Ганс Шомбургк. В дикой Африке. Часть II

01 апреля 1992 года, 00:00

В дикой Африке

Окончание. Начало см. в № 3/92.

В неведомое

Местность до Кабомпо была мне знакома еще со времен служебного патрулирования. Берега реки здесь обрывистые и крутые на всем ее протяжении; тянущаяся вдоль русла полоса густого леса предохраняет их от размыва в период дождей.

Нас, видимо, уже ждали: не успел караван остановиться на берегу, как с противоположной стороны отчалили две лодки. Я уже успел хлебнуть горя с туземными челноками: таких ненадежных и с виду, и на самом деле посудин, столь узких и валких, мне еще не попадалось. Однако выбора не было, да и вообще мы старались исповедовать спасительный принцип: чем меньше думать и говорить о переправе, тем глаже она проходит.

От северного берега мы прошли около двадцати километров и остановились возле главной деревни Махангвы; она расположена на обоих берегах речушки Музонгвези. Мы разбили лагерь немного выше по течению; и то, что толпа местных жителей не сбежалась посмотреть, как мы ставили палатки и совершали свой несложный туалет, явно показывало: местный вождь — человек властный и умный, способный контролировать действия своих импульсивных соплеменников. Вскоре нас удостоил посещением сам Махангва. Это был типичный аристократ-баротсе. Тонкие черты лица, довольно светлая кожа, одежда военного покроя и даже шнурованные сапоги на ногах — причем в отличие от большинства негров он держался в обуви уверенно и элегантно, — все это, вместе взятое, делало его похожим на европейца, и никто из нас не колебался ни секунды, прежде чем обменяться с ним рукопожатием. Я упоминаю эту деталь потому, что не только белые африканеры считали унизительным для себя делом подать руку чернокожему, но и сами негры в то время еще не привыкли к этому обычаю и находили его нелепым и излишне фамильярным.

В жилах Махангвы текла королевская кровь. Впоследствии я познакомился с одной из его жен; прелестными чертами лица она напоминала скорее индианку, чем уроженку Африки, и отличалась изяществом и грацией, недоступными, как мне кажется, никому из белых женщин.

В беседе с Махангвой выяснилось, что мы еще не дошли до страны балунда и находимся на земле племени мамбунда; области вакагонде и мамбвера остались позади. Махангва не мог или не хотел сообщить что-либо о слонах; но прочая дичь, по его словам, водилась в окрестностях в изобилии, и он намекнул, что будет очень благодарен, если мы подстрелим пару бегемотов для обитателей деревни.

Пока мы разговаривали, жители принесли великолепную белую муку. Но это было не просо и не кукуруза, как мне сперва показалось, а маниока (Маниок (маниока) — растение семейства эуфорбиевых, достигает высоты 2 м. В пищу идут корни — плотные, мясистые, желтого цвета, длиной 30 — 70 см. Они содержат много мучнистого вещества, но в свежем виде ядовиты. Чтобы удалить ядовитый млечный сок, их вымачивают несколько суток в воде (предварительно размочалив), затем высушивают на солнце. Освобожденные от яда корни растирают в муку между двумя большими камнями.). Наши попытки испечь из нее хлеб остались безуспешными: даже при добавлении половинного количества пшеничной муки и удвоенной дозы столь драгоценного в буше пекарского порошка получившиеся лепешки были тверды, как камень. Впоследствии мы перешли на туземный способ: мука маниоки всыпается в кипящую воду и варится до получения густой каши. Из нее мы делали клецки и, обмакнув их в мед, с удовольствием ели.

Несмотря на европеизированную внешность, Махангва оставался сыном своего народа: он страстно любил подарки. Мы щедро оделили его разноцветным ситцем и искусственным жемчугом, но вождь все еще не чувствовал себя вполне удовлетворенным — как выяснилось, его сердце тосковало по моему старому дождевику армейского образца. Разумеется, я поспешил преподнести ему плащ и не прогадал: обрадованный Махангва прислал ответный дар — чудесную накидку из выделанных антилопьих шкур, национальную «парадную форму» баротсе.

Мы тронулись в путь вдоль берега Музонгвези, но не успели сделать и восьми километров, как ко мне подбежал бой и доложил, что пятеро носильщиков (люди Калассы) побросали грузы и скрылись. Волей-неволей пришлось снова устраивать лагерь и слать гонцов к Махангве. Нашим посыльным поручалось изловить дезертиров, если предоставится такая возможность, или обратиться к Махангве с просьбой дать нам несколько человек.

Вождь прислал вежливый отказ-все его люди остались в Лиалуи, и он не может ничем помочь. Мы не хотели без особой надобности слишком обострять отношения с одним из главных индун племени баротсе, но, желая .все же достаточно четко определить свою позицию, велели передать, что не поколеблемся наказать даже его, племянника самого короля Леваники, если впоследствии окажется, что он дал пристанище беглецам.

Пересмотрев содержимое брошенных ящиков, мы выбросили все, без чего могли обойтись. Остальные вещи пришлось присоединить к выкладке других носильщиков, и караван двинулся дальше. Дорога шла сквозь густые джунгли, переплетенные лианами; заросли доходили до самого берега, и ветви свешивались над водой. Эти леса занимают огромную площадь — весь бассейн рек Конго и Замбези представляет собой сплошной лесной массив, Многочисленные болота делают путешествие по здешним краям особенно трудным.

Ночью у меня снова началась лихорадка, и на следующий день я еле двигался — через каждые полчаса приходилось останавливаться и отдыхать. Не желая подводить друзей, я усилием воли заставлял себя преодолевать жар, озноб и слабость, чтобы не тормозить движение каравана.

Нужно было спешить — нас подгоняла необходимость. Было уже ясно, что рассчитывать на верность носильщиков не приходится, и удержать их от дезертирства мог только страх. Когда мы углубимся в страну балунда, люди уже не рискнут бросить караван, понимая, что без нас вряд ли выберутся живыми.

Вскоре нам попалась покинутая жителями деревня — как впоследствии выяснилось, одна из деревень вождя Каконго, известного своими разбойничьими набегами. Осмотр показал, что люди жили здесь уже несколько лет; об этом свидетельствовали многочисленные, побелевшие от солнца и дождей черепа антилоп, прибитые к «священному дереву». До тех пор мне не приходилось видеть такой любопытный способ строительства: хижины были разборного типа, из плетеных бамбуковых щитов, и накрывались сверху общей крышей из огромных кусков дерна; вся трава на нем сохранялась. При необходимости щиты — стенки хижин — легко опрокидывались, дерн снова занимал свое естественное положение на земле, и все селение, таким образом, исчезало бесследно. Видимо, наше появление застало людей Каконго врасплох, и они разбежались, не успев осуществить эту операцию.

Конец июля — середина сухого сезона, но москиты ощутимо отравляли нам существование, и страшно было представить, что здесь начнется, когда пойдут дожди. Лес становился все гуще; попадалось много каучуконосных деревьев. Джума, старший бой, когда-то занимался сбором каучука для португальцев и рассказал нам о применяемых для этого способах. Мы решили на досуге испытать их всех и посмотреть, не удастся ли придумать что-нибудь получше.

На подходе к большой деревне нас встретила процессия людей племени мамбунда под предводительством очень юного индуны-баротсе. В первый момент мы приняли это за враждебную демонстрацию и приготовились к обороне, но быстро успокоились, увидев в числе идущих женщин и даже детей. Предводитель — звали его Чангонго, и ему было не больше пятнадцати лет — приблизился к нам, широко улыбаясь, и милостиво протянул руку для поцелуя. К возмущению свиты, этот дружественный жест встретил с нашей стороны самую невежливую реакцию: отпихнув желторотого владыку, Хэмминг, а за ним и весь караван проследовал в деревню и расположился на отдых в тени большого дерева. Было уже ясно, что мы — первые европейцы, оказавшиеся в этих местах.

Вскоре принесли стул, и Чангонго уселся перед нами. В разговоре выяснилось, что он также приходится кем-то вроде внучатого племянника королю Леванике; оставалось непонятным, как он очутился в этой деревне, на границе враждебного Балундаленда. Между тем местные жители, вооруженные кремневыми ружьями, копьями и стрелами, уже перемешались с нашими людьми. Оживленно переговариваясь, они осматривали и ощупывали ящики и даже непринужденно присаживались на них. Положение складывалось критическое, и требовалось немедленно предпринять какие-то шаги. Тут между Чангонго и Хэммингом состоялся краткий диалог на языке баротсе; я привожу его дословно.

Хэмминг: — Вы всегда оказываете такой прием караванам европейцев?
Чангонго: — Мои люди еще никогда не видели белых, и я не знал, что этот караван ведет белый человек.
Хэмминг: — Теперь ты это знаешь. Кроме того, ты знаешь, что мы устали и голодны, — скажи, принесут ли нам еду?
Чангонго: — О да, конечно. Я сейчас прикажу накормить вас.
Он отдал короткое распоряжение, и к нам направилась целая процессия — человек тридцать. Со многими и очень сложными церемониями они преподнесли провизию для каравана — две маленькие корзиночки с мукой, фунта по два в каждой, и четыре яйца. Мальчишка явно просто издевался над нами, но Хэмминг невозмутимо продолжал:
— Мы благодарны тебе за твой щедрый дар, о Чангонго, — сейчас видно, что ты достойный племянник короля Леваники, известного своей неизменной дружбой с белыми. Но все же скажи, как нам прокормить всех наших людей?

Игра становилась все напряженнее, и парнишка начал нервничать.
— У вас много всяких ящиков — в них, конечно, достаточно продовольствия для всех носильщиков. А мы сами голодаем, и я не могу тебе дать больше никакой еды, — в его голосе прорывались нотки раздражения и испуга.
— Ну, подумай, Чангонго, — ласково попросил Хэмминг и встал, держа в руке одну из корзиночек с мукой.
— Я вас сюда не звал, — злобно отвечал королевский отпрыск, — и если вам придется голодать, то лишь по своей собственной вине.

В это время четверо наших оруженосцев приблизились к собеседникам. Хэмминг погрустнел и задумался; затем, глядя Чангонго прямо в глаза, спросил:
— В этой корзиночке — вся мука, которую вы можете дать нам? Это действительно так, Чангонго?
— Да! — выпалил юный вождь, и в ту же секунду Хэмминг спокойно и быстро нахлобучил корзинку с мукой ему на голову со словами:
— В таком случае, полагаю, будет лучше, если ты оставишь ее себе.

Густо напудренный белоснежной маниоковой мукой, Чангонго в своем парадном облачении индуны выглядел настолько похожим на циркового клоуна, что я покатился со смеху. Он вскочил, собираясь, видимо, убежать, однако сильная рука Джумы мягко, но решительно удержала его на месте.

В толпе вокруг нас послышались возмущенные крики; мамбунда потрясали копьями, подбадривая друг друга. Мы не двигались и сохраняли полное спокойствие, хотя наши руки лежали на рукоятках револьверов. Такая невозмутимость, резко отличавшаяся от обычного поведения жестоких и трусоватых португальских метисов-мамбари, произвела куда более сильное впечатление, чем любые угрозы. Первым опомнился наш незадачливый притеснитель. Он успел отряхнуться и склонился к нашим ногам с негромким возгласом: «Калонга!» — приветствием, с которым рядовой член племени баротсе обращается к своему вождю. Тут же, как по мановению волшебной палочки, все переменилось.

Ружья и луки куда-то исчезли, и вот уже со всех сторон сверкают дружелюбные улыбки, жители тащат мешки с мукой, корзины с яйцами, связанных кур и всякую всячину; начинается оживленная торговля.

Теперь, когда отношения наладились, мы решили задержаться здесь на пару дней, передохнуть и поохотиться. Я обещал Чангонго взять его с собой завтра утром на охоту за антилопами. На вопросы о слонах мы получили обычный ответ: «Они дальше, в стране балунда». Скорее всего жители деревни просто хотели поскорее спровадить нас.

Таким образом, перспективы на добычу слоновой кости оставались туманными. Было известно, что балунда решительно препятствуют проникновению европейцев в их края, пользуясь всеми имеющимися средствами и не останавливаясь ни перед чем. Их селения, как правило, хорошо укреплены, а на лесных дорогах устроены завалы; повсюду расставлены ловушки, и тропы усеяны шипами. Эти шипы, хотя и не отравленные, — весьма эффективное и коварное оружие. Представьте себе палочку из твердого дерева, длиной около десяти сантиметров, похожую на остро заточенный карандаш. Ее до половины втыкают в землю острым концом вверх, утрамбовывают и тщательно маскируют травой и листьями. Чаще всего их устанавливают возле пересекающих тропинку корней больших деревьев: не видя, что находится за толстым корнем, человек перешагивает через него и всей тяжестью наступает на шип. Для европейцев они неопасны — деревянное острие не способно проткнуть подошву сапога; а вот идущий босиком носильщик, наколовшись на такой шип, получает болезненную рану и будет выведен из строя на несколько дней.

Мы услышали историю о каком-то белом — туземцы называли его Чама Кунгулу, — пытавшемся не так давно проникнуть в запрещенный район. Балунда убили двух его людей, и он был вынужден вернуться обратно. Впоследствии оказалось, что речь шла о Ларсене. В общем, чем больше я узнавал о балунда, тем тверже становилось мое решение основательно, познакомиться с их страной.

На следующее утро мы с Чангонго отправились на охоту. Берег реки постепенно понижался, переходя в заболоченную равнину, обрамленную густым лесом; это излюбленные места антилоп личи. По дороге туда нам то и дело попадались ловушки, поставленные деревенскими охотниками. Делаются они так: на лесной опушке устраивается заграждение из молодых деревьев, лиан и колючего кустарника — оно тянется на десятки метров, и в нем оставлено несколько проходов. В этих проходах на земле раскладывается петля из пальмового волокна. Рядом сгибают упругое молодое деревцо и закрепляют его в этом положении с помощью другого куска веревки, удерживаемой колышком; к верхушке деревца привязан свободный конец петли. Все устройство работает по принципу мышеловки: обходя преграду, антилопа попадает в проход, задевает колышек и через мгновение повисает в воздухе. Охотнику остается только вынуть добычу из петли и снова наладить ловушку.

В период дождей мамбунда охотятся с лодок. Антилопы личи — очень чуткие животные, и к ним редко удается приблизиться на расстояние броска копья или даже полета стрелы (туземные луки бьют недалеко и используются обычно лишь для охоты на птиц). Но в дождливый сезон река разливается, и окрестные низины покрыты футовым слоем воды. Этого вполне достаточно для легких плоскодонных лодок; даже заболоченные участки оказываются легкодоступными, и антилопы, чьи движения вода только сковывает, становятся легкой добычей людей, вооруженных копьями.

В этот день мне повезло: с расстояния от полутораста до трехсот шагов я четырьмя пулями уложил трех личи. Результат неплохой и сам по себе, но для меня было важно произвести достаточно сильное впечатление на Чангонго. К сожалению, должен признаться, что впоследствии при охоте на личи и пуку мне не раз случалось так что успех в тот день следует признать случайным.

По словам моего чернокожего спутника, здесь водились и ситатунги. Я уже давно мечтал поохотиться на этих редких и красивых антилоп, но от попытки добраться до них скоро пришлось отказаться. Пошли плавучие острова, а ходьба по ним для неопытного человека равносильна самоубийству. Такие острова образованы скоплением множества водяных растений; их корни и стебли переплетаются, образуя «костяк» острова. Горе путешественнику, принявшему эту зыбкую декорацию за твердую землю. Через несколько шагов ноги внезапно проваливаются в черную грязь, упругие, перепутанные стебли растений раздаются в стороны, и человек уходит под воду. Зеленый ковер смыкается над его головой, и спасение невозможно.

Количество птиц на этих болотах не поддается описанию. Каких только видов пернатых здесь не было: бесчисленные дикие утки и египетские гуси плавали и ныряли меж островов; по мелководью важно вышагивали цапли и королевские журавли. Взлетавшие стаи пеликанов и марабу то и дело заслоняли солнце — нигде больше мне не доводилось видеть их в таком количестве. Это был настоящий рай для охотников за птичьими перьями; недоставало только фламинго.
Забрав убитых антилоп, мы вернулись в лагерь.

Ночи во время сухого сезона довольно холодны, и, поскольку у нас не было шерстяных одеял, мы воспользовались туземным способом сохранения тепла. Он заключается в следующем: к вечеру в лагере сооружался большой круглый шалаш конической формы, но без крыши. В центре раскладывается костер; время от времени часовой подкладывает в него топливо. Вокруг костра располагались наши походные кровати. Снаружи на стенки шалаша наваливают толстый слой свежих веток с листьями, так что теплый воздух не выходит из щелей. Этот способ — он называется музасса — оказался очень действенным, и я рекомендую его всем путешественникам, убедившимся, что и в Африке можно замерзнуть.

Когда мы собрались уходить, Чангонго долго не хотел давать проводника. Парнишка проникся к нам искренней привязанностью и со слезами на глазах объяснил, что никогда не простит себе, если позволит белым людям уйти на верную гибель в страну балунда, и Леваника, конечно, строго взыщет с него за такую оплошность.

Мы направились к селению Катетамбинги — одного из вождей племени балунда. До него было около восемнадцати километров, то есть как раз дневной переход.

Уже на подходе к деревне мы услышали глухой стук тяжелых пестов — женщины балунда толкли маниоку. Значит, о нашем приближении здесь еще неизвестно. Это очень ярко показывало, что балунда живут в полной изоляции от соседей — в любом другом районе Африки весть о нашем прибытии обязательно разнеслась бы за двое суток на полсотни километров вокруг.

Остановив караван, мы провели краткий военный совет. Было решено вступить в деревню с трех сторон, одновременно, по общему сигналу. Наиболее простым и естественным вариантом сигнала явился бы выстрел, но он мог быть истолкован балунда как начало нападения, а мы не хотели давать им ни малейшего повода принимать нас за врагов. По предложению Вильзори, ему, как самому голосистому, поручили издать протяжный крик — услышав его, мы войдем в деревню.

Все удалось как нельзя лучше. Вильзони взвыл не хуже пароходной сирены, и в тот же миг мы вышли из-за деревьев. За каждым из нас следовал десяток слуг и носильщиков; грузы под охраной нескольких человек были оставлены в лесу. Наше появление ошеломило балунда своей быстротой и неожиданностью, и они, застыв кто где был, не пытались нам воспрепятствовать. Мы — трое белых — оставили свои винтовки в лесу, прихватив вместо них длинные бичи из кожи нильского бегемота. Кроме того, на поясе у каждого висел револьвер — оружие, тогда еще малознакомое туземцам внутренних районов и не привлекающее к себе внимания. Когда наши отряды уже сходились в центре деревни, какой-то парень попытался сорвать ружье, висевшее на стене его хижины, но четырехгранный конец моего бича со свистом опустился на его голые плечи, и он с воплем схватился за вздувшийся рубец. Я взял ружье и передал кому-то из слуг.

Велев всем присутствующим сесть на землю, мы спросили, где Катетамбинга, и к нам тут же приблизились... два маленьких, до смешного похожих друг на друга старичка. Это и был вождь со своим братом — они сообща управляли деревней. Престарелые близнецы приветствовали нас по сложному ритуалу балунда, включающему многочисленные поклоны, хлопки в ладоши и почтительные возгласы. Беседа шла на языке мамбунда при помощи моего второго оруженосца Тома. Прежде всего надо было показать, что настроены мы решительно и шутки с нами плохи; поэтому мы велели привести человека, схватившегося за винтовку, и объявили, что каждый, кто осмелится поднять руку на европейца или его слугу, подвергнется строжайшему наказанию. Однако на первый раз, из уважения к Катетамбинге, мы прощаем его подданного. Тем не менее, чтобы привить ему понятие о хороших манерах, я приказал тут же разломать на куски его ружье.
 
Затем мы обратились к вождю и произнесли речь, в которой всячески подчеркивали дружественный и мирный характер нашей экспедиции. Все, что нам требуется, — это возможность охотиться на земле балунда. Мы ничем не торгуем; все услуги и провизия, которые балунда предложат нам, будут щедро оплачиваться. Особая премия ждет тех, кто сообщит о слонах. Кроме того, мы обеспечим защиту всем жителям в случае появления paботорговцев.

В ответной речи Катетамбинга обещал нам помощь и поддержку, выразив готовность не только снабдить нас провиантом, но даже угостить некоторыми деликатесами — медом и медовым пивом.

Язык балунда очень своеобразен. Хотя его относят к группе банту, он совсем не похож на языки банту по звучанию. Обилие щелкающих согласных скорее напомнило мне язык бушменов Калахари.

Мы были очень довольны достигнутым результатом, но впоследствии выяснилось, что Катетамбинга питал к нам далеко не столь нежные чувства, как желал показать. Впрочем, обещанные продукты, мед и пиво для каравана мы получили без проволочек.

Кстати, о пиве: оно приготовляется из меда и воды с добавлением каких-то ягод. Перебродив, напиток приобретает кисловатый вкус и легкие опьяняющие свойства. Мне оно не понравилось, но Хэмминг и Райт, попробовав, нашли его вполне достойной заменой европейскому пиву и осушили по целому калебасу. Через пару часов они уже горько каялись в своей невоздержанности, и я еще долго поддразнивал Хэмминга, напоминая ему о славной попойке у балунда.

В этой деревне мы впервые встретились с культом животного: у границы леса находилось скульптурное изображение огромной змеи, очень реалистично вылепленной из глины. Возле ее головы стояла деревянная миска туда клали пищу для идола. Вождь объяснил мне, что эта змея охраняет жителей деревни от другой, живой, гигантской ядовитой змеи, обитающей в окрестностях. Я поинтересовался, чем они кормят свое пресмыкающееся божество, и услышал в ответ: «О, она ест все, что ей дают, любые объедки».

Мы пробовали узнать что-нибудь о таинственном «Чама Кунгулу», но балунда или действительно ничего не слыхали о нем, или предпочитали помалкивать. Вероятно, Катетамбинга надеялся, что Ларсена уже нет в живых.

Жители деревни держали коз, и на ночь все стадо запиралось в общем крытом загоне; я обратил внимание на то, насколько основательно это сооружение было построено — оно выглядело крепче, чем хижины. Дверью служила загородка из толстых кольев, скорее даже бревен, весом около тридцати фунтов каждое. На ночь они вставлялись в специальные пазы в стенах загона, а утром поочередно вынимались, и коз гнали на пастбище. Мне объяснили, что такая конструкция нужна для защиты от леопардов и львов — когда есть дверь, хищнику часто удается вонзить в нее когти, просунув лапу возле косяка. Один могучий рывок, и дверь сорвана. А вытащить или выломать бревна звери не могут, и козы остаются в целости.

В лесу, неподалеку от деревни, я увидел самое настоящее кладбище — многочисленные могилы, обнесенные высокими загородками. Земляные холмики были отмечены белыми флажками. Игрушечные «хижины покойных», куда ставится еда для умиротворения духов, по размерам больше, чем это принято у вакагонде; их украшали какие-то магические рисунки, смысл которых остался мне неизвестен. Как и многие другие племена, балунда верят, что мертвецы могут выходить из могил, чтобы мучить живых, и, желая обезопасить себя от подобных неприятностей, родственники втыкают в могильный холмик даже не один, а два кола — в головах и в ногах дорогого усопшего.

Наутро нам выделили двух проводников — им предстояло провести караван к селению Чипавы, верховного вождя племени. К вечеру мы неожиданно натолкнулись на опустевшую деревню. Причина ухода жителей скоро разъяснилась: в центре между хижинами стоял украшенный затейливой резьбой деревянный гроб — здесь умер старейшина, или индуна, и все население по обычаю перешло жить в другое место.

Было уже поздно, и, поскольку рядом с деревней протекал ручей, мы разбили лагерь. Этот ночлег, как и последующие, оказался весьма беспокойным.

Началось с того, что наши люди, пошарив на заброшенном поле, принесли целый ворох маниоки. Подсушив корни над огнем, они добавили их к своему вечернему рациону, и последствия не заставили себя долго ждать. То ли сказалось несоблюдение обычной процедуры обработки, то ли просто ворованное не пошло впрок, но вскоре у всех начались жестокие колики, и лагерь превратился в подобие больничной палаты во время эпидемии холеры. Хэмминг действовал со своей обычной решимостью: достав бутылку кротонового масла, он щедро наделил им всех страждущих. Это лишь усугубило положение; носильщики, до тех пор только жалобно стонавшие, теперь уже вопили благим матом. Но в конце концов снадобье подействовало, и они исчезли в ближайших кустах. Кротоновое масло — очень сильная штука.

Около полуночи снова поднялась суматоха. На этот раз причина была в проводниках — оба они ухитрились сбежать, хотя и легли спать между нашими боями.

Утром было решено перевести кара-ванна военное положение: людям раздали запасные винтовки. Затем мы тронулись вдоль ручья.

Скоро стали попадаться маниоковые поля — верный признак близости селения. И действительно, вдали, на другом берегу ручья, виднелся высокий частокол, за которым поднимались крыши хижин.

Теперь уже мы шли не в одиночестве. В бинокль можно было заметить, что на краю леса то и дело показываются черные фигуры, вооруженные ружьями, и число их все время возрастает. Мы решили пока не обращать внимания на возможных противников и переправились через ручей.

Ворота были заперты. Когда мы приблизились, со стороны леса раздалось несколько выстрелов, и затем наступила тишина — она казалась угрожающей и заметно действовала на нервы; каждую секунду мы ожидали залпа. Я приказал взломать засов, и, против ожидания, нам никто не препятствовал. Войдя в деревню, мы увидели балунда — люди молча стояли и сидели возле хижин, глядя на пришельцев без особой враждебности. Их ружья висели на стенах.

В глубокой тишине наш отряд прошествовал к центру деревни, и в этот момент прогремел выстрел. Кто стрелял, осталось неизвестным; думаю, что один из балунда случайно или с перепугу разрядил ружье в воздух. Наши люди имели строгий приказ не открывать огня без непосредственной угрозы для их жизни. Как бы то ни было, звук выстрела словно пробудил деревню от спячки, оказав самое энергичное и удивительное действие: в мгновение ока все жители кинулись врассыпную — с обезьяньей ловкостью перебираясь через частокол, они стремглав мчались к лесу. Наши носильщики успели задержать часть беглецов, и мы решили пока оставить их в качестве заложников. Среди пленных было несколько женщин, которым позволили уйти. Это оказалось большой ошибкой, но, не зная обычаев балунда, мы не хотели слишком озлоблять племя. Позднее выяснилось, что, взяв заложниками именно туземных дам, можно было бы избежать многих затруднений и неприятностей.

Оставив пленников под присмотром Джумы и нескольких слуг, мы отправились вслед за беглецами — так или иначе, нам требовалось установить с ними какой-то контакт. В лесу то и дело попадались маленькие деревушки, по нескольку хижин в каждой, оставленные жителями. Нам приходилось прилагать постоянные усилия, чтобы удержать слуг от желания разорить и сжечь все поселения врага. Сделав людям строгое внушение, мы пошли лишь на одну уступку — разрешили им брать с собой все съестное, что удавалось найти.

Кое-где мы видели стариков и старух, слишком дряхлых, чтобы спасаться бегством; сидя у хижин, они покорно ждали своей участи. В таких случаях я оставлял в деревне часового — он должен был охранять покой и безопасность, пресекая любые попытки наших носильщиков обидеть или ограбить беспомощных стариков.

Во многих хижинах валялись брошенные луки и стрелы. В моменты опасности балунда предпочитают пользоваться огнестрельным оружием, в котором не испытывают недостатка. Эти ружья, заряжающиеся с дула, изготавливаются в Португалии специально для сбыта диким племенам Африки; их в огромных количествах доставляют на Западное побережье, откуда они проникают во внутренние районы с караванами мамбари. Ружья очень легкие, с длинным стволом, стенки которого так тонки, что для меня оставалось загадкой, почему они не разрываются при первом же выстреле.

Не было сомнений, что караван работорговцев — не редкость в здешних краях; об этом свидетельствовало обилие дешевых португальских безделушек и искусственного жемчуга во многих хижинах. Еще более наглядным доказательством служили две женщины с очень светлой, почти белой кожей, увиденные нами в первой деревне, — несомненный результат смешения двух рас.

Кое-где попадались разные идолы, раскрашенные белой и красной глиной; об их именах и назначении оставалось только гадать. Вообще я до сих пор жалею, что в ходе своих путешествий не уделял достаточного внимания изучению языков тех племен, с которыми приходилось иметь дело. Из-за этого мне остались неизвестными многие интереснейшие черты их культуры и нравов, и восполнить этот пробел я, к сожалению, уже не смогу.

Убедившись в бесполезности преследования, мы повернули обратно. Стало очевидно, что главное селение, ставка вождя Чипавы, находится где-то дальше. Между тем близилась ночь, и следовало позаботиться о ночлеге.

Мы решили соорудить нечто вроде укрепленного лагеря. Выбрав сухую открытую площадку в стороне от деревни, носильщики натаскали веток, и вскоре были готовы четыре огромных шалаша-«музассы»: три в вершинах треугольника и один в центре — он предназначался для пленников. По периметру возвели ограду из колючих кустов. Готовое сооружение напоминало сделанную из хвои и листвы пародию на средневековый замок. Разложив костры, мы поужинали, выставили часовых и улеглись спать.

Около полуночи на другом берегу ручья поднялся шум — раздавались воинственные крики, затем прозвучало несколько выстрелов. Хэмминг и Райт схватили винтовки и приготовились к обороне. Но я уже составил определенное мнение о боевых способностях балунда, к тому же очень устал. Отказавшись от участия в смертной битве, я повернулся на другой бок и, пожелав друзьям спокойной ночи, закутался в одеяло. Мое спокойствие подкреплялось очень простым соображением — ружья балунда били не дальше, чем на полторы сотни шагов, а расстояние от лагеря до деревни и до границы леса составляло добрых триста. Попытка же штурма представлялась мне совершенно невероятной.

Таким образом, мы никак не реагировали на устрашающие демарши балунда. Потратив еще около часа на крики и стрельбу, отважные воины скрылись в темноте, глубоко уязвленные нашей бесчувственностью. Остаток ночи прошел спокойно.

Утром, отобрав восемнадцать носильщиков, зарекомендовавших себя лучше прочих, мы велели им переложить грузы на наших пленников; каждый человек, идущий налегке, отвечал за сохранность груза и арестанта. Мы рассудили, что ночное нападение дает нам право применить хотя бы такую меру взыскания, позволившую к тому же использовать «вражеские силы» для облегчения дорожных тягот.

Тропа по-прежнему шла через густые джунгли. На протяжении всего пути нас сопровождали вооруженные балунда — прячась за деревьями, они двигались параллельно каравану, а с наступлением темноты опять начиналась пальба. Поскольку выстрелы не причиняли никому ни малейшего вреда, мы решили воспринимать их как ежевечерний почетный салют.

Через два дня, 3 августа 1906 года, между деревьями показались многочисленные хижины. Мы направились к селению в очень приподнятом расположении духа — сегодня нам впервые попались свежие следы слонов.

Охота и приключения на Руфиджи

Итак, я достиг поставленной цели — идя с запада, вышел к восточноафриканскому побережью. Но теперь я решил опять вернуться во внутренние районы страны, в бассейн рек Руаха и Руфиджи, чтобы поохотиться и пополнить мою коллекцию фотографий. Мы двинулись по направлению к Кидату и далее по течению Руахи до того места, где она сливается с Руфиджи. Почти ежедневно мы натыкались на свежие следы слонов и носорогов.

Однажды утром я услышал громкий рев, доносившийся с реки. Схватив камеру, под прикрытием кустов я осторожно подобрался к берегу и увидел зрелище, навсегда оставшееся у меня в памяти: сражение бегемотов. Бой на мелководье вели два могучих самца. Они сцепились, словно гигантские бульдоги, и поднятые ими волны окрашивались потоками крови. Вокруг, на почтительном расстоянии, за битвой наблюдало стадо. Огромные звери свирепо кусали и трясли друг друга; то один, то другой скрывался в воде.

И бойцы, и наблюдатели были так увлечены схваткой, что мне удалось подобраться на двадцать шагов и сделать несколько снимков, прежде чем закончилась битва.

Очень забавны детеныши бегемотов. Как все дети, они любят играть — и друг с другом, и с родителями. Но природа не наделила бегемота ни темпераментом, ни возможностями, требующимися для веселой возни со своим потомством. Поэтому малыши используют взрослых в качестве спортивного инвентаря. Однажды я наблюдал стадо, расположившееся отдохнуть. Из воды выдавались лишь ноздри да широкие спины, неподвижные, как валуны. Только детеныши никак не желали угомониться: они гонялись друг за другом, поднимая брызги, ныряли, кувыркались, а когда все это надоело, затеяли новую игру: выбрав подходящую спину, взбирались на нее и с шумом и плеском съезжали в воду — сперва по очереди, потом все вместе. Владелец спины никак не реагировал на происходящее.

Слоны здесь встречались уже довольно часто, но их преследование на открытой местности — дело не только трудное, но и опасное, в чем мне пришлось не раз убедиться на собственном опыте. И все же, когда 3 ноября я наткнулся на свежие следы одинокого самца, соблазн оказался слишком велик. Предупредив своих людей, я отправился за слоном.

След то исчезал на высохшей земле, то вновь появлялся; так прошел день. Переночевав, я продолжил преследование и через несколько часов ходьбы неожиданно увидел не одинокого самца, а небольшое стадо, в котором, к моей неописуемой досаде, были только слонихи. Притаившись в кустах, я проклинал неудачный день и прикидывал, куда мог уйти тот одинокий слон, которого я ищу. Между тем поднялся небольшой ветерок, и дул он в самом невыгодном направлении — от меня к стаду. Почти сразу же одна из слоних насторожилась, растопырив уши, быстро вытянула хобот и двинулась в моем направлении. Пройдя кусты и не заметив меня, она вернулась к стаду. Но ветер не утихал, и слониха повторила свой маневр еще трижды, приходя во все большее возбуждение. На четвертый раз она определила направление совершенно точно, и у меня не осталось выбора. Калибр 8 мм — далеко не самое подходящее оружие для охоты на слонов и потому требует большой точности при стрельбе. Первый выстрел остановил слониху, а два последующих прекратили ее мучения.

На протяжении нескольких недель я охотился в окрестностях Кисаки, но без особого успеха: хотя мне довольно часто удавалось подобраться близко к слонам, густые заросли мешали сделать точный выстрел.

14 декабря Хэмминг вернулся в форт. Физическое напряжение, которого требовала охота, стало для него непосильным — особенно после очередного приступа черной лихорадки. К тому же оставались нерешенными земельные споры на границе Валундалэнда, где Хэмминг в подобных случаях исполнял обязанности главного арбитра. Мы дружески простились, и он отбыл в Каронгу.

Как-то в полдень, когда я, лежа в тени, предавался послеобеденной сиесте, прибежали двое людей, ходивших за диким медом, и сообщили, что в бамбуковой роще пасется стадо слонов. Я отправился в указанное место, но убедился, что в стаде только слонихи и несколько юных слонов, едва вышедших из детского возраста; взрослых самцов не было, и охота исключалась.

Обратный путь не обошелся без приключений. Я шел впереди, рядом с проводником, а оруженосец и бой в нескольких шагах следом. Вдруг все вздрогнули и остановились; послышалось короткое ворчание, что-то желтое мелькнуло и скрылось в траве.

«Чуи», — лаконично произнес проводник. Вскоре мы увидели бушбока, только что убитого леопардом. Велев бою отделить голову с рогами, я прислонился к дереву. В ту же секунду большое золотистое тело с шумом свалилось на землю в двух шагах от меня и, издав злобное шипение, исчезло. Все произошло так быстро, что я не успел не то что выстрелить, а хотя бы поднять ружье. Видимо, второй леопард спал на ветвях дерева и проснулся, когда мы были уже слишком близко. Едва я оперся о ствол, нервы у пятнистого убийцы сдали, и он решил, что пора удирать. Счастьем для всех нас было то, что никто не оказался на пути леопарда.

Вскоре я увидел, что оставленную нами тропу пересекли слоны. Идя по следам, мы быстро догнали их; это были две слонихи с пятью слонятами. В принципе, представлялась возможность массового отлова — я мог легко застрелить взрослых животных.

Пока я наблюдал за стадом, со стороны речного русла, из тростниковых зарослей, донесся треск и шаги еще одного слона. Взгляд в бинокль показал, что это взрослый самец с прекрасными бивнями.

Сделав небольшой крюк, чтобы зайти с подветренной стороны, мы взобрались на крутой берег — высота его здесь достигала примерно двадцати футов. После первого выстрела из винтовки 450-го калибра слон не упал, а только повернулся; одновременно я увидел, как пуля взрыла песок на другом берегу. Неужели промах? Второй выстрел, и снова взметнулся фонтан песка, а серый колосс стоит неподвижно, но было слышно, как он захрипел. Я выпустил одну за другой еще три пули, и слон медленно опустился на землю. Он попытался встать, но шестой выстрел с дистанции не больше пяти метров прекратил его мучения, В последний момент отдача тяжелого ружья сбила меня с ног, и я покатился по песчаному склону; слон в это время был уже мертв. Оказалось, что первые две пули прошли навылет.

Длина бивней составила 7 футов 9 дюймов при общем весе 188 фунтов. Это был лучший трофей из всех, добытых мной до тех пор.

На следующий день мне удалось подстрелить еще одного слона, а вечером я нашел в колючих зарослях слоновий скелет с прекрасно сохранившимися бивнями. Мало того — наутро мне попался еще один большой бивень, весивший больше 70 фунтов; правда, он был не лучшего качества. Таким образом в течение трех дней я набрал 426 фунтов слоновой кости — неплохой результат, особенно если учесть, что за это время я убил только двух слонов.

Съездив в Дар-эс-Салам и сделав необходимые покупки, я вернулся в Морогоро. Я был особенно доволен тем, что в Дар-эс-Саламе мне удалось наконец починить свой велосипед. За месяц до этого он не выдержал неравной борьбы с ухабами африканских дорог, и рама переломилась пополам. Теперь все было исправлено, и я чувствовал себя быстрым и свободным, как птица в небе. Велосипед верно служил мне все время пребывания в Восточной Африке, и я очень рекомендую это нехитрое транспортное средство для путешествий по караванным путям в буше.

Вернувшись в Мкалинзо, мы сразу же узнали от местных жителей приятную новость — на северном берегу Руахи стоят слоны.

22 февраля — памятная дата в моей охотничьей летописи. В тот день, идя по свежим следам, мы увидели трех могучих самцов; они стояли в густом лесу, предаваясь в тени послеобеденному отдыху. Подобравшись с камерой шагов на двадцать, я приготовился сделать чудесный снимок, но в этот момент мы были замечены. Слоны развернулись к нам; медлить было нельзя, и наши винтовки прогремели почти одновременно. После выстрелов два слона — они были ранены — остались на месте, а третий быстро отступил и скрылся в зарослях. Однако через минуту он вернулся, чтобы помочь своим друзьям, попавшим в беду! Мне не раз приходилось видеть примеры взаимопомощи у разных животных, но все это не идет ни в какое сравнение с той благородной дружбой, которая связывала умных и смелых толстокожих гигантов. Нельзя было без волнения наблюдать, как слон, пренебрегая собственным спасением, старался вызволить раненых. Поддерживая плечом то одного, то другого и осторожно подталкивая бивнями, он пытался увести их в чащу леса, и ему удалось бы это сделать, если бы новые выстрелы не заставили его вспомнить о собственной жизни. Слон снова успел отступить под защиту деревьев.

«Присмотри за ним!» — крикнул я вслед Макнейлу — нам с Лонгомой в тот момент хватало забот с двумя первыми слонами.

Последовавшие события до сих пор стоят у меня перед глазами с фотографической точностью. Оба раненых слона, как по команде, рванулись вперед, в атаку. Лонгома издал пронзительный боевой клич своего племени, и я от возбуждения присоединился к нему. Позабыв об опасности, мы двинулись навстречу нашим противникам, крича, стреляя, передергивая затворы и снова стреляя. Пули крупнокалиберных винтовок сделали свое дело — один за другим слоны рухнули на землю. Они лежали рядом, так же, как шли в бой.

Вскоре вернулся Макнейл, добивший третьего слона. Мы вполне отдавали должное мужеству животного — редкий человек способен поступить так, как он. Но и нам было чем гордиться.

В начале мая пришло радостное известие — из Каронги возвращается Хэмминг, и мы с Макнейлом отправились ему навстречу.

По дороге мы остановились передохнуть и покурить возле ручья. Через несколько минут беседу прервало появление стаи диких собак — они преследовали водяного козла. Увидев людей, собаки сразу же забыли про антилопу и окружили наш привал. Они носились по кругу, завывая и отрывисто лая; некоторые от возбуждения становились на задние лапы. Надо сказать, что эти неутомимые черно-пегие звери, если их много — а они бегают только стаями, — могут представлять опасность и для человека; мне приходилось слышать об их нападениях на туземцев. Но сегодня собаки просчитались. Пора было трогаться, и я прекратил осаду выстрелом из 8-миллиметрового «маузера». Стая разбежалась. Когда мы отошли на несколько сотен метров, я оглянулся и увидел, что собаки уже пируют над своим убитым собратом.

Встретившись с Хэммингом, мы возвратились в Мкалинзо довольные и счастливые. Когда друзья после долгой разлуки встречаются в буше, у каждого есть куча новостей, которыми хочется поскорей поделиться с остальными. В жизни Африки очень важную роль играют слухи, и мы всласть позабавились, рассказывая друг другу самые причудливые версии наших приключений. Так, Хэмминг поведал две душераздирающие истории, в одной из которых Макнейл погиб, пронзенный бивнем раненого слона, а в другой мы оба, Макнейл и я, уже не помню за какие грехи, были доставлены в Дар-эс-Салам в цепях, скованные по рукам и ногам.

Хэмминг привез мне новое ружье 600-го калибра — бескурковую нарезную двустволку с экстрактором. (Экстрактор — устройство для автоматического выброса стреляных гильз.) Стволы были на два дюйма длиннее, чем у моей старой винтовки, а вес — на два фунта меньше. Мне, конечно, хотелось попробовать новое оружие в деле, и поскольку Хэмминг должен был спешить в Дар-эс-Салам, я предложил сопровождать его. Мы решили идти напрямик от Руахи к форму Кисаки через горы Муа, ориентируясь по компасу и не придерживаясь караванных троп.

Там мне удалось испытать новую винтовку. Мы как раз хотели заняться устройством лагеря, когда здоровенный носорог выскочил из густой травы в двадцати шагах от каравана. Ружье было у меня в руках, и для каравана как раз требовалось мясо. После выстрела носорог метнулся в сторону и исчез из виду.

Через несколько секунд появился другой, поменьше. Я снова выстрелил, и он рухнул наземь, перевернулся на спину и замер. Тут же из травы опять высунулась голова носорога — как я думал, первого, который был ранен. Еще выстрел, и зверь упал, издав громкий звук, средний между визгом и храпом. Когда подошли носильщики, выяснилось, что все пули достались разным животным: первый носорог, убитый наповал, лежал в десятке метров.

Переход через горы Муа мы совершили без проводника, пользуясь лишь компасом и следуя по слоновьим тропам; насколько я знаю, мы были первыми европейцами, сумевшими самостоятельно пройти от Руахи до Дар-эс-Салама.

Моя следующая — и последняя — охотничья экспедиция в Восточной Африке продолжалась почти полгода, с июня по начало ноября. Я не буду подробно описывать весь ход путешествия, а остановлюсь лишь на наиболее интересных и ярких моментах.

Какое-то время я провел на берегах Руахи. Однажды вечером мне пришлось подстрелить бегемота — люди нуждались в свежем мясе. Слуги вытащили его на мелководье и начали разделывать, но наступившая темнота помешала закончить работу, и они вернулись в лагерь, оставив тушу в воде. Разумеется, этим воспользовались крокодилы, привлеченные запахом крови, — мы всю ночь слышали звуки пиршества и сопровождавшей его ожесточенной грызни.

Около полуночи к реке пришли львы — как показали следы, четыре взрослых самца. Примерно в сотне метров от лагеря они решили заняться хоровым пением, и моя палатка дрожала от громовых раскатов их рева, как лист на ветру. Наутро, осмотрев следы, я увидел, что львы, по крайней мере, двое из них, вошли в воду и основательно потрудились над тушей бегемота. Неужели львы и крокодилы мирно участвовали в общей трапезе? Мне было трудно представить такую картину, И я бы дорого заплатил, лишь бы все это увидеть; о том, чтобы сделать снимок, я не смел и мечтать. Но, к сожалению, безлунные ночи исключали возможность наблюдения.

Вскоре ко мне присоединился Фридлендер, и мы перенесли лагерь на берег Руфиджи; на другой стороне реки находилось селение вождя Мкамбы. Вскоре после нашего прибытия там разыгралась трагикомическая история в чисто африканском духе.

В деревне наварили несколько бочек помбе, и к ночи все мужское население пришло в весьма приподнятое настроение; начались танцы. Мы в лагере уже засыпали под монотонный шорох тростника, когда со стороны реки донесся ужасный вопль, затем еще и еще! Мы схватили ружья и поспешили к берегу, уверенные, что среди танцоров появился голодный лев. Оказалось, что несколько человек, и среди них сам Мкамба, отправились за водой. В Африке даже малые дети хорошо знают, как проворны крокодилы и какими дерзкими они становятся по ночам, но в данном случае мысль об опасности утонула в пиве.

Последствия не замедлили сказаться: первого, кто хотел зачерпнуть воды, крокодил ухватил за руку. Услышав отчаянный крик, второй человек бросился на помощь; выпустив первого пострадавшего, ящер вцепился в новую добычу. Вождь Мкамба, как он ни был пьян, проявил себя храбрым человеком: видя, что двое его подданных барахтаются в реке, крича и истекая кровью, он попытался вытащить их на берег. Но увы! Проклятый крокодил, видимо, никак не мог решить, кто из троих ему больше по вкусу, — и цапнул вождя за то самое место, которое не принято упоминать в обществе. Тем не менее израненные люди все же сумели выбраться на берег. Каким образом ни один из них не был утащен на дно, остается для меня загадкой и по сей день; видно, Бог действительно бережет пьяниц.

На следующее утро, перейдя реку, мы занялись пострадавшими. Их состояние было ужасно: у одного начисто откушены четыре пальца на руке, у другого изодрано в клочья и буквально измочалено все предплечье. К своим ранам они отнеслись со свойственной неграм беспечностью, в них набилась грязь, еще немного — и началось бы нагноение. Я промыл, очистил и перевязал страшные следы крокодильих зубов и затем занялся вождем. Надо сказать, что он переживал свою травму более эмоционально, чем остальные, и все время возмущался, что им занимаются не в первую очередь.

Через несколько дней прибыл Макнейл. Фридлендер отправился в низовья Руфиджи, а мы решили перебраться к Лухембело — одному из притоков Руахи. Наш новый лагерь расположился у деревни вождя Мбатанги.

Первые известия, которые мы здесь услышали, касались леопарда-людоеда. Страшный зверь навел ужас на всю округу, и многие селения опустели — жители бежали от «пятнистой смерти». Уже девять человек из деревни Мбатангу были убиты леопардом. Как сейчас вижу старого вождя; сидя на корточках перед хижиной, он рассказывал...

«Бвана, леопард очень, очень свиреп. Он лежит в засаде у тропы, по которой женщины идут вечером за водой, и, когда видит, что их не охраняет вооруженный мужчина, прыгает сзади на одну из них и хватает ее. Если же кто-нибудь из охотников сопровождает женщин, зверь не нападает. Однажды леопард обознался: не заметив копья, он прыгнул на моего сына, вот на этого, и уже вонзил в него зубы, но тут увидел, что это мужчина, соскочил на землю и убежал, хотя мой сын не успел ударить его копьем». Парень, о котором шла речь, стоял рядом. Четыре страшных шрама — память о клыках леопарда — тянулись по его плечу и спине, подтверждая правдивость рассказа.

«Бвана, мы перепробовали все виды ловушек, — продолжал старик. — Но зверь хитер, он не попадался ни разу».

Я попросил показать мне тропы, по которым, леопард ходит чаще всего. Оказалось, что он почти всегда пользуется одной и той же дорогой — высохшим руслом маленькой речушки. В моем багаже имелся большой стальной капкан, и случай был самый подходящий. Я установил капкан в русле, тщательно присыпав его песком, положил сверху приманку и ушел, заравнивая собственные следы. И уже на второй день страшный «чуй» попал в ловушку. Это оказалась маленькая старая самка. Все когти старой дамы были стерты почти до основания, а в пасти не хватало многих зубов.

По случаю поимки леопарда в деревне устроили большой праздник. Тропы в джунглях вновь стали безопасными, и Мбатанга разослал по всем направлениям гонцов с радостной вестью. Не прошло и недели, как в покинутые селения вернулись жители.

3 августа мы с Макнейлом убили слона. Часть мяса взяли наши люди, часть жители деревни, но не меньше тонны оставалось на месте и должно было стать добычей хищных зверей и птиц. По предложению Макнейла мы поставили капкан возле разлагающейся туши, ограничив подходы колючим кустарником.

Яростный визг и вопли, раздавшиеся около полуночи, известили нас, что капкан сработал. Мы напряженно прислушивались, пытаясь определить, кого же поймали. Макнейл считал, что это лесная свинья — они при случае не прочь полакомиться падалью; я же думал, что в капкан попалась гиена. Осталось пойти и проверить, кто из нас прав. Тем временем звуки прекратились.

Сделав факелы из сухой травы, мы отправились к туше, но даже с расстояния в несколько метров не могли разглядеть свою добычу: животное вместе с капканом спряталось в колючих кустах, которыми мы завалили останки слона, и прыгающий свет факелов, хотя и придавал нам уверенности, мало помогал зрению. Макнейл продолжал уверять, что поймана всего лишь свинья, и даже говорил, что уже видит в кустах ее белое брюхо. Я сделал несколько шагов вперед, услышал легкий шорох, затем характерный кашель — и спас свою жизнь лишь прыжком в сторону, побившим все прежние рекорды: навстречу мне рванулся огромный леопард.

Когда рассвело, мы вернулись с камерой и сделали несколько великолепных снимков; особенно удался тот, где леопард рычит на стоящего неподалеку негра (в кадре его не видно). Застрелив зверя, мы увидели, что капкан захватил лишь два пальца левой передней лапы.

На следующую ночь в капкан угодила большая пятнистая гиена, но сумела удрать, оставив в железных челюстях переднюю лапу. Мне рассказывали, что бывали случаи поимки трехногих гиен; видно, даже потеря одной конечности не делает их более осторожными. Надо заметить, что гиены вообще относятся к своим лапам со спартанским пренебрежением и почти всегда, попав в ловушку, предпочитают отгрызть одну, чтобы спасти остальные три. Львы и леопарды никогда не поступают подобным образом.

Мы разбили лагерь у деревни Рупия, и уже на следующий день разведчики из местных жителей принесли радостную весть: они собственными глазами видели стадо слонов на небольшом острове посреди реки. Энгель остался в лагере, а я вскочил на велосипед и помчался к берегу, где меня уже поджидала большая лодка с гребцами. Через час мы высадились на острове. Он был покрыт густейшей растительностью, и все — от деревьев до слоновой травы — густо заплели вьюнки. Эти тропические эпифиты с виду напоминают европейские бобы, но далеко не столь безобидны. Созревшие плоды легко отрываются; они покрыты тонкими жесткими волосками, которые впиваются в кожу и жгут хуже крапивы. При расчесывании зуд только усиливается. Мы шли сквозь сплошные заросли по оставленному слонами туннелю, и все вокруг было густо усеяно жгучими плодами проклятых вьюнков.

Когда мы добрались до слонов, ветер уже известил их о нашем присутствии, и животные заняли круговую оборону. С какой бы стороны я ни подкрадывался к стаду, везде оказывалось одно и то же: из зелени серыми башнями поднимались могучие головы с огромными настороженными ушами. Здесь было пять животных, все — взрослые самцы. Стрелять слону в лоб не стоит — даже пуля крупного калибра обычно рикошетирует, и при создавшихся обстоятельствах у меня было бы мало шансов остаться в живых. Я решил забраться на дерево, и мне удалось беспрепятственно осуществить этот замысел. Стадо находилось не более чем в шестидесяти шагах, и все слоны были видны как на ладони; лишь два из них обладали массивными полновесными бивнями.

Раньше я всегда относился с предубеждением к стрельбе по слонам с деревьев. Во-первых, сверху труднее поразить единственное убойное место, а во-вторых, отдача тяжелого ружья может сбросить охотника на землю — мне приходилось слышать о таких случаях. Но сейчас выбирать не приходилось. Устроившись поудобнее, я изо всех сил обхватил ногами толстый сук и поднял винтовку. Грянуло два выстрела, и оба старых слона один за другим рухнули на колени; остальные, трубя, бросились бежать в разные стороны. Прицел оказался настолько точен, что мне не пришлось больше тратить ни одной пули.

Мы отправились дальше, к большому селению Ифакара, раскинувшемуся на берегу в окружении полей и садов. Это необычайно плодородная область. Здесь прекрасно растет все — овощи, фрукты, рис, не говоря уже о бананах и кокосовых пальмах.

В районе Ифакары было много слонов — их всегда привлекают банановые рощи. Взгляд толстокожих на пищевую ценность бананов противоположен человеческому: слонам больше всего нравятся сладковатые корни растения. Поскольку в этой местности уже давно никто не охотился, животные стали очень дерзкими, особенно по ночам. Нередко слоны приходили на банановые плантации даже во время деревенских праздников и преспокойно кормились, не обращая внимания на бой барабанов, огонь и людские голоса в сотне метров от них. Выдергивая молодые деревца (хотя банан — это, собственно, не дерево, а трава), гиганты лакомились сочными корнями; не обходили они вниманием и сладкий картофель — обнаружив посадки, слоны вспахивали грядки бивнями, затем подбирали клубни и угощались, аккуратно стряхнув налипшую землю.

Жители Ифакары обрадовались нашему приходу и просили о помощи; значит, нам предоставилась возможность совместить приятное с полезным. Вечером, отослав в деревню всех людей, кроме оруженосцев, Энгель и я расположились в банановой роще. Поужинав, мы прилегли на походные кровати, поставив в изголовьях ружья; их мушки были заранее обернуты блестящим белым коленкором, что должно было облегчить стрельбу при лунном свете. Конечно, в темноте невозможно точно прицелиться, но все же такое ухищрение позволяло хоть как-то пользоваться прицелом.

Днем мы организовали цепочку наблюдательных постов вокруг деревни, и первому, кто сообщил о приближении слонов, был обещан «бакшиш». Такая система уже не раз доказала свою эффективность, и теперь нам оставалось только курить и ждать.

Около 9 часов вечера послышались быстрые шаги, и из темноты возник один из наших разведчиков: «Бвана, слоны близко, они еще не вышли из леса, но мы слышим треск. Вам лучше побыть здесь еще немного — когда мы увидим, куда они пошли, я прибегу и скажу вам». Я поблагодарил парнишку, спросил его имя, чтобы утром вручить обещанную премию, и он помчался обратно.

Снова потянулись минуты ожидания. Мы напряженно прислушивались; оба волновались, и разговор не клеился. Даже треск уголька в костре заставлял вздрагивать — чудилось, что это хрустнула ветка под тяжестью серого исполина. Но вот наконец послышался явственный топот босых ног по тропинке, и до нас донесся шепот: «Бвана, можно идти». Мы схватили винтовки и, соблюдая полную тишину, двинулись за проводником. Все вокруг — рощи, сжатые поля, пустые хижины — казалось призрачным и нереальным в свете луны; расстояния искажались, и это внушало мне некоторые опасения.

Вскоре мы вошли в высокую траву; длинные узкие листья смыкались над головой, закрывая звезды. Видимость не превышала метра, и у всех была одна и та же мысль: что будет, если стебли внезапно раздвинутся и прямо перед нами встанет огромный противник, готовый к бою? Не один я вздохнул с облегчением, выйдя на открытое пространство.

Мы остановились возле маленькой брошенной деревушки, на краю поля. Через несколько минут со стороны травяных зарослей донесся мерный, негромкий шорох — это шли слоны, но мы их не видели. Животные так и не показались — то ли почуяли людей, то ли отправились пастись в другое место. Тихо ругаясь, мы вернулись в свою рощу и одетые улеглись на кроватях. «Ну, сегодня они уже не придут», — со вздохом заметил Энгель, на что я ответил: «Иншалла!» (Иншалла — как будет угодно Всевышнему (ар.) — и вскоре заснул.

Около полуночи меня разбудили взволнованные приглушенные голоса; я уловил неоднократно повторявшееся слово «тембо». Так и есть — слоны появились вновь, теперь с другой стороны, и уже занялись бананами; сообщение принес гонец со сторожевого поста в соседней роще. Протирая глаза, мы поспешили за ним. К счастью, в этот раз путь шел по открытой местности. Приблизившись к плантациям, мы остановились. Везде было тихо. Подозвав двух местных жителей, знавших тут каждую кочку, я велел им обойти вокруг и проверить, не ушли ли слоны. Крадучись, люди пошли вперед и скоро исчезли в тени деревьев.

Поднимался свежий ночной ветерок, и мы начали мерзнуть, да и усталость брала свое. Было уже ясно, что животные успели уйти дальше. Когда на другом конце поля на миг послышался шорох сухих кукурузных стеблей, я шепнул Энгелю, что наши разведчики возвращаются несолоно хлебавши.

И в тот же миг — я с трудом верил глазам, таким невероятным и захватывающим оказалось это зрелище — на серебристом фоне жнивья возник огромный черный силуэт; лунный свет струился по длинным изогнутым бивням. Один за другим, бесшумно, как призраки, шли за вожаком по полю еще четыре слона. Они направлялись к нам.

Мы бросились в сторону и укрылись за покосившейся плетеной изгородью, где притаились, стараясь не издавать ни звука — одним движением хобота слон мог бы смести наше хлипкое прикрытие и нас вместе с ним.

Дойдя до места, где мы только что были, слоны остановились, почувствовав запах людей. Мы сидели в десяти метрах со вскинутыми ружьями, но я не хотел стрелять, так как животные стояли слишком тесной группой, и большой слон был заслонен от меня другим, поменьше. Но вот вожак сделал шаг вперед, и в ночной тишине прогремели два выстрела. Слоны повернулись и отступили в тень, скрывшись между бананами. Прошла томительно напряженная минута; я думал, что раненый слон собирает силы для атаки и сейчас старается поточнее определить наше местонахождение. Однако я ошибся. Старый самец пересек рощу и вновь вышел на поле; на фоне неправдоподобно огромного черного тела опять сверкнули в лунном свете белые бивни. Мы дали второй залп, и слон, по-прежнему безмолвно, опустился на землю и больше не шевелился.

Так я убил своего последнего слона в Восточной Африке. Это произошло ночью 1 октября 1909 года, в 12 часов 40 минут.

...Надо было возвращаться на побережье, и мы пошли, не торопясь, по течению реки. Стада антилоп по-прежнему бродили по берегам, а за травоядными следовали хищники.

На Уланге я убил своего первого и единственного льва; это был весьма крупный экземпляр, правда, к сожалению, с не очень большой гривой.

Лев только что загрыз бородавочника, и довольное рычание выдало его присутствие. Первым выстрелом я ранил льва в плечо. Он упал, но тут же вскочил, глухо заворчав, и бросился ко мне; когда нас разделяло около двадцати метров, зверь прыгнул. Я отчетливо видел огромные когти на вытянутых вперед могучих лапах с растопыренными пальцами. Но лев поспешил с первым прыжком — расстояние было слишком велико. Прежде чем он успел сделать второй, тяжелая пуля ударила его в нижнюю челюсть и навылет прошла через голову.

Вскоре я опять встретился со львами. Наш лагерь был у реки; кругом расстилалась ровная высохшая саванна, и лишь неподалеку стояла небольшая рощица — несколько мимоз и акаций среди высокой травы. Там находился пруд, и к нему приходили на водопой антилопы, привлеченные тенью.

Как-то в полдень я увидел двух животных, направлявшихся к этому оазису; до них было около километра. В ярком солнечном свете они выглядели очень большими и почти белыми; я решил, что это канны. Однако взгляд в бинокль убедил меня в позорной ошибке — к группе деревьев приближались два льва, точнее говоря, лев и львица, великолепные взрослые звери. Схватив винтовку, я поспешил к пруду.

Оазис был невелик, и в течение получаса я, соблюдая необходимую осторожность, несколько раз прошел его из конца в конец. Убедившись, что звери ушли, и досадуя на невезение, я вышел из травы, собираясь вернуться в лагерь. Взглянув в сторону палаток, я увидел своего боя — он махал руками и делал мне какие-то знаки, явно стараясь привлечь мое внимание к чему-то, находящемуся позади меня. Держа палец на спусковом крючке, я повернулся и успел заметить обоих львов, удиравших в противоположном направлении; вскоре они исчезли в сухой траве. Оказывается, мне следовало не роптать, а благодарить судьбу — ведь я не раз проходил на расстоянии нескольких метров от зверей, не подозревая об их присутствии!

В тот день мне вспомнились слова моего друга Веста: «Лев, если захочет, может спрятаться за кием, брошенным на бильярдном столе». Вест знал, о чем говорит, — он был знаменитейшим охотником на львов во всей Родезии.

Теперь мы форсированным маршем двинулись на восток, к побережью. Единственный охотничий эпизод, не связанный с обычной доставкой мяса для каравана, произошел возле деревни Магони. На вечерней охоте я добыл коровью антилопу и уже хотел возвращаться в лагерь, когда проводник схватил меня за руку с взволнованными словами: «Куба твига, бвана» (очень большой жираф, господин). Действительно, огромный жираф возвышался недалеко от нас над ровной поверхностью саванны; до него было около семи сотен метров.

Раньше я не стрелял жирафов, но сейчас не смог справиться с искушением, и мы, пригнувшись, побежали к животному. Нам удалось приблизиться на двести метров — жираф заметил нас с высоты своего роста и стал уходить своеобразным, только им свойственным «замедленным галопом». Я поднял свою восьмимиллиметровую винтовку, и первая же пуля уложила быка наповал — еще одно доказательство того, как легко убить это прекрасное животное. Череп его я сохранил для коллекции, и впоследствии опытный музейный препаратор определил по нему, что такой гигантский экземпляр еще никогда не попадал в Европу. Попытки фотографировать жирафов не удались — животные были слишком чуткими и обращались в бегство задолго до того, как я приближался на нужную дистанцию.

Путешествие подходило к концу. Мой велосипед развалился, и последние двадцать километров до станции Куву я проделал пешком. Погрузка в поезд снаряжения и коллекций прошла без осложнений, и на следующий день мы были в Дар-эс-Саламе...

Перевел с немецкого А. Случевский

Просмотров: 5871