Гарри Гудини — покоритель оков

01 августа 1993 года, 00:00

Гарри Гудини — покоритель оков

Однажды вечером, когда Гудини собирался уходить из музыкального театра Миннеаполиса, к нему приблизился холеный незнакомец, судя по всему, важная шишка. Он похвалил Гарри и Бесс и — о чудо! — пригласил их на ужин.

Когда они сели, Гудини, немного освоившись в обществе своего благовоспитанного поклонника, спросил: «Как вы находите номер с шелком и голубями? Неплохой, не правда ли? Никто никогда не догадывался, откуда берутся голуби. Это сводит всех с ума».

«По-моему, вы просто держите их в карманах»,— заметил незнакомец.

Гудини рассвирепел, хоть и не желал этого. «Эй, минуточку...» — начал было он, но незнакомец оборвал его: «А что касается вашей игры, то она просто ужасна!»

Король наручников от ярости лишился дара речи.

«Это не значит, что вы не стараетесь,— продолжал любезный незнакомец.— Но в ваших номерах нет последовательности, трюки не вытекают один из другого. Вы просто устраиваете винегрет. Мне понравились две вещи — приглашение надеть на вас наручники, если они найдутся у зрителей, а также номер, который вы делаете в паре с женой. Это очень профессиональная работа. Я хотел бы, чтобы вы работали у меня, показывая только эти номера».

«Работать у вас?» — Гудини осознал, что этот холеный незнакомец имеет отношение к цирку. Вся его дерзость испарилась.

«Я... я не уверен, что расслышал ваше имя», — нерешительно проговорил он.

«Естественно, сынок. Я его и не называл. Меня зовут Мартин Бек. Я из цирка «Орфей».

Гудини на какое-то мгновение лишился дара речи.

Бек был королем шоу-бизнеса в западных штатах. «Орфей» — огромное зрелищное предприятие — имел целый ряд филиалов в городах на побережье. Кроме того, Бек жил по принципу: «Хочешь иметь — плати!» По сравнению с крохоборами, с которыми Гарри и Бесс вынуждены были годами иметь дело, он казался чуть ли не божеством. Более того, Бек был генератором идей в шоу-бизнесе.

«Когда я сказал, что ваша игра была ужасна,— добродушно объяснил он,— я просто не стал щадить ваших чувств. Слишком много навалено — и в короткий отрезок времени. Я хочу, чтобы вы ограничили себя двумя трюками,— тем, что с наручниками, и заключительным фокусом». И он обрисовал молодому иллюзионисту композицию номера. «Я дам вам семьдесят долларов, а если вы понравитесь публике, увеличу оплату»,— добавил Мартин Бек.

Они начинали выступать в Сан-Франциско в первых числах июня. Когда Гудини садились в поезд, у них оставалось всего пять долларов. Для пассажиров со скромным запасом провизии проводник готовил на небольшой плитке легкую закуску и кофе. Но этого не всегда хватало, и Гудини питались скудно, пока не доехали до Альбукерке. Там они должны были простоять пару часов, и Гарри, как всегда неутомимый, сошел с поезда размять ноги. Бесс осталась в вагоне, изнемогая от жары.

Поезд стал набирать скорость, и Бесс уже начала тревожиться, когда появился Гарри, неся большой сверток. Он проходил мимо игорного дома, вошел туда с тремя долларами, а вышел с сорока пятью. В свертке было мороженое, которым он принялся угощать пассажиров.

В этот день судьба его сделала резкий зигзаг. Ему больше никогда не придется выступать в дешевых театрах.

Требование Мартина Бека оставить карты, шелк, голубей и сосредоточиться на наручниках и заключительном трюке (который, по настоянию Бека, был назван «Исчезновение») поразило Гудини не меньше, чем предложение семидесяти долларов в неделю. Что это за фокусник без карт, платков и голубей?

Бек делал ставку на новизну их представления. Театры восточных штатов подозрительно относились к совершенно новым номерам, за исключением тех, что приобрели известность за рубежом. Они ориентировались на семейную аудиторию, на зрителей, приходивших каждую неделю и предпочитавших старых любимцев, которые выступали с уже знакомыми программами. Но на Западе жили люди с авантюристической жилкой. Они аплодировали даже после совершенно незнакомого номера, если он им нравился, и освистывали, если не нравился. Мартин Бек был уверен, что им придется по душе исполненный напряжения номер, во время которого сильный молодой человек с обаятельной улыбкой предлагает публике так сковать его, чтобы он не мог освободиться.

Работая с Беком, Гудини решил, что надо избегать незнакомого ему инвентаря (при воспоминании о вероломстве сержанта Уолдрона с заклинившимися наручниками его все еще бросало в дрожь). В западных городах могли существовать наручники, о которых Гарри даже никогда не слышал и для которых у него не было подходящих ключей или отмычек. Он должен быть осторожен, он должен думать о себе и о Бесс...

Гарри нашел один верный способ прикарманить наручники. Он с обаятельной улыбкой спрашивал публику: «Если я освобожусь, могу я сохранить их как сувенир?» Публика обычно соглашалась, и владелец, не желая прослыть сквалыгой, вынужден был отвечать «да». Таким образом Гарри приобрел множество пар стандартных наручников. Иногда ему приходилось, сидя в шкафу, обрабатывать наручники напильником, если заедал замок. Потом резким рывком он открывал наручники и выдавал пару других наручников за те, которые на него надевали.

Скоро Гудини понял, что предложение надеть на него наручники, имеющиеся в зале, далеко не всегда дает результат. Мало кто из зрителей носит эту штуковину в кармане или на поясе. Поэтому Гарри подсаживал в зал двух-трех человек с наручниками, дабы придать номеру динамизм.

Ключи, которыми он пользовался, Гарри прятал в самых разных местах. Он обнаружил, что ключи, если их немного подпилить, подходят ко многим наручникам и кандалам. Это позволило сократить число ключей и отмычек.

В коллекции Сиднея Раднеа в Холионе хранится небольшой темно-красный металлический чемодан, на котором белой краской выведено: «Гудини». А внутри чемодана — чудеса: коллекция отмычек и ключей самых невероятных видов. Там есть небольшие тиски, которые прикрепляются к ноге и используются для изготовления нового ключа или для переделки старого. Там есть ключи, ушки которых обернуты ватой, чтобы поворачивать их зубами. Одно устройство было снабжено деревянным зубчатым колесиком, которое вращалось при прокатывании его по замшевому днищу ящика и использовалось для отвинчивания стопоров с английских наручников модели № 8. Другой типичный инструмент из коллекции Гудини — ключ с двойным секретом, возможно, сделанный для того, чтобы отпирать двери камер и дверь коридора одного и того же здания.

Некоторые связки ключей пристегивались английскими булавками. Другие хранились в небольших кошельках. Очень немногие были снабжены ярлыками и этикетками — Гудини знал свои ключи на ощупь и по памяти.

Неизбежно возникает вопрос: как Гудини, сидя в ящике, с кандалами на руках и на ногах, с парой наручников, всегда находил нужный ключ? И как он пользовался им?

Иногда Гарри прятал ключи под ковром или за драпировкой ящика. Впоследствии, когда он достаточно разбогател, чтобы нанять постоянного надежного помощника, ключи наверняка передавались через трубу, которая шла к задней стенке ящика и, разумеется, была невидима публике.

Гудини быстро понял, что чем более громоздкими и тяжелыми кажутся цепи и кандалы, тем проще работать с ними на сцене. По мнению зрителей, труднее всего было снять наручники, кандалы и множество цепей с висячими замками, плотно обвивающих фокусника. Очевидная тяжесть и прочность цепей, зловеще переливавшихся в свете рампы, помогала достичь сильного зрительного эффекта. Зрители недоумевали, как же он освободился? А это было не так уж трудно. В отличие от кандалов цепи можно было снять, не открывая замок. Если артист напрягает живот и расправляет плечи перед тем, как его обвяжут длинной цепью, а потом расслабляется, то может высвободиться при помощи крючков, имеющихся в ящике.

Существовал и другой способ — простой, но очень остроумный. Гарри научился ему у силовых жонглеров. Можно было, хоть и с посторонней помощью, разорвать цепи, напрягая пресс.

Перед спектаклем край цепи вставлялся в тиски, и надо было расшатать соединения при помощи плоскогубцев. Тогда при чуть большем натяжении металлическое звено ломалось, ибо сталь была «усталой».

Возможно, потому, что висячие замки были хорошо знакомы Гарри, номера с ними почти всегда имели успех. Публике казалось, что огромный замок на цепи — дело безнадежное, однако в действительности с ним было проще всего.

Торговцы реквизитом иллюзионистов долгое время продавали «спиритические» замки — так торговцы называли замки, переделанные из стандартных висячих замков. Их можно было открыть наточенной монеткой или даже тонкой проволокой, вставив ее в незаметное отверстие. Несмотря на такие приспособления, Гудини приходилось нелегко. Овладение его искусством требовало многих лет учебы, труда, досконального ознакомления со всеми видами ручных кандалов, блестящей способности ориентироваться в непредвиденных обстоятельствах и исключительной ловкости, решительности и выдержки, не говоря уж о силе и выносливости.

14 сентября 1899 года появилась интересная заметка в сент-луисской «Диспатч». В ней сообщалось, что молодой эстрадный артист, дающий представления в этом городе, намерен прыгнуть в кандалах с моста Ид. Больше никаких сообщений об этом прыжке нет, так что, вероятно, в последний момент полиция помешала Гарри. Но прыжок все-таки состоялся. Правда, гораздо позже и в другой стране.

Контракт с «Орфеем» прервался осенью 1899 года, и Гудини опять остались без постоянной работы. Гарри был уверен, что после триумфа на Западе восточные театры будут домогаться его услуг. Но там, как выяснилось, никто не нуждался ни в трюках с освобождением, ни в его фокусах. По мнению Гудини, его программа была в диковинку на Востоке, где зрелищные учреждения имели стойкие традиции, а их директора отличались непроходимой тупостью и не могли оценить ее.

Год, который начался в Чикаго с постыдного распиливания сломанных наручников в «Коль и Миддилтон», окончился крушением надежд, не столько драматичным, сколько унизительным. Лучшее, чего Гарри удалось добиться, — это работа в течение недели то в одном месте, то в другом, в дешевых балаганах и за мизерный гонорар. Он надеялся, что с наступлением нового столетия его жизнь изменится. Причем Гарри в это время потерпел еще одно унизительное поражение. Кто-нибудь другой отнесся бы к нему просто как к розыгрышу, но Гудини с его ранимой душой воспринял этот удар как возмутительное покушение на его достоинство.

В вестибюле отеля «Савой» в Канзас-Сити какой-то коммивояжер по имени Уилкинс заявил, что «сумеет запереть того парня, который сбрасывает наручники». Он подсмотрел, как Гудини зашел в телефонную будку, которая по размеру была чуть больше уборной и имела замок на двери. Чтобы позвонить, нужно было сначала дать пятицентовую монету клерку, который открывал дверь своим ключом.

Пока артист звонил, коммивояжер стащил со стола ключ и запер будку.

Стук, топот и вопли, которые издавал попавший в западню Гарри, были ужасны. Проказник Уилкинс успел смыться еще до того, как его сообщник наконец «нашел» ключ и выпустил Гарри. Гудини побежал искать злодея и скорее всего изувечил бы его, чтобы отвести душу. Но не поймал.

Гарри впал в самую черную хандру. Как и в Чикаго, он был уверен, что его карьера погибла, что он стал посмешищем всей Америки и никогда больше не решится показаться перед публикой. Бесс тактично дала ему понять, что никакого несчастья не произошло. Кого, в конце концов, волнует, что коммивояжер запер артиста эстрады в телефонной будке?

Кстати, такой конфуз Гарри суждено было пережить еще раз много лет спустя. На пирушке фокусников коллеги заперли всемирно известного мастера освобождений в... платном туалете. И эффект был тот же: необузданный гнев великого артиста, повергший всех в испуг.

Человек, создавший о себе легенду, должен быть в любое время готов к тому, что она подвергнется проверке на прочность. Гудини стал осмотрительным и осторожным. И дал всем понять, что желающие сыграть с ним злую шутку могут ждать неприятностей, причем не просто словесной отповеди или щелчка по носу, а настойчивого и изнурительного преследования. Да и вряд ли он мог поступить иначе: артисты эстрады были завзятыми шутниками.

Гудини также позаботился о том, чтобы иметь при себе небольшое приспособление, которое на первый взгляд походило на перочинный ножик. Но лезвия в нем заменяли отмычки, которые подходили к большинству замков.

И все мрачные дни на рубеже веков Гарри непрестанно убеждал себя: «Я — Гудини. Я велик. Я известен. Я на пути к богатству и всемирной славе». Очевидно, простое честолюбие переросло в навязчивую идею. Эта одержимость не покидала его, даже когда он стал богатым, знаменитым и всемирно известным, она преследовала его до самой смерти.

Наступление весны внесло новую надежду в самые отчаявшиеся сердца, даже в сердца артистов эстрады. Весна 1900 года не была исключением. Несколько американцев устремились в страны Старого Света в поисках славы. Говард Торстон, карточный фокусник, поплыл в Европу выступать в мюзик-холлах. И Гарри с Бесс после долгих ночных бесед тоже решились на этот шаг.

Это было время расцвета популярности европейской индустрии развлечений, такого расцвета, что театральные газеты помещали осторожные объявления: «Зарубежные наклейки на чемоданах введут в заблуждение ваших друзей, придав вам облик бывалых гастролеров». Но не только на друзей хотели произвести впечатление артисты эстрады. Их основной целью были театральные импресарио.

Гудини было двадцать шесть лет. Они с Бесс едва наскребли денег, чтобы прожить неделю на корабле и пересечь океан. Единственным их достоянием была надежда — безграничная надежда и уверенность в том, что Гарри Гудини гений, для которого нет никаких преград.

30 мая 1900 года весь клан Вейссов, включая плачущую мать, отчаянно маша платками, провожали супружескую пару, устремившуюся в рискованное предприятие. Неприятности Гудини начались, едва судно миновало песчаную косу: Гарри уже довелось познать морскую болезнь и вызванные ею ночные кошмары. Настал миг, когда он настолько обезумел, что Бесс пришлось привязать его к койке. А когда он заявил, что хочет выброситься за борт и прекратить эту агонию, она надела на него спасательный жилет.

Худо-бедно добравшись до Лондона, Гарри разыскал рекламное агентство и явился туда со своим альбомом газетных вырезок — летописью его подвигов в полицейских участках. Британцы проявили равнодушие. Они не верили газетам янки, в которых за взятку можно было напечатать что угодно. Когда же Гарри вытащил письма, подписанные шефами полиции американских городов, британские журналисты вспомнили о «хорошо известной продажности американской полиции».

В одном отношении Гарри допустил ошибку: с типично американской прямолинейностью показывая товар лицом, он заявил, что обладает «необыкновенной властью над наручниками и замками любых конструкций». Агенты еще не забыли братьев Давенпорт, дерзких янки предыдущего поколения, которые тоже заявляли, будто обладают сверхчеловеческими возможностями.

Гудини нуждался в импресарио. У него их еще ни разу не было, а ему нужен был кто-нибудь, кто занимался бы рекламой,— британцы очень не любили людей, рекламирующих себя самих, особенно американцев.

Согласно старому правилу шоумена, гласившему, что всякая неудача в конце концов оборачивается успехом, судьба свела Гудини с англичанином по имени Гарри Дэй.

Помимо того, что Дэй был очень молод, даже моложе, чем сам Гудини, у него не было предрассудков против американцев. Новичок в мире шоу-бизнеса, он не страдал недостатком воображения, которое так необходимо в рекламном деле. Более того, он восхищался мужеством и людьми, обладавшими им. В этом нахальном молодом янки, страдающем одышкой, он чувствовал потенциальную знаменитость. Дэй никогда не жалел о том, что взвалил на себя такой груз: всего через несколько лет он и Гудини стали партнерами в «Кроч Эмпайртеатре» и других предприятиях.

В начале столетия лондонская «Алгамбра» была Меккой для артистов разных жанров. Ее директор, Дандэс Слэйтер, потакая молодому Гарри Дэю, дал неизвестному американскому артисту неделю испытательного срока.

Трюк с наручниками был не нов для английской публики. Однако Слэйтера привлекло то, что Гудини приглашал кого-нибудь из зрителей выйти на сцену с собственными наручниками. Слэйтер сказал артисту: «Если вы сумеете улизнуть из Скотленд-Ярда, молодой человек, возможно, я возьму вас на две недели».— «Что ж, идемте туда, не откладывая»,— ответил Гарри, и Слэйтер согласился.

Но комиссар полиции сказал им, что «Ярд не может принимать участие в дешевых спектаклях для прессы. Если мы наденем на вас наручники, молодой человек, они будут настоящие, и мы не дадим вам никакого ключа».

Гудини нахмурился и, полный решимости, ответил: «Пожалуйста, надевайте наручники. Три пары, четыре. И кандалы на ноги тоже». Комиссар Мелвилл достал пару наручников «дарби» из своего стола и направился в коридор. «Таким образом,— сказал он, обводя руки Гудини вокруг столба,— мы поступаем с янки, которые приезжают сюда и напрашиваются на неприятности». Он с улыбкой повернулся к Слэйтеру: «Давайте оставим его на время. Через час вернемся и освободим этого молодого Самсона от столпа филистимлян».

«Если вы возвращаетесь в кабинет, я иду с вами», — сказал Гарри, улыбаясь и подавая Мелвиллу наручники.

Гудини знал по опытам, которые проделывал еще до пересечения океана, что такие замечательно сконструированные наручники, как английские, можно разомкнуть с помощью легкого постукивания особым образом о твердую поверхность. Перед тем как идти в полицию, он прикрепил к бедру под брюками свинцовую ленту. Однако на сей раз такую поверхность ему предоставил «столп филистимлян», и лента не понадобилась.

Получив поздравления от комиссара Мелвилла, который был восхищен мужеством и мастерством артиста, Гудини получил также и двухнедельный контракт в «Алгамбре».

Слух о победе над «дарби» в Скотленд-Ярде быстро разнесся по всему Лондону.

Гарри Дэй, как менеджер Гудини, начал отправлять телеграммы директорам европейских театров и журналистам. Молодой американский «эскапист» вскоре стал сенсацией Лондона, и новость о «гвозде» сезона мгновенно распространилась среди людей искусства.

Две недели быстро превратились в полгода, а гонорар составлял шестьдесят фунтов в неделю, что тогда равнялось тремстам долларам. Десятки людей таскали плакаты с надписью «Гудини», служа ему живой рекламой. В конце августа Гудини выступал в «Алгамбре» при полных аншлагах, но Дэй уже ангажировал его в центральный театр Дрездена с правом продления контракта...

Приехав в Германию, Гарри не прогадал. Дома мамаша Вейсс говорила на красивом идише, рабби Вейсс чудесно владел немецким и заставил детей выучить его. Поэтому, когда Гарри вышел из-за кулис перед своей первой аудиторией в Дрездене, он приветствовал зрителей на хорошем немецком и публика его приняла. А когда он пришел в «Винтергартен», билеты уже были проданы на неделю вперед.

Много было написано о работе Гудини и о ее смысле — о потаенном желании каждого человека сбросить узы лишений, бедности и обременительной нужды. Возможно, нигде этот яркий призыв к освобождению не воспринимался так, как в кайзеровской Германии, где существовали только две вещи — запрет и принуждение. Когда Гарри Гудини, американец, выходящий из тюрем, непринужденно вылезал из ящика, победоносно держа над головой кандалы и наручники, в которые был закован несколько минут назад, публика взрывалась овациями.

Если немецкий народ признал и полюбил его, то полицейские чиновники и газетные издатели испытывали совсем иные чувства. Гудини с самого начала пришлось схлестнуться с ними. Он приехал в Германию после того, как приобрел славу в Англии, и это вызвало подозрения у людей, готовившихся к захватнической войне. То, что он был американцем, ему прощали. Но ведь он был еще и евреем.

Гарри нужен был помощник для контактов со зрительным залом и добровольцами из публики, равно как и для организации демонстраций в полиции и редакциях. В Германии он нашел такого человека — отставного австрийского офицера Франца Куколя.

Куколь происходил из знатного рода; был высок ростом, кончики его усов лихо загибались кверху, как у кайзера. Он умел не только настращать мелкого чиновника, но и расшаркаться, если надо,— такая у него была многогранная натура. Другими словами, это была загадочная личность, джентльмен, в роду у которого были и циркачи. Он любил шоу-бизнес, был образован, умел играть на пианино, обеспечивая аккомпанемент, необходимый для номера. Кроме того, он знал, как подкатиться к немецким полицейским и издателям. Куколь стал ассистентом Гудини в первые же неспокойные месяцы пребывания в Германии и оставался с Гарри долгие годы.

В Дрездене, сознавая, что его популярность зависит от рекламы, Гарри первым делом попытался поставить номер, по сравнению с которым работа других артистов, занимающихся наручниками, воспринималась бы как топорная кустарщина. В детстве, купаясь в Ист-Ривер, он всегда дольше всех просиживал под водой. Почему бы не прыгнуть в реку в крепких оковах, чтобы вынырнуть свободным и раз и навсегда потрясти публику?

Когда Гудини попросил разрешения прыгнуть с моста, полиция ответила, что выходки подобного рода запрещены. Однако Куколь снискал расположение высокого должностного лица из тайной полиции. Человек этот, по сути дела, заправлял всей немецкой полицией. Чиновник заявил, что Гудини может осуществить свой публичный прыжок. Арестовывать его за это никто не имеет права.

И вот Гарри обвешали наручниками, кандалами и цепями. Он погрузился в воду и оставался там до тех пор, пока толпа наблюдателей не сочла его утопленником. И тут он вынырнул, отбрасывая с глаз длинные волосы и вытряхивая воду из ушей, чтобы слышать приветствия собравшихся. Когда он выбрался на берег, полицейский, в чьи обязанности входило не пускать гуляющую публику на газоны, тотчас же задержал артиста и отволок в полицейский участок, где Гарри оштрафовали на пятьдесят пфеннигов по обвинению в ходьбе по газонам.

Герр Густав Каммезетцер, директор Центрального театра, не знал, что делать, и впадал то в восторг, то в смятение. Он восхищался этим тщедушным, но выносливым американцем, этой курицей, несущей золотые яйца и прославившейся своим прыжком на всю Германию. Смятение же объяснялось тем, что ради рекламы он нарушил священные законы рейха, пусть даже нарушение это было таким пустячным, что приравнивалось к хождению по газонам!

Прыжок в реку с целью освобождения от оков под водой не карается ни законами страны, ни земельными уложениями, ни городскими установлениями. И Гудини при помощи Гарри Дэя, дергающего за нужные ниточки, и Франца Куколя, тоже исподволь делавшего свое дело, исполнял номера, которые немецкие газеты не могли обходить молчанием...

А в середине зимы 1906 года Гудини прыгал с моста в Детройте, штат Мичиган.

Перед прыжком он тренировался у себя дома в большой ванне, наполненной кусками льда. Привычным к комфорту горожанам это казалось столь ужасным, что газеты, сообщая о намерениях Гудини, давали заголовки самым крупным шрифтом.

Впоследствии история этого знаменитого прыжка обросла многочисленными подробностями. Гудини сам не раз пересказывал ее журналистам. Без сокращений она впервые появилась в «Биографии «Келлока». Обычно ее рассказывают так:
... Гудини на две недели приехал в Детройт и, желая преподнести публике бесплатное захватывающее представление, сказал директору театра, что он планирует прыгнуть с моста в наручниках, несмотря на неподходящее время года. Когда ему сказали, что река Детройт замерзла, он небрежно ответил: «Ну и что из этого? Можно попросить кого-нибудь сделать прорубь. Для Гудини этого вполне достаточно».

Прорубь была сделана, и Гудини прыгнул — в наручниках, цепях и кандалах — в реку с сильным течением. Тысячи людей наблюдали с моста Бель-Аил и с берега реки, дрожа от холода и от мысли о том, что в воде находится человек. Одна минута, две, три... герой не выныривал. Через четыре минуты полиция сочла, что беспощадная стихия все-таки сразила артиста. Через пять минут полузамерзшие журналисты поспешили в свои издательства с вестью о гибели Гудини. В этот миг один из помощников артиста бросил в прорубь веревку и приготовился нырять в поисках иллюзиониста. Но по прошествии восьми минут (!) из воды вдруг показалась рука, а затем и голова Гудини. Он фыркал и отдувался. Ему помогли вылезти и завернули в одеяла. Впоследствии он рассказывал своим друзьям из прессы, что его понесло вниз по течению, а когда он освободился от наручников и кандалов, то обнаружил над собой лед. Проявив нечеловеческое мужество, Гарри сумел дышать тем воздухом, что оставался между льдом и водой. Наконец он заметил веревку и, подплыв к ней, выбрался на поверхность. Другим газетчикам он рассказывал, что дышал с помощью трубочки, спрятанной в купальном костюме специально для этой цели.

Рассказ звучит правдоподобно. Журналисты верят в него, как, впрочем, и весь мир. Прыжок с моста стал самым знаменитым трюком Гудини под открытым небом.

Однако со временем появились сомнения. Мог ли Гарри действительно пробыть в ледяной воде восемь минут? Вообще-то случалось, что люди оставались живыми, проваливаясь в прорубь и дыша воздухом, находящимся между льдом и водой. Однако такое безрассудство было не в духе Гудини. Вряд ли он стал бы без предосторожностей прыгать в быструю реку. Он всегда говорил, что прыжок этот состоялся 2 декабря 1906 года.

Роберт Ланд из Детройта, неплохой фокусник и летописец магии, нашел в библиотеке Энн-Арбор «Детройт-Ньюс» от 27 ноября 1906 года: «Король наручников, скованный цепями, прыгает с моста. Гудини совершает незабываемый подвиг и остается жив. Обвязанный веревкой длиной в 113 футов, с двумя парами наручников последней модели на запястьях, Гудини, исполненный уверенности в своих силах, прыгнул с моста Бель-Аил в 13 часов, освободился от наручников под водой, затем подплыл к спасательной шлюпке, положил туда расстегнутые наручники и забрался на борт».

В 1903 году Гарри Дэй организовал Гудини выступление в Московском дворянском собрании, и мужественный американец отправился в странствие по российской земле.

В отличие от Германии, где делали лучшие в мире замки, русские замки, от сундуков или от тюремных камер, сработаны довольно топорно. Гудини должен был эффектно преподнести себя. В качестве ударного трюка он выбрал страшный вагон, в котором кандальников везли в Сибирь. Это была стальная камера, поставленная на колеса и влачимая лошадьми.

Такой вагон был изобретен, чтобы предотвратить побеги политических заключенных во время их долгого трехнедельного путешествия в Сибирь. Он был сделан из листовой стали, двери находились сзади. Дверной замок был снаружи. Для вентиляции — одно оконце площадью восемь дюймов, пересеченное четырьмя стальными прутьями. Окно находилось не менее чем в трех футах от замка, который, по мнению Гудини, был сделан так, что ключ, которым его заперли в Москве, не мог его открыть. Отпиравший замок ключ хранился в Сибири, на месте назначения вагона. Все это представляется невероятным, но репортеры не раз запугивали Гарри всякими страстями, и «жуткий замок» как нельзя лучше подходил для этой цели.

В одном мы можем быть твердо уверены, ибо это типично для методов Гудини: производя предварительный осмотр вагона, он сосредоточил все свое внимание на замке, а тем временем верный Франц Куколь, уронив на землю спичечный коробок, получил возможность рассмотреть днище фургона.

Печально известный фургон, где запирали каторжников, не был снабжен никакими санитарными удобствами. По прибытии в Сибирь заключенного выводили, а фургон окатывали водой из ведер, как клетки хищников в цирке. Изнутри камера была облицована листами цинка. Но, если стены и дверь камеры были обиты прочной сталью, настил был сравнительно податлив. На это Гарри и рассчитывал. Он никогда не рекламировал способов освобождения, которых не испробовал и в эффективности которых не был уверен. Поэтому началась подготовка.

Чтобы выйти из фургона, Гарри нужны были два инструмента. Очевидно, предполагалось, что Куколь либо передаст их ему после того, как Гудини будет обыскан, или подложит в определенном месте по дороге к фургону, а тот подберет их при помощи восковых подушечек на подошвах. Но в последнюю минуту начальник тайной охранки расстроил их планы. Он учинил дерзкому американцу врачебный осмотр. Эскулапы переворошили волосы, заглянули в уши, нос и даже задний проход. Рот и ступни тоже не остались без внимания.

Однако Куколю удалось незаметно передать инструменты Бесс. И вовремя: врач и охранник тотчас схватили Франца и отвели в смежную комнату, где также подвергли дотошному досмотру по приказу начальника.

Когда русские были удовлетворены и убедились, что у Гудини не спрятано при себе никакого устройства, они крепко связали ему руки и отконвоировали его на задний двор тюрьмы, где стоял вагон. Они сделали Гарри одну уступку: фургон был поставлен так, что двери не было видно. Таким образом Гудини опять отвлекал внимание наблюдателей на другое, так как дверь была ему совершенно ни к чему.

Гарри был водворен внутрь, после чего вагон дважды обмотали цепями с замками, которые располагались спереди. Это была дополнительная трудность, против которой Гудини громогласно возражал, сидя внутри. Начальник тайной охранки только засмеялся и пошел в здание.

Спустя полчаса Гарри подозвал тюремщика, стоявшего в углу двора, и попросил разрешения поговорить с Бесс. Ему разрешили, когда часовой доложил, что американец близок к истерике. Бесс что-то шепнула Гарри через зарешеченное оконце, потом поцеловала его долгим поцелуем. Откуда-то возник начальник охранки, он оттолкнул ее, но она вырвалась и подбежала к окну, чтобы в последний раз поцеловать Гарри. Затем охранники впихнули ее обратно в здание. Бесс плакала навзрыд, но то были слезы облегчения: она сделала свое дело.

У нее во рту были спрятаны два инструмента — миниатюрный консервный ключ и стальная часовая пружинка.

При побегах из тюрем заключенные пользовались последним инструментом со времен изобретения часов, но он требует осторожного обращения. Виктор Гюго знал об этом приспособлении; в «Отверженных» бывший каторжник Жан Вальжан использовал его, чтобы освободиться от веревок, которыми его связал подлый Тенардье. Гюго не знал лишь, что этой штукой не перепилить веревку, но зато она очень эффективна против железа и твердого дерева.

Заполучив эти необходимые приспособления, Гарри принялся за работу, взрезая цинковый пол фургона консервным ключом по периметру стен в паре футов от них. Потом в ход пошла пружинка, которой Гарри прошелся вдоль стен по стальному покрытию.

Вырезав достаточно широкий люк, он отогнул цинковый настил и ввел его края в распилы на стене. Затем, сунув инструменты в рот, вылез и пошел по тюремному двору, окутанному студеными сумерками майского вечера. На нем была только роба для заключенных, которой начальник охранки снабдил своего добровольного узника. Когда Гудини вошел в здание, начальник охранки выказал удивление, но это не спасло артиста от обыска.

Газетчиков не было, но Гудини ликовал. В гостиницу он вернулся на дрожках. Он проглотил приспособления во время второго обыска и отрыгнул их после осмотра, когда облачался в костюм. Уроки старого японца и часы упражнений с помидором на веревке не прошли даром.

Во всяком случае, именно так неуловимый американец преподнес историю с фургоном репортерам, находясь уже за пределами России... Но у знатоков трюков с освобождением есть некоторые сомнения. Один недоверчивый специалист сказал мне: «Подумайте сами, это была Русь-матушка. Черт возьми, самый простой способ выйти из тюремного вагона в России — сунуть в нужное место сторублевку. А нужное место — карман тюремщика!»

У Гудини был контракт на четыре недели в Московском дворянском собрании. После удачных манипуляций с консервным ключом в ужасном фургоне его гонорары были удвоены. На него сыпались приглашения. В общей сложности он выступал в разных театрах Москвы четыре месяца. В течение недели, что он выступал перед великим князем Сергеем, его гонорары вместе с отчислениями в театре составляли 350 фунтов, или 1750 долларов по курсу 1903 года, когда хорошая комната в театральной гостинице стоила доллар, а за обед с вином брали 15 центов.

Покинув Москву, Гарри три недели выступал на Нижегородской ярмарке, в городе, стоявшем на полдороге между Москвой и Уралом. Всю жизнь Гудини слышал об этой ярмарке как о величайшей и богатейшей в мире...

Целыми днями Гарри и Бесс бродили по лабиринтам рядов, где были разложены шелка из Китая и шкуры лошадей, привезенные татарами. По вечерам чужеземцы, в свою очередь, восхищались человеком, который мог освободиться от наручников и цепей и таинственно выходил (возможно, не без помощи колдовства) из заколоченного ящика, утыканного гвоздями. Гарри «убивал их», то есть чужеземцев, ежевечерне, как сообщал он в своих письмах домой...

Когда Гудини впервые увидел летающую машину на гамбургском ипподроме, он понял, что хочет иметь ее. По словам пилота, это была «Сантос Дюмон» трехлетней давности.

Гарри заплатил за аэроплан двадцать пять тысяч франков, снял ангар и нанял механика по имени Брассак, чтобы тот научил его летать. В самолете стоял довольно капризный английский двигатель мощностью в шестьдесят лошадиных сил, работающий на бензине.

В 1909 году летали только в хорошую погоду. Ветер губил пилотов. Две недели Гарри торчал на земле, проводя все свободное время возле самолета. Он задумал новый трюк — освобождение от действия силы тяжести.

Наконец ветер утих, и Гарри взлетел, поднялся на несколько футов и упал, врезавшись носом в землю. Он вдребезги разбил пропеллер и частично фюзеляж. Следующие две недели ушли на ремонт. В конце концов ему удалось удачно взлететь, побыть в воздухе и приземлиться. Гарри торжествовал.

В то время он получил приглашение на месяц в Австралию. Баснословный гонорар, оплаченный проезд из Франции в Австралию и из Австралии до Ванкувера.

Он сел на пароход в Марселе 7 января 1910 года, захватив с собой разобранный биплан. При нем был и механик. Путешествие продолжалось двадцать девять дней, всю дорогу Гарри мучился морской болезнью. Когда они достигли Аделаиды и Гарри ступил на сушу, он весил на двадцать пять фунтов меньше, чем до отплытия.

Наверное, нет более противоречивого периода в жизни Гудини, чем австралийский. Мы знаем, что он совершил сенсационный прыжок с моста; есть и фотография. В газетах говорится, что, когда он упал в воду, на поверхность вынесло труп утопленника. Когда Гудини, сняв наручники, вынырнул и огляделся в поисках лодки, которая должна была его подобрать, он был настолько ошеломлен, увидев труп, что оцепенел, и его затащили в лодку будто бревно.

Позже на пресс-конференции американский артист сказал репортерам: «Не оскорбляйте меня, называя иллюзионистом. Я — мастер освобождения. В Америке, если вы потрясете любое дерево, с него упадут десятки иллюзионистов».

Говорят, что в самом начале австралийского турне в уборную Гарри позвонил незнакомец и заявил, что в Австралии полным-полно доморощенных мастеров освобождения, которым не хватает работы. Незнакомец предложил Гудини расторгнуть его «чертов контракт» и убираться домой подобру-поздорову.

Однако австралийский иллюзионист Джек Хаггард говорил, что это чепуха. Гарри пробыл в Австралии месяц, но его предложение продлить контракт не было принято: полчаса смотреть на зашторенную кабину австралийская публика не пожелала. Гарри аннулировал контракт с новозеландцами и отбыл в Ванкувер. По словам Хаггарда, если бы австралийские артисты желали выжить Гудини из страны, он, Хаггард, непременно знал бы об этом. Видимо, эта история — просто выдумка. К тому же Гудини наверняка сумел бы постоять за себя. Скорее всего турне просто не получилось.

Однако Гудини удалось стать первым человеком, совершившим успешный полет на аэроплане в Австралии. Согласно замерам он пролетел над зеленым континентом ровно одну милю.

Поспешно созданная австралийская лига аэронавтов наградила Гарри призом — диском, на котором было отчеканено Южное полушарие Земли с Австралией в центре, а также два крыла, имя Гудини между ними и дата: 16 марта 1910 года. Позже Гудини утверждал, что он совершил восемнадцать успешных полетов над Австралией, один из которых продолжался шесть минут и тридцать семь секунд.

В Сиднее Гудини посетил могилу Уильяма Генри Давенпорта и увидел, что она заброшена и поросла бурьяном. Он добился, чтобы за могилой стали присматривать, и сфотографировался рядом с ней. Копию фотографии послал в Мэйсвил, штат Нью-Йорк, где жил брат Уильяма Давенпорта, Аира.

В Австралии Гарри научился водить автомобиль, чтобы пораньше приезжать на летное поле. Но никто, кроме Брассака, у которого были железные нервы, не ездил с ним. После отъезда из Австралии Гудини никогда больше не летал на аэроплане и не садился за руль. Его страсть к новомодным изобретениям умерла так же быстро, как и родилась.

Уильям Грэшем
Перевел с английского А. Шаров

Окончание следует

Просмотров: 8487