Галопом по Америкам. Часть III

Галопом по Америкам. Часть III

Галопом по Америкам

Пора на север!

...Как это ни парадоксально, но несколько жарких дней во Флориде, пришедшиеся на время августовского путча в СССР, не только заставили нас поволноваться, но и существенно поправили материальное положение. В одночасье став послепутчевыми знаменитостями, мы распродавали направо и налево свои статьи, читали лекции, выступали в местных телепрограммах. Появились предложения от крупных телекомпаний из Вашингтона и Нью-Йорка. Друзья из Форт-Майерса нашли для нас отличный способ проехать до самой Северной Каролины, не тратя время на «автостоп» — декан факультета журналистики из тамошнего университетского городка Чапел-Хилла захотел, чтобы мы прочли там лекцию о современной советской журналистике. В качестве гонорара нам оплатили автобусные билеты от Флориды до Северной Каролины.

Целые сутки двигался «Грейхаунд» до Чапел-Хилла. Мы проехали тридцатикилометровый мост через залив Тампа возле Сент-Питерсберга, затем глубокой ночью — Джэксонвилл. Штат Джорджию мы проспали полностью и проснулись лишь в Чарлстоне, штат Южная Каролина, где в очередной раз пришлось менять автобус (это особая прелесть, которую предоставляет компания «Грейхаунд» — делать до пяти пересадок за ночь). И лишь к вечеру следующего дня высадились в Чапел-Хилле.

Об американских студенческих городках-кампусах написано немало, и в принципе все они сходны своей атмосферой безмятежности и вольницы. Кампусы — место, где практически не встретишь пенсионеров, однако порядки в них обычно строгие. Чапел-Хилл был скорее русским университетским городком, чем чопорным американским. За три дня, что мы провели в нем, ни одного вечера без пирушки нам провести не удалось. Студенты университета Северной Каролины расселяются не по курсам или факультетам — они живут братствами — «фратернити». Каждое братство имеет свое название, как правило, из двух греческих букв. Наше называлось «Дельта-Пи». Август — пора братаний между братствами, оттого почти каждый день то там, то тут вспыхивают вечерушки, куда зовут всех соседей. Кроме того, в августе проводится знаменитый студенческий праздник «Кантри кросс кролинг». В интерпретации обитателей «Дельта-Пи» он выглядел так: все члены братства готовят по своим комнатам напитки, популярные в тех местах, откуда они родом, затем — обходят друг друга, угощаются всем понемножку и начинают соревнование по... ползанию. Участники выпивают пива на старте, после этого ползут до следующего братства, там добавляют еще пива — ползут дальше. Выигрывает тот, кто доберется до последнего братства. Но это почти никому не удается.

Из Чапел-Хилла мы отправились в городок Бун в самом сердце Аппалачей. Там нас ждал еще один коллега — издатель и редактор крохотной газетки «Маунтан таймс» Кен Кетчи.

Аппалачи — район специфический. Здесь, в царстве дремучих лесов, кленового сиропа и особого уклада «горной жизни», возможно, впервые я ощутил дыхание старинных традиций и даже собственной мифологии,— того, чего так не хватает самой Америке.

В Буне нас угораздило попасть в настоящую американскую исправительную колонию. Разумеется, в качестве гостей. Близкий друг Кена работает в этом учреждении психологом, и в две минуты он договорился с начальством о нашем визите.

Колония выглядела довольно несерьезно и напоминала скорее больницу закрытого типа, чем исправительное учреждение. У часовых не было автоматов, но вырваться за пределы «запретки» вряд ли представлялось возможным. Нам рассказали, что, несмотря на приветливый вид заведения, бегут из него зэки частенько и с охотой, но, как правило, на свободе задерживаются ненадолго. Обычно их возвращают в течение нескольких часов. Как это удается в стране без паспортов и прописки — остастся загадкой.

Мы посетили столовую и подивились довольно разнообразному меню. «Главная проблема у ребят, — посетовал начальник, — избыточный вес. Поэтому так популярны у нас всякие атлетические тренажеры».

Нам показали живую легенду колонии — Обби Кларка, семидесятивосьмилетнего заключенного, у которого два пожизненных срока. Жизнь для него прекратилась за тюремными воротами, здесь он четко настроился на доживание своего земного срока с максимальными для себя удобствами. Вероятно, единственным его утешением осталось злорадство по поводу того, что властям графства не удастся продержать его «на всю катушку» — то есть до 200 лет.

Несмотря на довольно сносные условия жизни за забором, очень скоро там начинает возникать тягостное чувство неволи. Мы разговорились с молодым чернокожим парнем из Нью-Йорка, который получил десять лет за покушение на жизнь полицейского. Восемь из них он уже провел в заключении. За это время Харви научился читать и считать, завел свой маленький бизнес — тюремную лавчонку и всеми силами старается подготовить себя к той жизни, о которой успел забыть.
— Я читал вашего Солженицына, — сказал он, — конечно, это ужасно, в каких условиях живут русские заключенные. И все же, в Америке сидеть в тюрьме сложнее.
— Почему? — удивились мы.
— Просто, попадая в застенок, мы теряем свободу куда высшего качества.

Пока мы развлекались в Буне, из Вашингтона нам пришло приглашение от телекомпании «Си-СПЭН» для участия в полуторачасовой программе: «Двое русских «автостопщиков» отвечают на вопросы Америки».

Развращенные заработанными за последние дни деньгами, мы уже не могли заставить себя шагать по трассе с рюкзаками. Но как ехать в Вашингтон? Самолетом? Дорого. Автобусом? Бр-р, только не это. Поезда из Буна не ходили.
— А почему бы вам не попробовать самим порулить? — предложил авантюрист Кен.

В течение получаса был выработан план: берем машину напрокат по системе «дроп-ин», когда ее можно бросить в пункте назначения. Рядовому американцу Кену Кетчи и в голову не пришло, что у нас нет прав. По законам США для того, чтобы взять машину напрокат, необходимы две вещи: кредитная карточка и водительские права. Кен любезно согласился поручиться за нас своей кредиткой, а права... Мы остались верны заветам Бендера: в прокатной конторе «АВИС» мы в который раз многозначительно предъявили свои корреспондентские карточки, которые запечатаны в пластик точь в точь, как американские права.
— Простите, что это? — полюбопытствовала девушка из «АВИСа», — я не понимаю, что здесь написано.
— Русские водительские права,— не моргнув, отвечаем мы.
— Как забавно, никогда в жизни не видела русских прав,— сказала она и позвала подружку. — Кэти, посмотри-ка, какие интересные удостоверения у русских.

Кэти оказалась более глазастой и нашла среди тарабарской кириллицы знакомое слово «Press».
— А при чем здесь пресса? — спросила она.
— Дело в том, — нашелся я, — что все журналисты в России обязаны водить машину, и права нам дают с особой пометкой, чтобы было меньше проблем с полицией.
— Здорово, — заметила девушка, протягивая нам ключ и квитанцию, — а еще говорят, что у вас законы идиотские. Счастливого пути, ребята.
На стоянке нам указали на новехонький «порше». Это была наша машина. На целые сутки.

Стас сел за руль с видом человека умудренного, хотя к тому времени он-таки признался, что автомобильная прогулка в Калифорнии была третьей в его жизни, о чем я смутно догадывался еще тогда, в пустыне. Сейчас же у нас была отличная машина с автоматической коробкой скоростей. Как только мы выехали на главный хайвэй в сторону Вашингтона, я понял, почему в Америке даже дети не боятся гнать на машине. При элементарном соблюдении правил, все, что остастся делать водителю на хайвэе — изредка прибавлять газу и давать сигналы обгона. А если не вырываться в крайний ряд для лихачей, то можно часами держать руль, не двигая его, и мчаться вперед, словно поезд.

Через час нам надоела однообразная гонка, и мы решили свернуть на самую красивую, но чертовски сложную дорогу региона «Блю Ридж парквэй».

Эта дорога стала своеобразным памятником Великой Депрессии. В тридцатых годах, когда жители Аппалачей доходили от безработицы, президент Рузвельт затеял общенациональную кампанию по строительству горной дороги вдоль всего хребта Аппалачей. Благодаря правительственным субсидиям, тысячи людей в окрестных городах и деревнях получили работу и смогли выжить. А потомкам они оставили прекрасную дорогу-музей, большая часть которой находится выше уровня облаков.

...Девяностоминутная передача на «Си-СПЭН» сделала нас всеамериканскими знаменитостями. За полтора часа в студии мы ответили на 39 звонков, поступивших со всей территории Штатов, включая Гавайи. Спрашивали о нашей любимой еде, сколько мы получаем, отпустит ли Россия Украину на волю, интересовались нашим отношением к абортам и «фаст-фуду», звонили люди, когда-то подвозившие нас по дороге.

На следующий день нас уже вызывали выступать в Нью-Йорк. А вечером того же дня я понял, что значит выступить по американскому ТВ. Молодые журналисты из «Си-СПЭН» пригласили нас на бейсбольный матч в Балтимор. Когда мы пробирались по трибунам к своим местам, я вдруг поймал несколько любопытных взглядов: нас узнавали телезрители!
— Жалко, что вы не американцы, — сказал один из журналистов, — после такой рекламы перед сорокамиллионной аудиторией у любого в этой стране дела резко пошли бы в гору.

Странное чувство оставил этот бейсбольный матч. Я видел лихорадку, с какой люди парковали машины у стадиона, длинные очереди за пивом и «хот-догами», возбужденные лица зрителей, роскошные цветные доспехи бейсболистов, но не видел главного — игры. От тех вялых движений, которые производили игроки, можно было умереть со скуки. Американцы вокруг спорили о достоинствах команд, делали прогнозы на сезон, а я вдруг понял, что вся эта бейсбольная мишура и тоскливая возня на зеленом поле — всего лишь предлог, чтобы хоть иногда собраться всем вместе, дружно посвистеть и почавкать сосисками. Им, бедным индивидуалистам, разделенным по коттеджам и трейлерам, так порой не хватает нормального для человеческого существа общения в единой кучке. Бейсбол же — один из заменителей их варианта нашей «коммуналки». Хотя бы на два часа.

И последний шок того вечера. Отсвистев положенное время, зрители дружно встали и довольные (хотя местные любимцы проиграли) отправились по машинам, назад к индивидуализму. А на трибуне осталось чудовищное количество банок и пакетов, словно мусорщики Балтимора целый месяц не подходили к стадиону.

...Мы попрощались с тихим милым Вашингтоном — никогда бы не подумал, что этот город держит второе место в стране по количеству убийств — и вышли на финишную прямую. На Нью-Йорк!

Мы возвращались в исходную точку своего путешествия. Только теперь Нью-Йорк больше не был для нас загадочным городом «Желтого Дьявола» и многоэтажным сумасшедшим домом, каким показался два с половиной месяца назад. Здесь наступала осень, и город был уже другим. Впрочем, мы тоже были другими после 15 тысяч километров пути вокруг великой и все еще непонятной страны, да и наша собственная страна на той стороне океана была другой. Мы пытались открыть Америку, а вместо этого открыли самих себя. После бесконечных хайвэев и «фаст-фудов», после трех дней в августе, после стольких встреч по дороге мы возвращались домой, словно из многолетнего космического путешествия. Мы знали, что дома снова будут очереди и грязь на улицах, но все это будет нашим. Очень трудно объяснить, почему чужая уютная и почти стерильная от всех неприятностей жизнь так и осталась чужой.

Как-то в Нью-Йорке мы разговорились с уличным продавцом «хот-догов» — Аликом из Ташкента. Он с гордостью рассказывал, что зашибает 80 «баксов» в день, и все у него «тип-топ», правда, последние два года никуда из города не выезжал — много работы. А мы стали рассказывать ему о Калифорнии, Большом Каньоне, Флориде, и выходило так, словно мы — граждане Америки, а не он. Алик смутился и не совсем уверенно сказал: «Зато я здесь свободен»; А еще была на Манхэттене одна случайная встреча, которая немыслима в чужой стране: на Пятьдесят второй улице в вечерней толпе мелькнуло знакомое лицо. Мы оглянулись одновременно, приглядываясь друг к другу, и узнали. Это был один из молодых преподавателей Колгейтского университета в штате Нью-Йорк, того самого, где мы провели свою первую автостоповскую ночь.

«Ну как ты? А ты как?» — похлопывали мы друг друга по плечам, словно в Москве на Тверской увидели знакомого из Тулы. Это только на карте материки кажутся такими безразмерными, а мир людей — куда меньше...

...Самолет грузно разворачивался над Кони-Айлендом, ложась на курс в сторону далекой Европы. На мгновение зеленым пятнышком сверкнула на солнце крошечная статуя Свободы.
— Как вам понравился символ американской демократии? — спросил сосед по креслу, пожилой американец.
— Эта железная барышня с Конституцией и вправду похожа на вашу демократию: издалека — огромная, великая, а подъезжаешь ближе — она маленькая и зеленая, — ответил я.
Американец хохотнул, он понял юмор. Легкие все-таки они люди.

Нью-Йорк — Нью-Йорк

Сергей Фролов | Фото автора

 
# Вопрос-Ответ