посторонний человек?

Возвратился на лодку с бурдюком пресной воды и сменил сына.

До следующей суши нас отделяло сто километров. Курс на мыс Маттесале, в Гыданский пролив. Полтора суток болтались в море на пронизывающем холодном ветру, прежде чем открылся берег. Я ждал его в определенное время и увидел там, где хотел,— запомнился этот возвышенный мыс еще с 1978 года, а вместе с ним и мель в проливе, на которой долго пришлось сидеть, ожидая прилива. Сколько, даже на моей памяти, насиделось спортивных мореплавателей на кошках Гыданских, Обских, Байдарацких, Гуляевских. К тому же они в стороне от судоходных путей,— на них можно бесславно закончить жизнь.

Нам повезло: до темноты, когда волочась, когда выгребая, выискивая проход между мелями, вырвались в Обскую губу. До мыса Послово всего семьдесят километров. Но, зная коварство прибрежных мелей, принимаем решение держать курс в пролив Малыгина на одноименный мыс северозападной части полуострова Ямал. Это удлиняет плавание до ближайшей суши еще на сто километров. Договорились со штурманом, что он гребет до тех пор, пока темнота не скроет берег,— это дает возможность править лодкой, не глядя на компас. Ночью его приходится подсвечивать фонарем, что не очень удобно.

— Вахта, вахта,— раздалось далеко за полночь.

Штурман значительно перевыполнил свою гребную норму. По разным бортам быстро производим смену. Первым делом нужно быстро адаптироваться к окружающей среде — каждый знает, как неприятно выходить из теплого дома в непогоду на улицу. А здесь на встречу с неспокойным морем, холодным, пронизывающим до костей ветром, сыростью. Куда ни посмотришь, не видно ни зги — пространство в никуда.

Утром, когда совсем рассвело, часто стала встречаться нерпа, чем дальше, тем больше — целые стада. Так много еще никогда видеть не приходилось. Делаем несколько промеров глубины, она быстро уменьшается. Восемь метров, пять, четыре, один, два, один — мы точно в средней части пролива Малыгина, отделяющего остров Белый от северной оконечности полуострова Ямал.

23 июля 1737-го боты, ведомые выдающимся российским штурманом-мореплавателем, педагогом Малыгиным Степаном Гавриловичем, «лейтенантом майорского рангу», достигли северной оконечности Ямала. В узком проливке, отделяющем остров от материка, в ожидании попутного ветра простояли две недели, и только 17 августа, подгоняемые поднявшимся северным ветром, легли курсом на Обскую губу. Пролив был назван именем своего открывателя. Составленная тогда по результатам экспедиции Малыгина «Меркаторская карта Северного океана с назначением берега от реки Печора до реки Оби» была выдающимся событием в истории отечественной картографии. Кроме того, это была первая карта полуострова Ямал. На этой карте море к востоку от пролива Югорский Шар впервые было названо Карским по имени реки, где зимовали в 1736 году суда экспедиции.

В самой узости, в западной части, ширина пролива Малыгина всего восемь километров. Его горловина напоминает рыболовную снасть — ветель или морду, в которую рыба свободно заходит, а выйти не может. Нам предстояло выйти из горла. Не попав в узость, мы могли оказаться или в заливе Паха острова Белый, или в заливе за мысом Головина, на северо-западной оконечности Ямала. Задача сложная: на морской карте берега горла обозначены песками, значит, могут быть едва видны. Бывало, и в спокойную погоду, при хорошей видимости в подобной картографической ситуации суша появлялась из-за горизонта едва ли за километр. Сейчас же при бугристом море и отвратительной видимости надеяться на ориентир по берегу было нельзя. Уповать оставалось на удачу.

Во второй половине дня по курсу обозначилась едва заметная черная точка. Она то закрывалась волной, то открывалась снова. Явно земля и похожа на остров. Есть островок на карте немного южнее мыса Головина. Приблизились к нему так же неожиданно, как появился и он. От него на северо-западе еще земля просматривается. Гребем к ней. Мели не дают приблизиться к берегу с небольшой, в несколько метров, возвышенностью, а очень хочется осмотреться. Определиться нужно было точно, ведь мы могли оказаться и на острове Белом. Часа два бесполезного болтания на прибойной волне притупили желание высадиться на берег сегодня. Шел отлив. Решили искать убежище за одной из песчаных кос, дожидаться прилива и рассвета. При большой воде подходить к берегу. На глубине 50 сантиметров отдали якорь. В полный отлив лодка сядет на грунт, и мы спокойно поспим.

Время от времени просыпаясь, стараюсь покачать лодку. Не всплыла ли? Лодка стояла на прежнем месте, а Саша крепко спал. Вода стремительно убегала — я ошибся в расчете времени прилива. Поднимаю сына. Быстро облачаемся в гидрокомбинезоны и волочим лодку на глубину.

С благодарностью вспоминаем Краснодарскую фирму «Кулик». Неожиданно перед новым 1992 годом получаю поздравительную открытку следующего содержания: «Евгений Павлович, еще в юношестве восхищался Вашими путешествиями, восхищаюсь и сегодня. Помимо катамаранов, мы делаем неплохие комбинезоны — напишите, что вы хотите, мы сделаем Вам для путешествия».

Предложение было очень кстати, комбинезоны для плавания в северных водах должны были быть обязательной частью снаряжения, и я ответил незамедлительно. Вскоре получаю посылку с запиской: «Евгению Смургису. Буду очень рад, если наша скромная помощь окажется полезной. Удачи в задуманном новом путешествии. Анатолий Кулик со товарищи». Подпись, печать. А внизу приписка: «Высылаю Вам три комбинезона — один запасной».

Если говорить о помощи и доброте людей, благодаря которым состоялось наше плавание, надо вспомнить и петрозаводский клуб «Полярный Одиссей», где мы строили лодку с мастером Сергеем Давыдовым; и Санкт-Петербург — экспериментальный завод спортивного судостроения, Виктора Алексеевича, который изготовил нам прекрасные весла; и начальника Беломоро-Онежского пароходства, который помог перебросить лодку на Диксон; и капитана «Волго-Балта» Виктора Ворошко, и портовиков... Вспоминали мы добрым словом и работников швейного объединения «Липчанка», которые сшили нам ярко-оранжевые костюмы... И многих, многих прекрасных людей, встречавшихся на нашем нелегком пути к Диксону и из Диксона к Мурманску.

С божьей помощью, намучившись, одолели всего двадцать километров и повернули на юг. До мыса Пайндте еще тридцать, но это уже совсем другая дорога — ровный, приглубый берег да ветер — наш союзник. К концу дня приблизились к маяку. Похоже, обитаем. Надо высаживаться — кончился газ. С северной стороны подойти близко не удается, опять мели. Южнее есть речка, но вряд ли в сумерках удастся найти устье. В темноте, не солоно хлебавши, возвратился к лодке. Что будешь делать, опять прочно сидим на песке. Попотев изрядно, оставляем безнадежное занятие, лучше сберечь силы и дождаться прилива. Утром на берегу показались строения, бытовые вагончики. Все очень похоже на полярную станцию. Два человека идут к берегу, у одного ружье за спиной. Приближаемся. Один, что в малице, наверное, ненец, поднял руки и делает какие-то знаки. Когда приблизились совсем близко, стало понятно, что жильем здесь не пахнет. Встретили нас два местных жителя. Один одет в национальные одежды, а другой — в полупальто, шапке-ушанке, коротких резиновых сапогах. Давали нам знак, что жилья здесь нет — полярная станция брошена. На вопрос, кто такие, ответили, что вольные охотники. Занимаются оленеводством, рыбалкой и охотой. И Крайний Север не миновал свежий ветер реформ — частники они. Стоят в тундре, километрах в пяти от моря. «А как с угодьями, кто делит?» — спрашиваю. «Да никто, тундра большая — всем хватит»,— отвечает тот, что в малице. На плече у него здоровенный топор необычной формы, что-то среднее между колуном и топором лесоруба. Такого видеть не приходилось.

— Откуда такой? — спрашиваю я.— Не надоело таскать?
— А тебе не надоело туда-сюда ездить? Топор же от деда достался, он его на фактории у поляка выменял за пушнину.
— Почему туда-сюда? — спрашиваю.
— Потому что видел тебя на Тадибе-Яха в 1978-м на такой же лодке, но без кают. И так же называлась. Шелты на Енисей. Год почему запомнился? Потому что лед тогда так из губы и не вышел, а такое бывает не часто. Вспомни восьмерку (вертолет МИ-8), мы тогда несколько раз летали смотреть: выберешься из губы или нет.

Действительно летал вертолет, а среди любопытных были и местные жители.

После короткого общения мы снова в море-океане. Безжалостно треплет наш маленький кораблик злая волна, беснуется ветер, мокрое небо придавило землю. Ничего кругом, что бы радовало глаз. Может, оттого и грустные думы о людях, с которыми только что говорили. Когда-то они жили среди нетронутой природы, могли сами обеспечить свою жизнь всем необходимым, знали много ремесел. Потом отношение пришлых сделало многих аборигенов иждивенцами. Еще недавно вертолет доставлял все необходимое в стойбища — продукты питания, одежду, мотонарты, собирал по стойбищам детей и отвозил в интернаты на учебу — был как бы воздушным оленем. Сейчас аборигены-частники предоставлены сами себе. Не могут платить за летный час вертолета пятьдесят и более тысяч рублей. Дети их познают грамоту дома, а отцы, достав дедовские топоры, вынуждены идти к газовикам, нефтяникам, буровикам и совершать бартерные сделки, а попросту — заниматься меном. Как и сотни лет назад, на грабительских для себя условиях, отдавая за бесценок иноземцам мясо, рыбу, пушнину...

Ранним утром 28 августа, едва рассвело, Саша завел лодку в устье реки Иондаяха. Тут есть все: сети на воде, две надувных и одна дюралевая лодка, плашкоут для доставки по мелководью грузов от морского судна на берег, работающая дизельная станция, два больших автокрана, бульдозеры, постройки и буровая вышка...

В дизельной двери открыты настежь, чтобы двигатель не перегревался, а людей нет. Ход в жилой комплекс закрыт изнутри. Стучим долго, но никто не открывает. Тогда стучим в окно. Появляется сонное лицо.

— Сейчас открою,— и исчезает.

Мы оказались в подбазе Карской нефтеразведочной экспедиции; это перевалочная площадка для грузов экспедиции, доставляемых морем. Здесь можно было послать о себе весть — на базе была рация и два радиста; нашелся газовый баллон, от которого можно было заправиться; были станки, инструменты, сушилка, баня парная. С момента старта прошло ровно десять суток, из которых лишь два дня без дождя и ни одного без ветра. Все вещи, кроме аварийных комплектов, хранящихся в герметичных целлофановых мешках, были сырыми. За кормой «МАХ-4» остались 600 километров пути. Надо было привести «перья» в порядок.

Встретивший нас дизелист — Магофуров Тахир Латфулович показал сушилку.

— Мужики, будете носить вещи, дверь закрывайте на засов. Сделать это можно и с наружной стороны. Вчера хотел выйти из комнаты, банку из-под тушенки в мусорку выбросить, дверь открыл.... А вместо мусорки в пасть медведя положил. Будто стоял за дверями и ждал. Вон ту дверь, убегая, вынес на горбу. Не пойму: как в коридор залез?

За завтраком познакомились со всей вахтой: уже знакомый Тахир, второй дизелист — Нужин Александр Николаевич, Вялков Андрей Борисович и Чащин Леонид Максимович — радисты, крановщик Лапиков Владимир Михайлович.

— А что, ребята, банька и у нас не плохая,— отреагировал Александр Нужин после моего рассказа о Колбинской бане Виктора Казакова,— можем истопить, часа через три будет готова. Когда еще вам придется?

Дело говорит — в ближайшую неделю бани явно не будет. Согласились.
— Идите скорее к окну,— зовет Тахир.

Совсем рядом с постройками прохаживался медведь.
Разговор в бане несколько сблизил нас. Мы стали лучше понимать друг друга. Когда потом все собрались за обедом, не очень разговорчивый крановщик поведал историю своего друга, поставившую последнюю точку в нашем споре-разговоре о смысле путешествий. К сожалению, не записал ни имени, ни фамилии друга.

— Случилось это лет восемь назад,— рассказывал он,— Стоял октябрь, холодно было. Друг мой в отпуск ушел, а отпуска у нас продолжительные. Жил я тогда в Харасавэе, он в Амдерме. За работой время идет незаметно. Пролетело шесть вахт, они у нас по пятнадцать суток. Время ему на работу выходить, а его все нет. Еще время прошло — нет друга. Слух долетел, что кто-то в губе утонул. В один из дней прилетела смена. Сел вертолет, от него толпа идет. Еще аборигенов нам не хватало, подумал я, глядя на человека в малице. Подходит ко мне и здоровается. Худющий — кожа да кости. В облике что-то знакомое есть, а узнать не могу. Узнал только по голосу.

Строил он несколько лет металлический катер. В последний отпуск закончил и решил на нем на работу приплыть. Снарядился и пошел. Губа всегда коварна, а в октябре особенно.

На середине губы его прихватило; перо руля разбило, а потом и движок отказал. Чтобы не замерзнуть, привязал себя к мачте. Сколько его болтало, известно только богу. Через какое-то время потерял сознание. Помнит лишь четыре момента... Первый раз очнулся, когда катер выбросило на берег Ямала. Отвязал себя и сошел на сушу. Потом вернулся, взял ружье с одним патроном. Снова вернулся, налил ведро солярки и вынес. На катере были одежда, пища, боеприпасы. Почему ничего не взял? Скорее всего находился в стрессовом, полусознательном состоянии. Понимал же, что без тепла в ту пору в тундре не выжить, потому и солярки налил. Сколько шел с ведром по тундре, не знает. Очнулся — сидит на кочке, рядом ведро с соляркой, а перед ним в нескольких метрах халей (крупная чайка). Выстрелил. Когда снова очнулся, догорала солярка, перед ним куча перьев — нет халея. Четвертый раз очнулся на нартах — подобрали его ненцы. Вот такая история.

Поведав о своем приключении, он сказал: «Все равно построю катер и пройду на нем за одну навигацию от Амдермы до Берингова пролива. Тогда буду чувствовать себя человеком».

Хозяева задарили нас рыбой. Каждый из своих запасов доставал по нескольку отборных омулей и отдавал нам: «Берите, ловить вам некогда». Дар принимали без сопротивления: рыбу действительно никогда не ловили, а различные снасти, в том числе и сеть, возили как аварийное снаряжение на случай кризиса с продуктами. Рыбу получили — малосольную, соленую, копченую, не доставало только свежей. Каждый из вахтовиков имел на реке свои сети и заготавливал рыбу домой.

Берег всего в трехстах метрах. Мы с Сашей пошли лодку готовить к отплытию, а хозяева базы, спустя некоторое время, подъехали на большегрузном кране. Укрывшись от ветра в кабине крана, стоящего у самой кромки берегового обрыва, они стали наблюдать за нашими сборами. Все готово. Собираемся у лодки и делаем несколько памятных снимков.

— Мужики, закончите поход, обязательно сообщите. Если бы не виделись — то спали б спокойно... Не по Бродвею прогуливаетесь. С Богом,— напутствует Тахир.

Осторожно обходя сети, Саша правит «МАХ-4» в море. Удаляемся на километр от берега и ложимся курсом на юг. Кран долго стоит неподвижно, потом разворачивается и уходит на базу...

От полярной станции «Моржовая» до Амдермы по прямой 300 километров. Этот участок открытого моря казался нам самым сложным. Опасность представляли западные и южные ветры: подуют они — долго придется болтаться в безвестности. Тридцать километров до мыса Бурун тянется берег по нужному нам курсу. Это удобно: курс лодки можно держать по береговым огням. Два-три часа придется подсвечивать компас, а там рассветет.

Новый день расшевелил ветер и пригнал туман. Берегов не видно, кругом одна вода...

К концу третьих суток по воде потянулся мазутный след шириною в 30 — 50 метров. Наверное, какое-то судно спустило подсланевые воды?

— Смотри, берег, явно берег,— показывает за мою спину Саша.

Миража быть не могло — это был берег. По нашему курсу над горизонтом, на небольшом расстоянии друг от друга едва возвышались два маленьких островка. В том месте, куда мы стремились, на карте островов не указано. Но мы не расстраивались, острова могли быть береговыми возвышенностями материка.

— Сегодня может случиться праздник,— говорю сыну. — Впервые в истории мирового мореплавания гребная лодка пересечет с востока на запад все Карское море, и ты в этом участник.

Но не хотело море отпускать нас. Побежала рябь по воде, зашевелился ветер. Пропало солнце. По воде заскакали белые барашки. Принимаем штормовую готовность. Несколько часов ведем лодку галсами, подрезая волну. Медленно, но приближаемся к суше. До нее километров двадцать. Быстро опускаются сумерки, в темноте загораются огни поселка. Их много, так много, что, кроме как поселку Амдерма, никому принадлежать они не могут.

Третьего сентября пришли в Амдерму. Здесь нам предстояли те же заботы, что и в любом населенном пункте: закупка продуктов, осмотр снаряжения, лодки, сушка одежды и, конечно же, общение с людьми. На следующий день мы уже снялись и взяли курс на Югорский Шар. Пока стояли в Амдерме, погода была хорошая, солнечная, продолжили путь — испортилась. Небо заволокли тучи, стемнело. Ориентируемся по взлетно-посадочной аэродромной полосе. Когда ее огни кончились, прицепились к огню маяка на южной оконечности острова Местный. К полуночи уже дул умеренный северо-запад. Мы вышли из пролива и гребли на маяк мыса Тонкий. Свет его то горел ярко, то тускнел, то исчезал совсем. Через полчаса кругом одна сырость, огней нет, видимость нулевая. Минут тридцать еще гребли по компасу, приближаясь к берегу. Отдали якорь и стали дожидаться видимости: полярная станция была в пятнадцати километрах, а начало пролива в десяти. Ширина его горла всего шесть километров. Без видимых ориентиров могли оказаться на острове Вайгач и не найти станцию. Рассветает, видимости нет. Компасным курсом приближаемся к берегу до тех пор, пока он не стал виден. Открылся всего за сто метров. Так и ползем вдоль него, огибая все заливы. Исчезает из видимости земля, подворачиваем лодку до тех пор, пока не увидим снова. Через два часа держим устойчивый курс к югу — мы входим в пролив Югорский Шар. Теперь можно сказать — гребная лодка впервые пересекла самое протяженное и суровое море Северного Ледовитого океана.

...Многочисленные экспедиции XVII века, организованные с целью поиска путей на Восток и в Китай, оканчивались неудачно. Большинство мореплавателей или не могли пройти далее Вайгача, или, проникнув до Ямала, поспешно возвращались. Плавания считались опасным делом, и найти желающих сопровождать экспедиции, хотя бы до Печоры, было нелегко.

Первая попытка организовать экспедиции к устьям сибирских рек относится к 1712-1713 годам, когда кто-то из пустозерских или мезенских купцов достиг северной оконечности полуострова Ямал. О другой попытке сообщил в декабре 1721 года французский посол Кампредон. По его словам, Петр I направил экспедицию из Архангельска в устье Оби и Тазовскую губу. Однако о судьбе судов ничего не было известно.

10 июля 1734-го из Архангельска на Восток вышли два коча — «Обь» и «Экспедицией». У острова Долгий кочи экспедиции видел помор Василий Дорофеев (отец М.В.Ломоносова), который 3 сентября, по приходе в Архангельск, сообщил об этом Конторе над портом. 25 июля суда вошли в пролив Югорский Шар. В тот год кочи не смогли обогнуть полуостров Ямал и возвратились на зимовку в устье Печоры. Неудачи преследовали отряд и в 1735 году. Пролив Югорский Шар был забит льдом, и выход в Карское море задержался до конца июля: «И так были в том Шаре ото льдов утеснены, что принуждены стоять на мелях и день и ночь, разными способами от оных отбиваться и едва могли спастись». С трудом пробивался отряд на северо-восток. Борясь с ветром, коч «Экспедицион» достиг широты 73 градуса 11 минут, а коч «Обь» — 73 градуса 4 минуты; затем оба повернули назад. Зимовали суда опять в устье Печоры.

Таким образом, за два года плаваний отряд не достиг устья Оби. Адмиралтейств-коллегия, не сделав упрека за неудачи, постановила, что «без окончания по инструкции в совершенстве, оной экспедиции возвращение оттуда командою не будет». Новым начальником был назначен Степан Гаврилович Малыгин.

Помня о неудачах Муравьева и Павлова, Малыгин стремился поскорее пройти самое трудное место маршрута — Югорский Шар, чтобы остаться на зимовку за проливом. О том же говорилось и в инструкции Адмиралтейств-коллегий: «... ежели за какою крайнею невозможностью в одно лето оной экспедиции в окончание привесть будет невозможно, то для зимования обыскивать пристойного и безопасного места, не отдаляясь оттуда, где способнее изобретено будет; и в том с общего с прочими офицерами рассудения поступать...»

11 августа 1736 года в проливе Югорский Шар, забитом сплошными льдами, Малыгин отправил коч «Обь» под командой Сухотина в Архангельск, а сам перешел на другое судно. Дальнейшее плавание продолжили лишь через двадцать дней, как только подул южный ветер, отогнавший от берега льды. Но уже 14 сентября лед снова остановил продвижение. Намеченная зимовка в устье реки Моржовки срывалась, и отряд вынужден был войти в реку Кара, подняться по ней 60 верст и там зазимовать. В память о той зимовке море к востоку от пролива Югорский Шар было названо Карским по имени реки. И лишь в навигацию 1737 года прошли в Обскую губу...

Обо всем этом я вспомнил так, для сравнения: гребное судно «МАХ-4» участок более чем в 1000 километров, на котором долгое время «ломались копья», прошло за одну навигацию за 19 суток...

Неприветливо встречает Баренцево море. Холодный, уже северный ветер с проливным дождем заставляет интенсивно трудиться, но тепло не приходит. Давно сняты промокшие костюмы «липчанки», не спасают и гидрокомбинезоны Кулика. Воду отчерпывать приходится уже через полчаса — лодка принимает ее и снизу и сверху. Все батарейки испортились от сырости, подсвечивать компас нечем.

И тем не менее надо было вести дневник. Дни настолько похожи один на другой, что если не записывать, то через день все это сольется в одну нескончаемую борьбу со штормами и течениями, приливами, отливами и мелями...

7 сентября, ноль часов. Под прикрытием скалы развожу огонь, благо бересты и смоляка в достатке. Стаскиваю береговой плавник. Через час огонь набирает такую силу, что дождь испаряется, не долетая до земли. Делаю вешела и сушу на них одежду. Трое, четверо суток сушиться будет негде. Предстоит далеко от берега обходить коварную, мелководную Печорскую губу и Гуляевские кошки. От места нашей остановки до мыса Русский Заворот одноименного полуострова 240 километров.

Курс 215 градусов, учитывая магнитную поправку — это 240. Идем на северную оконечность острова Долгий, пройдем между ним и островом Матвеева...

8 сентября, 2 часа ночи. Просыпаюсь от того, что бок лежит в воде. Тут же шарю рукой — в каюте сантиметров пятнадцать воды. Потоки ее низвергаются с неба под раскаты грома и сполохи молнии — гроза. Явление очень редкое в северных широтах, тем более в это время...

9 сентября. Едва рассвело, штурман вылез на гребную вахту. Курс на Болынеземельскую тундру. Ветер северовосточный 6-11 метров в секунду — это для нас благоприятные условия плавания.

К вечеру добрались до поселка Варендей. На его траверзе стоял теплоход «Валдайлес», всего в полутора-двух километрах от поселка.

— На чай будут приглашать, подойдем? — спрашиваю сына.
— Если закуска к чаю будет, тогда подойдем...

10 сентября. Едва рассвело, миновали западную оконечность острова Песякова. Бывший рядом берег сразу оказался в 25 километрах — мы в Печорском море. В сущности, это обширный залив, отделенный от Баренцева моря очень незначительными глубинами и цепью островов Гуляевские кошки. Участок, который сейчас предстояло пройти — 120 километров через море до мыса Русский Заворот, представлялся, пожалуй, самым сложным на оставшемся пути. Плыть южнее островов — можно угодить в 40-километровую Кузнецкую губу и потом возвращаться, огибая полуостров Русский Заворот, а это значит напрасно грести 80 километров; идти через острова — оказаться на мелях,— на карте показаны глубины в тридцать-сорок сантиметров и пески, обнажающиеся при отливах,— и сидеть долго; выбрать путь севернее — при усилении ветра быть унесенным в открытое море и надолго оказаться вдали от земли. Принимаю соломоново решение: грести на юг против ветра к мысу Черная лопатка — 25 километров, а потом по ветру, под острым углом, пересекать цепь островов ближе к мысу Русский Заворот. Удаляться в море и идти курсом на юго-запад к Тиманскому берегу.

13 сентября. Второй день гребем в тумане, ориентируясь на компас. После полудня стали приближаться к берегу: в тумане можно проплыть мимо поселка. Вот и первые дома. Их много — раньше здесь были большое рыбацкое хозяйство и метеостанция. Теперь почти все брошено. На берегу пасется несколько коней. Вот неожиданность. Впрочем, здесь, на 68-м градусе и 35 минутах северной широты, для лошадей уже вполне хватает летом травки...

15 сентября. К середине дня стали встречаться утки. Летят с севера на юг. Вероятнее всего, проходим траверз острова Колгуев и вот-вот выйдем из пролива Поморский. Гребется тяжело — явное встречное течение. Все хорошо, лишь бы не было западных ветров. Очень досаждает сырость — все вещи насыщены влагой. При первой возможности сделаем капитальную остановку и высушим все... Ночь на шестнадцатое сентября порадовала нас фосфоресцирующим морем. На севере это вижу впервые. Теплое течение Гольфстрим изменило биологический режим моря — появились микроорганизмы, свойственные теплым морям. Время сдвинулось на месяц, к зиме, а здесь теплее, чем в августе на Диксоне...

18 сентября. Как только шкала компаса стала хорошо различима, повернули к югу — компасный курс 180 градусов. Истинный, с магнитной поправкой,— 198. Интересно, куда угодим после пяти суток слепого «полета»...

20 сентября. Опять туман. Ветер зашел немного с востока. Берег сильно повернул к северу. Наконец открылся маяк, а ниже — постройки, есть даже двухэтажные. У берега торчит корма затонувшего судна. Очень неудобное место для высадки. Забираю газовый баллон, переходник, документы и карабкаюсь на крутой берег. Как и все, виденное ранее,— поселок в запустении, многие дома брошены...

Прогноз погоды на метеостанции узнать не удалось — не получают. Отвалили. Умеренный ветер поднимал небольшую волну, бегущую уже с северо-востока. Такой ветер нас устраивал. Не изменится — 200 километров до Черного Мыса одолеем за полутора суток. Прицепились кормой к маяку и дали ход через Белое море к земле Кольского полуострова...

Юго-западный ветер крепчает. Лодка начинает плясать. Подрезаем волну левым бортом. При таком галсе трудно держать курс. Днем грести становится бессмысленно. Впереди полная неизвестность. Как не вспомнить в такую погоду многовековой опыт поморов, записавших в своих книгах-лоциях такие слова: «Летом и осенью наибольшую непогоду в Белом море разводит ветер-полуночник. Из океана ударит в горловину, что в трубу, вырвется, катит взводень...» Но одно дело читать эти строки в тиши городской библиотеки и совсем другое — испытать на себе его напор, когда под тобой тоненькая дощечка, а не стальной корпус современного судна с загнанными вовнутрь тысячами лошадиных сил двигателя, послушного человеческой воле. Отдаем плавучий якорь и ложимся в дрейф. Сколько он продлится, как далеко отнесет от суши? Погода совсем портится, ветер срывается в шквал, идет дождь. Время от времени один из нас — дежурный опускает руку под пайол в каюте и определяет уровень воды. В одну такую мою вахту обнаружил, что прорезиненный бурдюк с водой сильно похудел. Ползая туда-сюда по лодке, повредили его. Оставшаяся вода не заполнила и литровую кружку. Второй раз в сложных условиях остаемся без воды. Резерв — семь солдатских фляжек. Стараюсь в открытой части лодки собрать на пленку дождевую воду. Ничего не получается — забортная наполняет пленку быстрее небесной. Все чаще и чаще приходится покидать каюту, когда очередной гребень яростной волны срывается в лодку. Все более назойлива в голове мысль о крепости нашей лодки — не развалится ли?

Из памяти никак не выходят слова автора «Писем русского путешественника» Николая Михайловича Карамзина, сказанные почти двести лет назад: «Друзья мои! Чтобы живо чувствовать всю дерзость человеческого духа, надобно быть в открытом море, когда одна тоненькая дощечка отделяет нас от блаженной смерти».

Утро следующего дня не принесло надежды — бушующее море, прохудившееся небо и мгла тумана объединились против человека, стараясь раздавить его, уничтожить.

Ночью море успокоилось на какое-то время и подул слабый северо-восточный ветер. Гребную вахту установили по часу — нужно продуктивно использовать каждый миг попутного ветра. Может быть, прошедшие сутки были последним испытанием. Постепенно мысль о возможной катастрофе сменили раздумья о том, какая польза обществу от того, что будет покорена очередная вершина или взят ранее неприступный рубеж. Очень верно, пожалуй, ответил президент французской федерации альпинизма Люсьен Деви: «В борьбе с вершиной, в стремлении к необъятному человек побеждает, обретает и утверждает самого себя. В крайнем напряжении борьбы, на грани смерти Вселенная исчезает, оканчивается рядом с нами. Пространство, время, страх, страдания более не существуют. И тогда все может оказаться доступным. Как на гребне волны, когда во время яростного шторма внезапно воцаряется в нас странное, великое спокойствие. Это не душевная опустошенность — наоборот, это жар души, ее порыв и стремление. И тогда мы с уверенностью осознаем, что в нас есть нечто несокрушимое, сила, перед которой ничто не угасает. В невероятных страданиях открываются бесценные сокровища...»

25-26 сентября ветер попутный, северо-восточный. Надо торопиться. Уже смеркалось, когда на горизонте обозначилась темная линия земли. Гребли всю ночь и рассвет прихватили.

Пройдя через Харловы острова, повернули на север вдоль Кольского берега.

И вот 20 сентября 1992 года. В 23 часа по московскому времени на страницу дневника ложится последняя запись: «МАХ-4» причалила к морскому пассажирскому вокзалу города Мурманска».

Впервые в мировой истории мореплавания был осуществлен проход на гребной лодке от порта Диксон до порта Мурманск.

Евгений Смургис | Фото Льва Федосеева

Рубрика: Via est vita
Просмотров: 5976