Джеймс Шульц. Сатаки и я. Часть IV

01 апреля 1992 года, 00:00

Сатаки и яОкончание. Начало в № 1, 2, 3/92.
 
— Нет, ты ошибаешься, — небрежно сказал я, хотя в мое сердце, как удар ножа, вошел неожиданный и безмерный страх. — Ты же знаешь, что у этого человека уже есть два вигвама — в них живут двадцать его жен, и обо всех он должен заботиться. Зачем ты ему?!
— Но, если он захочет взять меня к себе, мой отец ему никогда не откажет. Три Бизона богат и могуществен. О, Апси, как я боюсь!
— Но он ничего еще не говорил. Даже, если дело обстоит так, как ты думаешь, он может еще долго ничего не предпринимать. А завтра ночью твой брат и я уходим в поход против Раскрашенных в Голубое. Мы быстро вернемся с одним, а может быть, двумя или тремя их знаменитыми серыми жеребцами. Тогда твой отец, без сомнения, разрешит нам сделать то, что мы хотим. Постарайся быть мужественной.
— Да. Я буду, буду мужественной. Но, пожалуйста, возвращайся поскорей! — отвечала она.
К нам подошла ее мать.
— Люди стали поглядывать на вас, — сказала она. — Лучше, если вы закончите ваш разговор.
И мы расстались.

На следующее утро, когда лагерь уже был разобран и мы с братом пригнали наш большой табун, неожиданно прискакал кроу Красное Крыло. Мой отец подружился с ним во время переговоров с белыми. Они часто вместе пировали и курили трубку, и кроу в знак дружбы подарил отцу несколько лошадей.

Улыбаясь, Красное Крыло сказал знаками моему отцу:
— Друг мой, теперь мы расстаемся. Я очень сожалею, что теперь долгое время мы не сможем вместе пировать и курить трубку.
— Твои мысли — это мои мысли. Я также огорчен, что мы должны расстаться, — ответил мой отец.
— И раз мы теперь пойдем в разные стороны, я прошу тебя дать мне что-нибудь такое, что бы напоминало мне о тебе.
— Скажи что — и это будет твоим!

Кроу указал на моего жеребца, добытого у Раскрашенных в Голубое, и заявил знаками:
— Вот что я хочу.
Мой отец в удивлении ударил себя рукой по губам:
— Отдать тебе то, что мне не принадлежит?! Эта лошадь моего сына, и я не могу распоряжаться ею. Возьми любую другую.

Кроу посмотрел на меня. Я покачал головой и знаками передал, что не могу подарить ему жеребца, потому что он — выкуп за мою будущую жену.

Глаза кроу засверкали, он свирепо уставился на моего отца и яростно передал знаками:
— Скряга! Лжец! Я тебя ненавижу!
— Забери обратно тех лошадей, которых ты дал мне, — быстро ответил ему мой отец.

Кроу щелкнул перед ним пальцами правой руки — это был знак, выражавший крайнее презрение, и, резко повернувшись, помчался от нас, как стрела.
— Давай отгоним обратно в его табун тех лошадей, которых он нам подарил, — предложил я.
— Нет, пусть он сам за ними приедет, если захочет взять их обратно, — ответил мой отец.

Этот человек за лошадьми не приехал. Мы увидели, что кроу поехали вверх по долине в свою сторону. Вслед за ними выступили мы, сразу же за нами — каина. Вечером мы разбили свой лагерь, на Их Сокрушила Река (Так черноногие называли реку Армелл-Крик.), довольно далеко от Большой реки.

Наступила ночь. Я повесил за спину сумку с луком и колчан со стрелами, на бок — сумку с припасами, которые мать подготовила для меня, взял свое ружье и пару веревок, вышел из вигвама и стал ждать Маньяна. Скоро пришел и он, хорошо снаряженный для долгого пути. Мы осторожно вышли из лагеря и направились на запад, прямо через прерии. Я так и не смог еще раз поговорить с Сатаки, с прошлого вечера я даже ни разу ее не видел...

Мой друг нарушил затянувшееся молчание:
— Я забыл сказать тебе, Апси. Она велела передать тебе следующие слова: «Все время молись Бизоньему Камню. Когда встретишься с врагом, будь осторожен. И скорее возвращайся ко мне».

Это ненадолго подбодрило меня, но вскоре беспокойство опять овладело мною, и я спросил Маньяна:
— Что ты думаешь о великом вожде каина — Три Бизона, который часто посещает твоего отца?
— Да, он бывает у нас, а в чем дело?
— Сатаки говорит, что он все время смотрит на нее, когда гостит в вашем вигваме. Она уверена, что он хочет взять ее в жены.
Маньян рассмеялся.
— Этот человек не стал бы попусту тратить столько времени. Сатаки думает, что каждый мужчина, который приходит в наш вигвам, жаждет ее. Она их всех просто боится.

Я улыбнулся в ответ, но тягостное предчувствие беды не оставляло меня. Я просил Солнце, свой Бизоний Камень выручить нас и помочь нам совершить то, чего мы хотим.

В страну Раскрашенных в Голубое вело несколько путей, и нам нужно было выбрать, каким из них следовать. Самым прямым был путь через верховье Большой реки, и мы сначала хотели пойти этим путем.

Но потом мы переменили решение — ведь вражеское племя, которое Желтый Волк и его большой военный отряд изгоняли с наших равнин, могло и не уйти за горы. Вполне возможно, что, выждав некоторое время, оно снова вернулось, чтобы убить побольше наших бизонов. Поэтому мы отправились в юго-западном направлении, снова преодолели горы Белт и пошли к Другой Медвежьей реке, от истоков которой изгнал Раскрашенных в Голубое Желтый Волк.

Через несколько дней мы обнаружили то место, где они побежали от Желтого Волка и его воинов вверх в горы, в западную сторону гряды Белт. Направившись по их следам, мы к вечеру набрели на остатки лагеря врагов, в котором они жили несколько дней. Об этом свидетельствовало большое количество золы в кострищах. Они построили большие коррали из стволов деревьев, сучьев и кустов и в них держали своих лошадей. В одном из таких корралей мы остановились на ночь.

Ранним утром следующего дня мы направились к западной стороне лагеря, ожидая увидеть следы ушедших дальше в свою страну врагов, и ничего там не нашли. Мы сделали вокруг лагеря круг и, к нашему удивлению, обнаружили, что следы идут к северу. Теперь мы уверились, что должны найти врагов в нашей собственной стране — они продолжают охотиться здесь. Достаточно отчетливые следы показывали, что они скоро повернули на восток, затем на север. И, идя по ним, мы на третий день снова увидели лагерь Народа Раскрашенных в Голубое.

И где, вы думаете, он был? Точно на Реке Груды Камней (Реке Груды Камней — река Сан), там, где мы — пикуни — стояли несколько месяцев назад! Без сомнения, Раскрашенные в Голубое послали разведчиков и установили, что ни нас, ни наших братских племен в этой части нашей страны нет.

Лежа на краю обрыва и рассматривая их лагерь, мы сделали еще одно открытие. Мы увидели флатхедов — они, совсем недавно заключившие с нами и с белыми мир, — переправились через Большую реку, поднялись сюда и поставили лагерь поблизости от Раскрашенных в Голубое! Мы дали им разрешение охотиться и зимовать на Желтой реке. А они были здесь, далеко на севере от тех мест, вместе с нашими врагами. И было похоже, что с тех пор, как они прибыли сюда, прошло уже много времени.

Мы решили, что будет только справедливо, если мы заставим эти народы пожалеть о сделанном. Мы должны послать большой военный отряд из пикуни и каина, и они будут вышвырнуты вон с нашей земли.

Наступила ночь. Мы спустились с обрыва и, следуя вдоль реки, приблизились к двум лагерям. Большие серые жеребцы были в верхнем. Мы стали обходить по кругу вигвамы флатхедов, придерживаясь тех мест в долине, где заросли полыни были самыми густыми, и, благополучно миновав нижний лагерь, приблизились к верхнему.

Все его палатки изнутри были освещены пламенем горевших в них костров, и люди еще бодрствовали. Было похоже, что обитатели лагерей часто ходят друг к другу в гости. Однако смеха не было слышно — без сомнения, Раскрашенные в Голубое все еще скорбели о тех, кого потеряли во время нападения на них Желтого Волка.

Мы полагали, что они теперь не очень бдительно сторожат своих лошадей. Ведь флатхеды, наверное, сообщили им, что племена прерий далеко отсюда, и не собираются посылать военные отряды в этом направлении. Мы сидели в зарослях и не двигались, пока огонь не погас во всех вигвамах.

Мы прокрались в лагерь и увидели отличных скакунов, которых хозяева привязали на ночь к колышкам перед своими вигвамами. Но мы высматривали только породы серых. Скоро каждый из нас вел по две лошади.

Привязав их в зарослях, мы снова отправились в лагерь, доставили еще четырех лошадей. Среди добытых мною был великолепный серый жеребец. Затем Маньян захотел идти опять и попытаться захватить жеребца, но я стал возражать. У меня появилось чувство (и оно все усиливалось), что мы должны уходить. Похоже было, что мой Бизоний Камень как бы советует мне удалиться, и, когда я сказал об этом Маньяну, он перестал возражать. Мы погнали добычу вдоль по долине.

Выехав из нее, мы повернули к Большой реке, переправились на другой берег и поскакали на восток со всей возможной скоростью. Только на вторую ночь мы, не видя преследователей, остановились на отдых. Это было на реке Стрела (Стрела — река Арроул-Крик). С этого места мы решили ехать только по ночам — так было меньше риска, что нас обнаружат военные отряды, которые могут оказаться в этой части страны.

Спустя еще два утра мы прибыли на Их Сокрушила Река, в то самое место, где мы расстались с нашим народом и начали свой поход. Он, конечно, был уже далеко на востоке. Однако мы думали, что нам, может быть, удастся перехватить его на Другой Медвежьей реке. В течение двух следующих ночей мы скакали так быстро, как только было возможно, по следам, оставленным нашим народом.

Но, когда на второе утро добрались до реки, мы не нашли никого из наших — только следы их лагеря, покинутого много дней тому назад.

Хайя! И как же упало у меня сердце, когда я увидел заброшенные остатки лагеря!
Недалеко от лагеря мы свернули в небольшой лесок отдохнуть.
Напоив лошадей, привязали их на колышки у реки: там был хороший корм. А сами пошли искупаться.

Там, где паслись наши лошади, было очень мелко, и мы направились ниже по течению, за излучину реки, где был глубокий омут, и скоро уже плескались в холодной воде. Когда же выбрались на берег, чтобы одеться, мы услышали топот быстро бегущих животных.
— Наши лошади! — закричал я.
— Может быть, это бизоны, — предположил Маньян.

Мы схватили оружие и, не одеваясь, как были, побежали к тому месту, откуда должны были увидеть лошадей. Колючки шиповника и ягодников раздирали кожу, но мы не чувствовали боли. Мы побежали еще быстрее, когда начался ивняк, пробрались сквозь него и увидели: наших лошадей гонит одинокий всадник, и сидит он на моем сером жеребце! Мы побежали вслед за ним, но, когда добежали до опушки, одинокий всадник уже выгнал наш небольшой табун на открытое пространство.

Я выстрелил по нему и промахнулся. Маньян стоял рядом с бесполезным здесь луком в руках. Всадник оглянулся на нас, взмахнул рукой и запел песню победы. Теперь мы знали, кто он. Это была военная песня кроу!

Я опустился на землю. Мне казалось — лучше бы я умер.
— Сатаки! Сатаки! Я так старался для тебя, и все рухнуло! — скорбел я.

Маньян сел поблизости. Мы смотрели, как кроу гнал наших лошадей по долине и наконец скрылся за поросшей лесом возвышенностью. И только сейчас почувствовали боль в наших израненных колючками ногах.

Мы промыли свои раны и оделись.
— И что мы будем делать теперь? — спросил Маньян.
Я тоже думал об этом и уже принял решение.
— Для нас осталась только одна возможность, — сказал я. — Идти по следу, оставленному нашим народом. Когда мы найдем наших, нужно составить большой военный отряд — снова выступить в поход против Раскрашенных в Голубое и флатхедов и захватить еще больше жеребцов.
— Сейчас наш народ уже разбил лагерь далеко отсюда, в устье реки Лось, — произнес он в ответ. — Подумай, как много дней пройдет, если мы пойдем пешком. А рядом есть путь по воде. Ты уже плавал в лодке из шкуры бизона и знаешь, как ее сделать. Давай спустимся вниз по реке вплавь. Я не боюсь Подводных Людей.

По долине мы добрались до следующей рощи и там проспали до наступления ночи. Затем мы вышли на равнину, отыскали стадо бизонов, пасшееся поблизости от реки, и убили большого быка. Его язык и немного печени мы поджарили и сытно поели. Затем натянули шкуру бизона на каркас из ивовых прутьев, и наша лодка была готова. Мы не стали сушить ее на костре, опасаясь, что дым выдаст нас какому-нибудь проходящему военному отряду. Весь день она сохла на солнце. На следующее утро мы сели в нее и отправились вниз по течению.

День за днем мы плыли по Большой реке и не видели врагов. Маньян был счастлив и часто распевал песню «Я ни о чем не тревожусь» (Первые строчки песни, которую черноногие обычно пели, будучи в беззаботном настроении.), приглашая меня подпевать. Что, дескать, из того, что мы потеряли наших хороших скакунов? Мы можем захватить их еще больше.
Однако мне было невесело. Мое предчувствие надвигающегося несчастья усиливалось с каждым днем.

На четвертый день, после того как миновали Малую реку, я почувствовал, что скоро мы должны добраться до устья реки Лось, и, значит, до лагеря нашего народа. Мы обогнули излучину реки, затем еще одну, и до нас донесся лай собак, сотен собак большого лагеря.
— Вот он где, наш народ! — воскликнул я.

Мы пристали напротив того места, где слышался лай, вытащили нашу лодку на берег, взяв свое оружие, пробрались через тополиные заросли и увидели, что на открытой низине светятся сотни костров, горящих в вигвамах. Приблизившись к ним, мы увидели, что на одном из вигвамов нарисованы два больших бизона — это был вигвам старого Кремневого Ножа, жреца Священного Бизона. Мы подошли поближе и услышали, что люди разговаривают на нашем языке. Мы прибыли домой.
— Ну, мой «почти брат», — прошептал мне Маньян, — теперь ты пойдешь своим путем, а я своим. Мы встретимся завтра и поговорим.— И мы расстались.

Я пошел вдоль лагеря к своему вигваму. Когда я отодвинул занавеску, мать, увидев меня, закрыла голову плащом и заплакала. «Горестные вести для меня! Мое предчувствие оказалось верным!» — сказал я себе. Опустив занавеску, я подошел к своему месту и сел.
Отец смотрел мимо меня, на его лице не было улыбки.
— Ну вот, ты и вернулся, — с трудом произнес он.
— Вы пришли тихо. О, брат! Ваш поход кончился неудачно! — прозвучал тихий голос моего брата.
— Мой сын, у нас горе. Страшное горе. О, Вы, стоящие над нами! Там, высоко в небе, сжальтесь над моим сыном! — выкрикнула мать и снова заплакала.
— Сатаки! Она умерла? — спросил я.
— Ее мужем стал Три Бизона, — ответил отец.

После этих слов я почувствовал себя очень плохо. Я уже знал, что случилось несчастье, но это — было слишком!
— Но это еще не все дурные новости, — продолжал он. — Посмотри, что мы нашли перед входом в наш вигвам на следующее утро после твоего ухода.

Говоря это, он вытащил из-под своей подушки стрелу и воткнул ее в землю острием перед собой. К ее древку, пониже оперения, было привязано ожерелье, украшенное посредине тонкой ракушкой, к которой были прикреплены медвежьи когти.

Я взглянул на стрелу, не думая о ней. Для меня все теперь не имело значения.
— Но посмотри на это ожерелье! — настаивал отец. — Можешь припомнить, видел ли ты его раньше?
— Да. Его носил этот кроу, Красное Крыло.
— А! Ты это вспомнил. Ну, а теперь послушай, что я скажу. Как я только что сказал тебе, мы нашли этот знак перед входом в вигвам на другое утро после вашего ухода, а добытый тобой у Раскрашенных в Голубое жеребец и все другие привязанные у вигвама лошади исчезли. Оставив на виду свое ожерелье, этот кроу, у которого не лицо, а собачья морда, хотел, чтобы мы знали, что это он увел наших лошадей. Ты помнишь, в какую ярость он пришел, когда мы не отдали ему жеребца.
— Все это теперь не имеет никакого значения. У меня был другой жеребец, которого я захватил у Народа Раскрашенных в Голубое, и какой-то кроу тоже увел его у нас. Но мне уже все равно. Эти лошади мне теперь не нужны, — ответил я.

После этих слов мать заплакала еще сильнее. Мы же — отец, брат и я — сидели молча. Отец отложил в сторону знак, оставленный врагом.

Всю эту ночь я не спал, только ворочался на своем ложе и не находил себе места. Мне было жалко себя, но Сатаки — еще больше. Я хорошо знал, какие ужасные страдания она испытывает. И, о, как я ненавидел Черную Выдру, который стал причиной наших несчастий!
Наступил день. Мой отец и брат отправились на охоту. И я спросил мать:
— Что же дал за Catакй Три Бизона?
— Ничего! Он попросил, и отец отдал ее. И все.
— Тогда должна быть какая-то причина, по которой Черная Выдра отказался принять мои дары. Я уверен, что ты знаешь, почему он не разрешил мне жениться на ней. Ты должна теперь мне рассказать об этом, — заявил я.
— Хорошо, ты сейчас узнаешь, — ответила она. — Никому я об этом не рассказывала, даже твоему отцу. И то, что я сейчас тебе скажу, ты не должен говорить другим.

Это было много лет назад, когда я была совсем юной девушкой. Меня добивались двое — Черная Выдра и твой отец. Я боялась и ненавидела Черную Выдру — такого гордого, скупого и подлого, но уже тогда богатого. И я любила твоего отца — бедного, но такого доброго и отзывчивого. Он был похож на моего отца, которого ты никогда не знал; он умер еще до твоего рождения.

Однажды мой отец обратился ко мне: «Черная Выдра прислал мне своего друга рассказать, какой он хороший молодой человек, как он богат, щедр и храбр на войне. Моя дочь, он хочет на тебе жениться. Теперь скажи мне, что ты об этом думаешь?»

Я обняла отца и сказала: «Отец, он богат, он храбр, но у него злое сердце. Я боюсь его. Но есть один, кого я люблю. Он очень беден, но сердце у него доброе. Разреши мне быть женой Пятнистого Медведя. Ты любишь мою мать, ты любишь меня, разреши Пятнистому Медведю и мне поставить наш вигвам».

И что же он произнес в ответ на это? Он наклонился ко мне и прошептал на ухо: «Дочь моя, есть одна вещь, которая значит больше, чем все богатства и походы против врага. Это — любовь мужчины к женщине и женщины к мужчине. Разве я не знаю этого! Твоя мать и я. Ха! Ты и Пятнистый Медведь можете поставить свой вигвам, как только твоя мать и те, кто будут ей помогать, смогут его изготовить и снабдить всем необходимым».

Для вигвама нужно было много выдубленной кожи. Мать и ее подруги нарезали кожу на большие куски, сшили их вместе, собрали необходимые принадлежности, шкуры для лож, изготовили парфлеши для пищи, миски, ложки из рога бизона, большие черпаки, сделанные из бизоньих рогов, собрали вязанки нарубленных дров. И пришло время, когда мать сказала мне, что через четыре дня все будет для нас готово.

В назначенный вечер она отправила меня отнести блюдо с пищей в вигвам родителей твоего отца, чтобы передать ему. Когда я шла через лагерь, люди, старые и молодые, ласково смотрели на меня и молили Солнце дать счастье, долгую и полную жизнь моему будущему мужу и мне. А на обратном пути меня остановил Черная Выдра. Он сказал: «Итак, ты не будешь моей женой. За то, что ты отказала мне, ты заплатишь! Я призываю Солнце в свидетели тому, что сейчас скажу тебе: всеми доступными мне способами я заставлю страдать тебя и твоих детей!»

Я никому не рассказала об этом ужасном заклятии. И, прежде всего, я не хотела, чтобы знал твой отец — иначе он мог попытаться убить Черную Выдру и погибнуть сам. Зимы приходили и уходили. Я думала, этот человек забыл свою клятву. Я видела, что он не только разрешил Сатаки играть с тобой, но и создал все условия для того, чтобы вы всегда были вместе. Он даже велел матери Сатаки с помощью «почти матерей» изготовить этот вигвам для игр, в котором вы играли столько времени. Я была счастлива.

Глупая, как же я сразу не поняла, какую он замыслил подлость! Со временем я разгадала ее, но даже тогда я надеялась, что такой скупердяй, как он, если ты дашь ему много, очень много самых лучших лошадей, забудет свою ненависть ко мне и разрешит тебе и Сатаки поставить собственный вигвам.

— Но, вредя тебе и мне, он еще больше вредил Сатаки, собственной дочери! — сказал я.
— Как будто это имело для него значение! Он не любит ни своих детей, ни своих жен. Всех их он принес в жертву своей ненависти ко мне и моим близким, — отвечала она.
— Я убью его за то, что он сделал с Сатаки! — крикнул я.
— Тогда ты тоже будешь убит.
— Это не имеет значения.
— Но как ты не понимаешь? Ты начнешь кровавую вражду между его родственниками и нашими. И прежде чем она закончится, твой отец и брат, а также твой дядя Птичий Треск, вероятно, будут убиты — у него родственников много, а у нас — мало.
— А как держится Сатзки?
— Она в лагере каина, ниже по течению реки. Я ее не видела, но слышала, что она во втором вигваме Трех Бизонов, молчаливая и неподвижная, как будто каменная. Ее мать так за нее переживает, что даже заболела.
— И я чувствую себя больным, — сказал я,
— О, мужайся! Сделай все, чтобы переломить свою беду, — ответила мать.

Этим же вечером отец обратился ко мне со следующими словами:
— Мой сын, что сделано, то сделано. Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь, потеряв свою любимую. Однако ты должен преодолеть свое горе. Лучше всего двигаться и что-то все время делать. Почему бы тебе не пойти против кроу и не попытаться вернуть того жеребца, которого увел от нас Красное Крыло?
— Нет! Я не собираюсь идти против кроу или куда-нибудь еще. Я прощу всех вас оставить меня одного, — отвечал я.

После этого долгое время никто со мной не разговаривал.
Я ничего не делал в течение почти двух месяцев. Только один раз я принял участие в охоте, когда моя мать потребовала мяса и шкур. Я редко выходил из нашего вигвама. Однажды я встретил мать Сатаки. Когда она увидела меня, то заплакала и убежала, В другой раз я встретился лицом к лицу с Черной Выдрой.
— Мерзкая собака, вот кто ты! — бросил я ему.
Он громко расхохотался и прошел мимо. Если бы со мной было оружие, я убил бы его на том же месте.

Мне очень хотелось увидеть Сатаки, и наконец я отправился в лагерь каина, Я привязал свою лошадь на опушке леса и стал бродить между вигвамами, пока случайно не набрел на два, хозяином которых был Три Бизона. Это были большие вигвамы, стоявшие рядом друг с другом — его клан. Вигвам, в котором он жил сам вместе с некоторыми из своих жен и детей, был украшен изображениями двух больших выдр, нарисованных черной и красной красками. Он был жрецом Солнца, а выдры были его могущественными «тайными помощниками». («Тайный помощник» — зверь или птица, которых индеец видел во сне во время священного поста и обещавших ему свою помощь в минуту опасности.)

Я заметил, что он вышел из вигвама, но меня не увидел, Он хорошо выглядел: высокий, могучего сложения человек, что-то около пятидесяти зим от роду. Шел он медленно, с высоко поднятой головой — было похоже, что вся земля и все, что на ней находится, являются его собственностью.

И, действительно, ему принадлежало многое — двадцать жен, а среди них теперь и Сатаки; пять сотен лошадей; два хорошо оснащенных больших вигвама. Для него охотились молодые люди, доставляли ему мясо и шкуры и пасли его лошадей. Раньше он был великим воином, но теперь он ничего не делал, только ходил в гости да задавал церемониальные пиры. Сердце у него было холодное и жестокое. Одну из жен, которую он обвинил в неверности (как выяснилось впоследствии, напрасно), он сначала обезобразил, отрезав у нее нос, а потом, несколько дней спустя, убил.
И во власти такого человека теперь находилась Сатаки!

Я стоял возле меньшего из двух вигвамов, надеясь, что выйдет Сатаки, надеясь на то, что удастся поговорить с ней. Но что теперь можно сказать? Ничего. Все кончено. Хотя нет, я могу рассказать ей, как я страдаю, и, что лишившись ее, я никогда уже не заведу собственный вигвам.

Наконец она вышла, шла медленно, не смотря по сторонам и не видя меня, тихими и неуверенными шагами. Я заметил, что она очень похудела. Она стала огибать вигвам, и тут я позвал ее:
— Сатаки!

Она повернулась и посмотрела на меня своими большими печальными глазами. О, какими страдающими они были! Затем, не сказав мне ни слова, она накинула на свою голову одеяло и медленно вошла обратно в вигвам.

Я не знаю, как я прошел по лагерю к своей лошади — я ничего не видел и не слышал. Мне было так плохо, что я подумал — я умираю, но не жалел об этом. Моя лошадь сама доставила меня домой и остановилась около нашего вигвама. Я вошел в него и сказал отцу:
— Ты советуешь мне выступить против кроу и постараться отбить жеребца, украденного у нас Красным Крылом, и того, другого, который увел у меня одинокий воин кроу. Хорошо, я пойду.
— И я тоже, — подал голос мой младший брат.

Я думал тогда, что у нас с Сатаки не осталось никакой надежды. Я должен пойти против кроу и умереть, сражаясь против них.

Странным было, однако, то, что мать не стала возражать, чтобы Маство, мой младший брат, пошел со мной. Наоборот, когда отец заявил, что он слишком молод для военной тропы, она настояла, чтобы он присоединился ко мне. Она стала готовить наше снаряжение, в том числе много пар мокасин из толстой бизоньей кожи, ведь наступала зима. По утрам вдоль берегов Большой реки появлялся лед.

Как только по лагерю разнеслась весть, что я собираюсь идти против кроу, многие молодые люди захотели присоединиться ко мне, потому что они знали: хотя я тоже был молод, в сражениях с врагом я уже добился успеха. Было много разговоров о том, что Солнце благоволит ко мне благодаря могущественному Бизоньему Камню, который я всегда ношу на груди.

Итак, мы составили отряд в двадцать человек и однажды вечером, после того как жрецы Солнца провели с нами обряд потения (Обряд потения — обряд очищения, проводившийся воином-черноногим перед походом. Для этого ставился специальный вигвам — парилка, воины под руководством знахарей и жрецов парились в нем, распевая священные песни.) и помолились за наш успех, мы покинули лагерь и направились в сторону кроу. Мы надеялись отыскать их где-нибудь на верхнем течении реки Лось или на одной из небольших речек, впадающих в эту реку с юга.

В том месте, где река Лось впадает в Большую реку, есть большая излучина. Мы верхом пересекли этот изгиб реки и, выехав ранним утром в нужное место, целый день отдыхали. Отсюда мы продолжили путь по долине реки уже по ночам. Становилось все холоднее и холоднее, и, когда мы прибыли в устье реки Язык (Река Язык — река Тан), мы вынуждены были задержаться там на два дня из-за снежной бури. Потом мы немного поднялись по реке Язык, но не нашли следов врага. Поэтому мы повернули обратно к реке Лось и стали двигаться к верховьям по льду.

На следующий день, миновав в полдень устье реки Горный Баран и обогнув вдававшийся в реку мыс, заметили дымок, подымавшийся из рощи с высокими деревьями. Без сомнения, он шел от костра, зажженного вражеским военным отрядом. Как только мы обнаружили дымок, то сошли со льда и укрылись в ивняке на южном берегу реки. Заросли были не очень густые, к тому же они находились на противоположном берегу, и мы не могли приблизиться к врагу незаметно. В то время как мы обсуждали, как нам лучше поступить, враги вышли из рощи и спустились на лед, где они простояли некоторое время, разговаривая. Их было тринадцать человек.
— О, если бы они только подошли! — воскликнул я. И когда они двинулись вниз по реке, я сказал своим друзьям: — Без команды не стрелять!

Они подходили, мы уже могли рассмотреть их одежду, вплоть до деталей. Это были кроу — высокие, стройные, с волосами, заплетенными в длинные косы. Без сомнения, они будут пытаться совершить набег на наш народ.

Когда кроу оказались прямо перед нами и достаточно близко, я приказал стрелять и выстрелил сам. Четверо или пятеро из них упали, и мы выскочили, чтобы прикончить остальных. Они были так ошеломлены нашим неожиданным нападением, что в страхе побежали обратно в рощу. Я стал преследовать здоровенного мужчину, который на бегу доставал из висевшей на боку сумки лук, а из колчана стрелы. Я выпустил в него одну стрелу и промахнулся. Когда я приладил вторую, он повернулся, чтобы выстрелить в меня. И тут я пустил свою стрелу прямо ему в грудь, он упал.

Я побежал, чтобы прикончить его, но когда я приблизился, он выхватил большой пистолет и выстрелил. Я упал, моя правая нога оказалась перебита выше колена. Но, падая, я не потерял своего лука и стрел. Я сел и выстрелил в него снова, он захрипел и умер. И тут я потерял сознание.

Когда я пришел в себя, то обнаружил, что мои друзья уже отнесли меня в рощу. Я спросил их, сколько человек из отряда у нас убито. Ни одного, нет даже раненых, отвечали они. А все враги нашли свою смерть и оскальпированы!

Вражеский костер в роще еще горел. Друзья положили меня около него на плащ, протерли мне ногу снегом, обложили ее нарубленными сухими палками и обвязали кожаными ремнями. Они сказали, что доставят меня домой на бизоньей шкуре. Но я заявил им, что не могу пойти на это, поскольку не перенесу такую боль.

На самом деле это был предлог, чтобы отклонить их предложение: я пришел сражаться с врагом и умереть. И раз мне не удалось погибнуть в бою, я собрался добиться этого другим путем. Я приказал сделать для меня хороший вигвам, снабдить топливом, добыть мясо, бизоний пузырь с водой и затем оставить меня поправляться, а самим возвращаться домой. Я не сказал им, что не собираюсь есть это мясо, пить воду и использовать заготовленные дрова.

Друзья построили вигвам — не там, где мы были, а в узкой, густо заросшей лесом ложбине, идущей к реке с юга и находившейся выше Бобровой Головы. Они соорудили его из многих упавших деревьев, шкур убитых ими бизонов, и снарядили его так, как я распорядился. Ложе сделали из удобных сучьев, травы и шкур. Чтобы все это построить, они работали напряженно два дня и на третий приготовились покинуть меня. Они полагали, конечно, что мой младший брат останется со мной. Так думал и он сам.

Но я велел им взять его с собой домой — дескать, он будет нужен там, чтобы помочь отцу и матери, а я могу прекрасно сам ухаживать за собой. Маство, конечно, протестовал и говорил, что меня не покинет. Друзья тоже просили меня разрешить ему остаться. Но я был тверд, и они удалились, уведя брата с собой.

Но они успели проделать лишь небольшой путь. Он скрылся от них и вернулся обратно. Им пришлось тоже возвращаться за ним. Но Маство так кричал и умолял наших друзей разрешить остаться, что они больше не стали слушаться моих распоряжений и отправились домой, оставив брата у меня. Мне пришлось притвориться очень довольным и счастливым и принять его заботу. Но себе я сказал, что постараюсь восстановить силы так быстро, как смогу, доставлю его домой, а затем пойду опять сражаться с врагом и погибну.

Вигвам, который построили наши друзья, был очень теплым и хорошо защищен от снега. У нас было много жирного бизоньего мяса. Имелся у нас и медный котелок, в котором можно было варить мясо, когда мы не хотели есть жареное. Некоторое время я страдал от сильной боли в перебитой ноге. Когда кости стали срастаться и я смог спать, я стал видеть странные сны о Сатаки — о днях, когда мы играли вместе. А в одном из снов я увидел нас вместе: мы угоняли у врага табун лошадей.
Проснувшись, я горько рассмеялся. Она и я угоняли лошадей, а она ведь теперь жена Трех Бизонов!

Теперь наступила настоящая зима. По ночам деревья около нас трещали от холода, а лед на реке звенел и тяжко вздыхал. Мы хорошо знали, что военные отряды не выйдут в поход в такой ужасный холод. Тем не менее мой брат много раз в день поднимался на вершину утеса над ложбиной и осматривал обширную равнину — не приближается ли враг.
 
Мы полагали, что если даже враги направятся в нашу сторону, они нас не заметят, потому что наш вигвам был хорошо скрыт в узкой, лесистой ложбине, а сухие тополевые дрова, которыми мы топили днем, почти не давали дыма.

Мой брат считал проходящие дни, делая каждый вечер отметку на палке. Настала сорок восьмая ночь нашего пребывания здесь, она была холодной. Вскоре после того как стемнело, я попросил брата зажарить мне мяса, и он сел у костра. Я полулежал, опершись на спинку, которую он сделал для меня.

Неожиданно мы услышали, как кто-то поблизости зовет:
— Апси! Ты здесь?
Мы оба молчали, но у меня по спине пробежал холодок, и я заметил, как вздрогнул мой брат. До нас опять донеслось:
— Апси! Апси! Ты здесь?
— Ты узнаешь этот голос? — прошептал я.
— Да, конечно. Там снаружи Сатаки, — ответил брат.
— Да, но это ее дух. Я должен сразить его и освободить ее
тень, чтобы она ушла к Песчаным Холмам. Дай мне мое ружье и прикрой костер, — сказал я.

Маство прикрыл золой угли, и в вигваме стало темно. Я приготовил ружье. Снова и теперь уже ближе послышалось:
— Апси! Ты здесь?

Какой это был красивый, чистый и мягкий голос! Я по-прежнему любил его! Сатаки умерла! И теперь я должен поразить ее тень!
Одновременно мы услышали снаружи шаги — громкий скрип мерзлого снега. Шаги приближались ко входу в вигвам.
— Духи передвигаются бесшумно! — воскликнул Маство.
— Твоя правда! Верно! Открой костер. Хаи! Сатаки! Мы здесь, — закричал я и уставился на вход, закрытый куском шкуры.

Как только Маство открыл угли и вигвам осветился красным светом, шкура отъехала в сторону и в вигваме появилась Сатаки. Она бросилась ко мне, обняла, поцеловала и прошептала:
— О, Апси! Ты жив!
А потом заплакала, да так, как даже женщины плачут редко. Я гладил ее волосы, бесконечно повторяя:
— Не плачь. Все хорошо, сейчас все прекрасно, ты здесь.

Коллекция индейского оружияНо прошло много времени, прежде чем она успокоилась.
Потом она поднялась и вышла из вигвама — мы не могли понять, зачем, пока не услышали, как она разговаривает со своей собакой:
— Ты сделал это, Короткий Хвост, — говорила она. — Без тебя и без того груза, который ты нес, я никогда, никогда не смогла бы добраться сюда. Ты получишь мясо! И пока будешь жить, будешь получать вволю мяса!

Маство уже опять разжег костер и стал жарить на нем мясо. Я велел ему добавить еще, чтобы дать этой замечательной собаке. Мне казалось, что схожу с ума, я все не мог поверить, что Сатаки явилась сюда. Но это было правдой! Она пришла! В мире нет никого счастливее меня, думал я.

Сатаки опять отдернула занавеску и забросила внутрь два полных парфлеша, плащ, топорик, котелок и кусок вигвамной шкуры. Затем зашла она сама вместе с Коротким Хвостом — рослой и сильной собакой.
— Это большой для нее груз. Что у тебя там? — спросил я, когда она уселась возле меня.
— Все, — воскликнула она, захлопав в ладоши. — Все, что нам необходимо. Принадлежности для дубления, иголки, шило, нитки из сухожилий, выдубленная кожа и несколько платьев. Я ведь пришла сюда, чтобы остаться здесь и заботиться о тебе и Маство.
— Я не понимаю, как тебе удалось уйти из лагеря, чтобы тебя не выследили! — воскликнул я.
— Подожди, пока я поем, и тогда вы все узнаете. Со вчерашнего дня я ничего не ела, — пояснила она.

Все это время она смотрела и смотрела на меня и улыбалась. Я тоже не отрывал от нее глаз.
— Я не спросила тебя о твоей ноге. Она все еще болит? Ты выглядишь хорошо, — сказала она.
— Нет, теперь боль несильная. Я вскоре смогу подняться и попытаюсь ходить, — ответил я.

Маство жарил ребра жирной бизонихи. Сатаки предложила сменить его у костра, но он заявил, что согласен всегда делать женскую работу — готовить пищу и собирать хворост, — если только Сатаки останется с нами.
— Я остаюсь здесь и буду следить за порядком в вигваме и ухаживать за вами обоими, — заявила она.

Мы поели жареных ребер и немного похлебки, которую разогрел Маство. Затем, накормив собаку, Сатаки обратилась к нам:
— Теперь я расскажу вам о том, что я перенесла с тех пор, как я сказала тебе, Апси, что пришло время опять идти в поход против Народа Раскрашенного в Голубое.

Ты помнишь, что я предупредила тебя: я боюсь Трех Бизонов, боюсь его похоти. Все произошло, когда мы разбили лагерь вблизи устья реки Лось. Однажды отец пришел домой и объявил мне: «Девушка, у тебя теперь есть муж и он большой человек. Я отдаю тебя за Трех Бизонов. Завтра одна из твоих «почти матерей» проводит тебя к нему. Поэтому собери вещи». — «О, нет! Нет! Я не могу быть женой этого старого человека! — закричала я. — Ты же знаешь, что я почти принадлежу Апси. Ты знаешь, что я давала обет Солнцу, постилась и переносила жажду, участвовала в строительстве священного вигвама — и все это было для него!»

Апси, он рассмеялся мне в лицо! Смеялся и смеялся так, будто никогда не остановится. Наконец он произнес, потирая руки и злобно усмехаясь: «Теперь, теперь после всех этих зим исполнится моя месть! Ты можешь меня умолять, можешь плакать сколько хочешь, но, как я сказал, так и будет! Завтра ты отправишься к Трем Бизонам!»

Я до сих пор не поняла смысла всех его слов. Что же такого ты ему сделал, что он так тебя ненавидит?
— Ничего! Однако я знаю, почему он меня ненавидит. Позже и ты это узнаешь, — ответил я.
— Ну, а затем пришла моя мать. Он опять недобро засмеялся и объявил ей: «У меня для тебя хорошие известия. Завтра твоя дочь станет женой Трех Бизонов».— «Ты не сделаешь этого, ты только шутишь», — встревожилась мать. «Завтра ты узнаешь, что я не шучу! — заорал он. — Больше я от тебя не желаю слышать ни одного слова. Помоги ей собрать вещи. Завтра одна из ее «почти матерей» — только не ты — доставит ее к Трем Бизонам».

После этого он вышел из вигвама. Мы вместе с матерью старались придумать что-нибудь, но так и не смогли. Я должна была ехать. О, как это было ужасно!

На следующий день одна из моих «почти матерей», Летящая Женщина, доставила меня в лагерь каина. Когда мы подъезжали к вигвамам Трех Бизонов, мы увидели его. И как только я стала сходить с лошади, я внезапно потеряла сознание — закачалась и упала. Я еще слышала, что Три Бизона приказал двоим женам помочь моей «почти матери». Он распорядился отнести меня в свой меньший вигвам, где жили те его жены, у которых были маленькие дети. Они доставили меня туда, положили на отведенное мне место и принесли мои вещи. Я скоро пришла в себя, но выглядела очень больной.

Трех Бизонов рядом со мной не было. Он пребывал в своем главном, священном вигваме, но послал справиться, как я себя чувствую. Ему ответили, что я очень слаба и заболела.

Этой ночью я решила, что буду притворяться, что больна. Поэтому, когда наступило утро, я отказалась от еды и заявила, что не могу подняться. Днем пришел Три Бизона. Он посмотрел на меня, сказал, что я скоро поправлюсь, и вышел. Проходили дни, а я все сидела или лежала на своем ложе, почти ничего не ела, жалуясь на сильную боль в животе.

Но по ночам, когда засыпали все женщины и дети, я подползала к котлу с мясом или туда, где женщины хранили пеммикан, и подкреплялась. И так продолжалось до того дня, как ты, Апси, пришел и я тебя увидела.
— Да! И ты не захотела говорить со мной — не сказала даже слова! — прервал я ее.
— У меня не хватило смелости! Я знала, что, если я сделаю это, я брошусь к тебе и буду умолять тебя забрать меня отсюда, наговорю тебе глупостей, принесу тебе страшное несчастье.
— То, что ты посмотрела и ушла, было не лучше, — ответил я. — И что же было дальше?
— После встречи с тобой я заболела по-настоящему, — продолжила она свой рассказ. — Три Бизона беспокоился за меня, он приглашал одного знахаря за другим. Но я не хотела выздоравливать! Я услышала, что ты идешь в поход против кроу, и я за тебя волновалась. Проходил день за днем. Наконец, однажды, когда Три Бизона пришел повидать меня, он объявил: «Похоже, наши знахари не принесли тебе пользы. Поэтому я разрешаю тебе отправиться на время к твоей матери, может, тебе смогут помочь знахари пикуни. Тем более я собираюсь посетить друзей из Народа Земляных Домов и тебе будет лучше побыть с матерью, пока я не вернусь». На другой день его жены доставили меня домой. Я почувствовала себя хорошо, но была очень слаба. Еще через два дня я стала чувствовать себя такой же сильной и здоровой, как всегда. Но как болело мое сердце! Эта боль меня не покидала.

Однажды, вскоре после того как стемнело, твой отряд примчался в лагерь, распевая победную песню. Люди побежали приветствовать вас, я тоже собиралась сделать это, но отец закричал на меня: «Оставайся здесь! Ты не пойдешь встречать и восхвалять этого Апси!»
Итак, я была вынуждена сидеть в вигваме и слушать, как народ прославляет имена победителей. Но я не слышала твоего имени — ни в похвалах, ни в причитаниях по погибшему. Этого я никак не могла понять. Но скоро я все узнала. В вигвам приходили посетители, и они рассказали отцу о возвратившемся отряде: захвачено тринадцать скальпов кроу, тебя оставили в верховьях реки Лось с перебитой ногой, и неизвестно, выздоровеешь ты или умрешь, а за тобой ухаживает только младший брат.

Я сразу же решила, что должна добраться до тебя и заботиться о тебе столько, сколько будет нужно. За два дня до возвращения отряда твои отец и мать уехали за покупками в большой форт в устье реки Лось, а затем собирались посетить Народ Земляных Домов. Их не было, к тебе должна была идти я.

На следующий день я долго прогуливалась по лагерю, пока не встретила Одинокого Бегуна, одного из молодых людей, входивших в твой отряд. «Где вы оставили Апси и его младшего брата?» — спросила я его. «Поблизости от Бобровой Головы, в небольшой ложбине, на южном берегу реки. Мы построили для него там хороший вигвам», — объяснил он мне. При этом он как-то загадочно взглянул на меня и улыбнулся!

Я повернулась, чтобы уйти, но он окликнул меня. «Послушай, — сказал он. — Ты должна выбросить из головы эти мысли». — «О чем это ты?» — «О том, что ты собираешься к Апси. Ты не сможешь дойти туда. К Бобровой Голове долгая, долгая тропа. Ты умрешь в снегах».

Я обратилась к нему: «Одинокий Бегун, можешь ли ты сделать для меня одну вещь?» — «Все, что бы ты меня ни попросила». — «Тогда я тебе скажу — ты угадал мои намерения. Я собираюсь дойти до Апси и взять на себя заботу о нем. Обещай мне, что, когда люди увидят, что меня в лагере нет, ты ничего не скажешь о моем замысле». — «Но я говорил тебе — ты никогда не сможешь добраться до Бобровой Головы. Ты умрешь, замерзнешь». — «Есть вещи, которых я боюсь больше смерти. Я попытаюсь дойти до него. Обещай мне то, что я просила», — сказала я ему. «Я обещаю», — ответил он. «Поклянись Солнцу!»

Он поднял руки к небу. «Хайя, Солнце, — крикнул он. — Я клянусь тебе, что я никому не скажу все то, что я знаю о Сатаки, и о том, что она собирается делать!» — «Хорошо! Я скоро уйду», — заявила я ему. «Пусть будет так, вот тебе мой совет, — сказал он, когда мы расставались. — Возьми с собой побольше еды, шкуры, чтобы согреться, и иди только по реке — на ее льду меньше снега, чем на равнине».

В ту ночь, когда мои «почти матери» уснули, я вышла из вигвама, сделала травуа и приготовила поклажу, которую должен был тащить Короткий Хвост. Затем я спрятала все это в лесу. На следующую ночь я доставила туда парфлеши, заполненные тем, в чем я буду нуждаться. Мне пришлось дожидаться ветреной ночи, поскольку ветер быстро заносит следы снегом. Через две ночи задул сильный западный ветер. Как только мои «почти матери» заснули, я свернула шкуры, которыми накрывалась, взяла также побольше бизоньего мяса, кремень, стальное кресало, трут и пошла к своему тайнику. Короткий Хвост, бежал за мной. Я надела на него упряжь, прицепила травуа с поклажей. Затем я повела его по долине, вышла на равнину и повернула на юго-восток к реке Лось.

Стоял страшный холод, снега мне было чуть ли не по колено, сильно мело. Но небо было чистым, и при свете Ночного Светила и звезд я могла выдерживать нужное мне направление, К тому же ветер помогал мне двигаться, Под утро я вышла к реке Лось, забралась в самую гущу большой рощи на ее берегу и оставалась там весь день и всю ночь.

Скоро я обнаружила, что двигаться по льду реки много удобнее. День за днем я поднималась все выше по реке, делая стоянку там, где я находила сухой валежник. Я ничуть не страдала от холода — от него меня защищали две бизоньи шкуры, одеяло и кусок кожаного покрытия вигвама. Короткий Хвост ел бизонье мясо, добывая его из туш убитых волками и частично ими съеденных животных. В конце концов я тоже стала питаться тем же.

Но неожиданно мои ноги стали распухать, с каждым днем все больше и больше, пока я не почувствовала, что дальше идти не могу. Я разбила стоянку, села около костра и сняла мокасины. Ноги стали вдвое толще нормального и ужасно болели. Я подумала, что это конец моей тропы. «Короткий Хвост, — сказала я своей собаке, т здесь я умру! Мне ни за что не подняться отсюда, никогда я не увижу Бобровую Голову и Апси!» Я заплакала.

Короткий Хвост, казалось, меня понял. Он заскулил, а потом подошел ко мне и стал вылизывать мои ноги своим мягким, теплым языком. О, какое я почувствовала облегчение! Он лизал их очень долго.

Но когда я встала на следующее утро, ноги опять были сильно распухшими. Я перепробовала несколько пар бизоньих мокасин, но все они были теперь для меня малы. Поэтому, разведя костер, я сделала новые, побольше, выкроив их из бизоньей шкуры. Я надела их, встала и сделала несколько шагов: мои ноги не болели, но они стали твердыми и бесчувственными. Я приободрилась, зажарила и поела мяса, запаковала вещи и тронулась дальше. Вплоть до полудня мои ноги продолжали оставаться негибкими, потом опухоль стала спадать, они стали теплыми, я смогла идти, как шла прежде. Меня спас Короткий Хвост. Вылизывая мои ноги, он их вылечил. Итак, мы продолжали путь вверх по реке — день за днем, день за днем. Я считала их, дет лая отметки на палочке.

Это был двадцать шестой день моей долгой тропы. (С севера, с низовьев реки Йеллоустон вверх по ее руслу до Биверхед более трехсот миль. — Прим. авт.)

Вчера утром я прошла мимо устья реки Горный Баран и была уверена, что сегодня я доберусь сюда. Наступила ночь. Я не видела признаков Бобровой Головы, но продолжала свой путь. Вскоре после того, как стемнело, я миновала ее. Затем свернула, поднялась вверх на равнину и отыскала эту ложбину. С надеждой и страхом смотрела я вниз, в темноту. С надеждой, что вы здесь, и со страхом, что ты умер от раны или вы были перебиты вражеским военным отрядом.

Вдруг среди черноты я заметила отблески огня. Мое сердце затрепетало! Я сказала себе, что это искры вашего костра. Но полностью я не могла быть уверена в этом — ведь ваше убежище могли захватить враги. Но ложбина была точно такой, как ее описал Одинокий Бегун — с крутым обрывом на восточной стороне, как раз на той стороне, где я стояла.

Я прошла по гребню почти до самой реки, отыскала спуск и направилась обратно через лесные заросли, пока не вышла к протоптанной в снегу тропинке. Затем я стала звать вас, звать снова и снова, но ответа не было, и меня охватил страх.
— Мы думали, что нас зовет твоя тень. Мы были уверены в этом до тех пор, пока не услышали твои шаги, — объяснил Маство, и мы все рассмеялись.

Но смех Сатаки и мой собственный был далеко не беззаботным. Поглядывая на нее, я видел, что на сердце у нее тяжело. Так же точно чувствовал себя и я сам. Я решил ничего пока не говорить о причинах этого. И она ничего не сказала.

Она устроила свою постель напротив нас по другую сторону костра, и мы заснули.

На следующее утро, когда Маство поднялся на холм для наблюдения за местностью, я обратился к ней:
— Ты здесь и ты не можешь представить, как я рад, что ты пришла. Но, что нам делать дальше? Чем все это кончится? Нам нужно возвращаться к своему народу. Если мы останемся здесь одни, не более чем через месяц после того, как покажется зеленая трава, враги нас найдут. А идти домой — ты хорошо знаешь, что это означает: если нас двоих и не убьют, Три Бизона отрежет тебе нос.
— Если мне отрежут нос, будешь ли ты любить меня — то страшное существо, которым я тогда стану? — спросила она.
— Так же, как и раньше, — ведь твое сердце останется прежним, — ответил я.
— Тогда будем надеяться, что Три Бизона не убьет тебя, а ограничится тем, что отрежет мне нос и даст мне свободу. И мы сможем, поставить свой вигвам.
— Да! Мы так и поступим. И давай больше об этом не говорить и сделаем все возможное, чтобы жить беззаботно, — подытожил я все сказанное.

И после этого для нас начались спокойные дни. Мы больше не боялись будущего. И вскоре я снова стал видеть вещие сны! Сатаки и я гоним по равнине, табун лошадей, а в конце концов я увидел с нами и моего брата. Я рассказал остальным о своем сне и добавил: рано или поздно мы захватим табун лошадей врага и угоним их к себе домой. Сатаки и брат согласились, что именно это мы и сделаем. Они немедленно начали подготовку к нашему набегу на вражеские табуны.

Маство убил в ложбине лося, Сатаки удалила с лосиной шкуры волосы. Затем из сырой шкуры они сделали три хороших седла со стременами. Когда дни стали длиннее, Маство стал проводить все больше времени на холме, высматривая врагов.

Сатаки ухаживала за мной, как будто я был ее ребенком. Она обмывала и кормила меня, расчесывала и укладывала мои волосы. Она сделала и приготовила пеммикан, сплела несколько кожаных веревок, выдубила шкуру лося и сделала для всех нас мокасины, а ту пару, которая предназначалась мне, расшила разноцветными иглами дикобраза.

К тому времени, когда птицы полетели над нами на север, я уже был в состоянии встать со своего ложа и, хромая, передвигаться вокруг него. Ложбина и равнина очистились от снега, лед на реке растаял; кое-где показалась трава. Теперь я велел Маство постоянно наблюдать за местностью с холма, и днем в вигваме мы костра не разжигали.

Однажды под вечер Маство сбежал вниз с великой новостью, которую мы давно ожидали: появились враги, и восемь их вигвамов составили лагерь в долине, как раз под холмом.

Наступила ночь. Сатаки и Маство навесили на себя и Короткий Хвост наши седла, веревки и все остальное имущество, и мы навсегда покинули свой вигвам. Я ступал с величайшей осторожностью, так как нога еще полностью не выздоровела. Поднявшись на холм, мы перешли в следующую долину. До наступления сумерек Маство следил за лагерем врага и заметил, что его обитатели не подозревают о нашем присутствии. Они позволили своим лошадям свободно пастись в долине и ни одну из них не стали загонять на ночь в лагерь. Без сомнения, они полагали, что такой ранней весной военные отряды еще не отправились в поход. В противном случае так мало семей (только восемь) никогда не оставили бы главный лагерь племени для самостоятельной охоты.

Вполне благополучно мы согнали вместе целый табун лошадей, поймали трех из них для езды верхом, а двух — для того, чтобы навьючить их нашими вещами. Все это сделали Сатаки и Маство, а я ими руководил. Затем они помогли мне сесть в седло, и я поехал впереди, показывая направление. Они погнали за мной табун, и нам удалось спуститься вниз по долине, так и не замеченными спящими кроу.

На нашей тропе, ведущей к дому, мы пробыли шесть дней. По дороге Сатаки и я обсуждали: что мы должны сделать по нашему прибытию туда? Наконец мы приняли окончательное решение — договорились ехать прямо в лагерь каина и сразу же узнать решение своей судьбы.

И вот на исходе шестого дня мы тихо въехали в их лагерь. Сатаки сразу же отправилась в вигвам Трех Бизонов, а Маство и я — в вигвам одного нашего друга. Там я сел на отведенное мне место. Я так беспокоился за свою любимую, что лишился дара речи. Маство разъяснил нашему другу причину моей тревоги. Хозяин и его жены также притихли, все мы, затаив дыхание, сидели и слушали, что происходит в лагере.

А между тем Сатаки вошла в вигвам Трех Бизонов. Она остановилась у костра и глядела на него, а он — на нее.
— Итак, где же ты была? — спросил он.
Она рассказала ему все.
— Я так и думал. А где же теперь твой молодой человек? В вигваме Белой Ласки? Сейчас же пойди к нему и скажи, чтобы он шел сюда.
Так он сказал и не добавил больше ничего.

Сильно испуганная, вся трепеща, Сатаки пришла за мной. Я пошел с ней — с ружьем в руках. Если нам суждено умереть, то прихватим с собой еще кого-нибудь!

Сатаки отдернула занавеску у входа, и я вошел первым. Три Бизона жестом пригласил меня сесть слева от себя. (Самые почетные места для гостей в вигваме традиционно располагались справа от его хозяина. Но в то же время, усаживая Апси слева, Три Бизона не унижал достоинства гостя и учитывал его возраст и положение в своем племени.)

Когда я усаживался, то увидел, как он бросил взгляд на мое ружье со взведенным курком и улыбнулся.
— Ну, молодой человек, я полагаю, что ты прибыл из далека, от Бобровой Головы, — начал он.
— Да, — коротко ответил я.
— Я хочу сказать тебе несколько слов, — продолжал он. — Это касается Сатаки, женщины твоей и моей. Дело в том, что она по-настоящему никогда не была моей. В этом вигваме, где мы сейчас разговариваем, она впервые. Когда она недолгое время была в нашем лагере, она жила в другом вигваме и болела. Люди говорят, что у меня каменное сердце. Может быть, и так, но сейчас я стал мягкосердечнее. Я знаю, что Сатаки любит тебя больше, чем какая-либо женщина любит мужчину. Я знаю, что ей пришлось сотни раз рисковать жизнью, пробираясь в холодную пору, через глубокие снега до далекой Бобровой Головы. Молодой человек, я отдаю ее тебе и вместе с нею даю тебе двадцать лошадей.

Он закончил. Я не верил своим ушам и сидел ошеломленный. Но не так вела себя Сатаки! Она вскочила, подбежала к этому великодушному человеку, поцеловала его в лоб, повернулась ко мне, обняла меня и заплакала. Я думаю, что потребовалось немало времени, чтобы ее глаза стали сухими.
— Вы можете идти, дети мои, — закончил Три Бизона.

Мы ушли. Сначала к Маство, потом к нашим лошадям, а затем отправились вверх по реке к лагерю пикуни, куда мы победно ворвались на полном скаку. Там в нескольких словах я разъяснил отцу и матери, что с нами произошло.

И что, вы думаете, после этого сделала моя мать? Сначала она обняла нас, затем побежала через весь лагерь прямо к вигваму Черной Выдры, встала там и во весь голос объявила ему, что его злобное заклятие потерпело крах. Она пела. Она танцевала. Она вновь и вновь выкрикивала слова о его подлости по отношению к ней и ее близким. Она срамила его так, как никогда раньше не был опозорен ни один мужчина в нашем племени. Видя это, набралась смелости даже мать Сатаки. Выйдя из вигвама, она вместе с моей матерью пришла к нам.

Через четыре дня Сатаки и я поставили наш собственный вигвам — дом нашего счастья.

Рисунки Джордж Кэтлин (1796 — 1872) — знаменитый американский художник и путешественник. Впервые посетил племена черноногих в 1832 году.

 Перевел с английского В.Антонов

Просмотров: 4939