Ганс Шомбургк. В дикой Африке. Часть I

01 марта 1992 года, 00:00

В дикой Африке. Сцена охоты в Южной Африке. Из охотничьих мемуаров XIX века.

От переводчика

Эта книга написана в не совсем привычном для читателя стиле. Пожалуй, уже более полувека, как охота и охотничьи подвиги потеряли былую привлекательность в глазах огромного большинства людей. Опыт мировых войн и других, менее масштабных, но столь те жестоких побоищ, грозные симптомы экологических катастроф, наконец, просто расширившиеся знания о дикой природе — все это сделало человечество и целом менее кровожадным, и сегодня мало кому придет в голову хвалиться количеством и разнообразием своих трофеев. Но из истории, как и из песни, слова не выкинешь. Для людей прошлого мир выглядел богаче, надежнее и прочнее, чем для нас, и вели они себя соответственно — смело и по-хозяйсни. К числу таких «покорителей планеты» можно отнести и автора этой книги — независимого путешественника и исследователя, охотника и ловца зверей.

Ганс Шомбургк происходил из обеспеченной и знатной семьи, но палатка в африканских дебрях влекла его куда сильнее, чем покой и карьера на родине. Он совершил десять больших путешествий по Черному континенту, причем последнее из них, в 1956 году в возрасте... 76 лет! Начиная с 30-х годов Шомбургк отложил винтовку и его единственным «оружием» в буше стала кинокамера. Вне всякого сомнения, он искренне любил Африку, ее людей и зверей и был добросовестным и внимательным наблюдателем: свидетельство тому — полдюжины открытых им видов животных, от пресноводного моллюска до либерийского буйвола. В описаниях племен ему был чужд расовый подход, последнее обстоятельство привело к запрету его книг в фашистской Германии, где он во времена «третьего рейха» подвергался преследованиям, но, к счастью, избежал лагеря.

Шомбургк прожил долгую и очень яркую жизнь. Можно не сомневаться, что первая из его книг — «В дикой Африке» — будет с интересом прочитана отечественным читателем.

Снова к Кабомпо

Африке не следует заранее строить планы: все равно наверняка выйдет по-другому. В Каломо я познакомился с капитаном Восточно-ланкаширского полка Лэммондом Хэммингом — он только что вернулся из большой охотничьей экспедиции в Португальскую Восточную Африку и теперь собирался отправиться в неисследованные области Балундаленда — земли, лежащие южнее Конго. Нам было о чем поговорить, и мы быстро сдружились.

Изнуренный лихорадкой, я уже собирался возвращаться в Европу. Однако когда Хэмминг предложил мне принять участие в путешествии в Балундаленд, я тут же и с воодушевлением произнес лишь одно слово: «Конечно!» И мы стали готовиться.

Наша экспедиция была частной, и все расходы оплачивались из собственного кармана. Мы рассчитывали, что охота на слонов и последующая продажа бивней позволят вернуть потраченные деньги. Пелью путешествия, помимо охоты, было картографирование новых областей, их этнографическое описание, сбор коллекций новых видов животных и растений, а также минеральных образцов. Коллекции мы собирались отослать в Европу, а карты безвозмездно предоставить английскому и германскому правительствам.

Все знакомые, узнав о наших планах, единодушно заявили, что отправляться в Балундаленд без вооруженной охраны в несколько десятков человек — чистое безумие; разногласия возникали только при определении сроков нашей гибели — через три дня, через неделю и т.д. Нас не очень смущали эти пророчества — мы полагали, что в любом случае сможем обойтись собственными силами.

Хэмминг брал в путешествие бескурковую нарезную двустволку «экспресс» 400-го калибра (соотв.11,2 мм); в качестве запасного служило многозарядное охотничье ружье 303-го калибра (8 мм). Я взял с собой крупнокалиберный однозарядный «экспресс» для охоты на слонов и мое любимое охотничье ружье системы Мартини-Метфорд 303-го калибра, хотя и старое, оно сохраняло великолепный бой. Наш арсенал завершали два тяжелых армейских револьвера, пара шнайдеровских винтовок на случай самообороны и дробовик.

Мы вышли из Каломо утром 11 мая 1906 года, и начало путешествия было многообещающим. Хэмминг собирался сделать несколько прощальных визитов, и мы условились, что я устрою первый лагерь в четырех милях от форта и подожду его; он уверял, что еще до захода солнца непременно догонит караван. Но миновала ночь, а моего компаньона не было видно, и я, чертыхаясь, отправил людей в Каломо с приказом — обшарить все гостиницы и клубы и, если господин капитан достаточно протрезвел, пригласить его в лагерь и показать дорогу. К вечеру слуги вернулись с обескураживающей вестью: Хэмминг ушел из Каломо еще накануне. Я забеспокоился — он был неизвестно где, один посреди буша, во фланелевом костюме, белых туфлях и без оружия. Ночью я не мог ничего предпринять, но наутро послал людей на розыски — и, как оказалось, напрасно: вскоре Хэмминг сам объявился в лагере, целый, невредимый и вполне довольный жизнью. Сутки без еды и две одиноких ночевки под открытым небом — и это в местности, славившейся обилием львов, — не казались ему событиями, о которых стоило бы упоминать. Единственное, что доставляло ему серьезное неудобство, это невозможность побриться. Оказалось, что в первый вечер он потерял в темноте наши следы и только сегодня, наткнувшись на какую-то деревню, узнал, где мы; всего за это время он прошагал около тридцати шести миль.

Вскоре Хэммингу неожиданно выпала честь изображать пастора — лишнее доказательство того, что в Африке может пригодиться любое умение. Возле Мананзы мы встретили некоего бура, который попросил нас принять участие в печальной церемонии — похоронах его ребенка (малыша сгубила черная лихорадка). Семья — отец, мать и полдюжины детей — жила в традиционном бурском фургоне, запряженном шестеркой волов; перед нами словно возник осколок «Великого трека». В задней части такого фургона ставится палатка, и под ней от борта к борту натягивают множество ремней — получается огромный гамак, в котором спит вповалку все семейство.

С истинно британской решимостью Хэмминг принял на себя руководство траурной церемонией. Буры плохо понимали английский, и он, не опасаясь разоблачения, читал по карманному молитвеннику все подряд — если не ошибаюсь, там промелькнула даже предобеденная молитва.

В следующий раз лагерь мы разбили уже на берегу Кафуэ. Раньше тут была паромная переправа, но с завершением строительства железнодорожного моста караванные пути переместились, и здешний пост закрыли. Здания быстро ветшали. Единственным обитателем руин был невезучий еврей по фамилии Леви — полгода назад он открыл факторию рядом с постом, но не учел, что поток покупателей иссякнет в ближайшем будущем. Теперь его свалила лихорадка, и он лежал в своей каморке один-одинешенек.

Мы собирались сделать охотничью вылазку в прибрежные заросли — там обитало много буйволов, но задержались, потому как не могли бросить Леви в таком состоянии. На следующий день неподалеку остановился караван торговцев, и они обещали позаботиться о больном.

В местной деревне жило трое отставных аскари, знакомых мне по «Туземной полиций»; узнав о моем приходе, они очень обрадовались и обещали показать все излюбленные буйволами уголки леса.

Вдоль берегов Кафуэ тянутся заросли камышей; там водилось много дичи — изящных и очень чутких антилоп. Охота на них окончилась безрезультатно — простояв по пояс в воде больше двух часов, я махнул рукой на антилоп и отправился в лагерь. За это время можно было настрелять массу пернатой дичи — на воде плавали стаи египетских и шпорных гусей, но дробовика я с собой не взял, а тратить патроны с пулями не хотелось.

Буйволиные тропы вели к камышам из густого подлеска. Собственно говоря, это были не тропы, а широкие, хорошо утоптанные дороги — казалось, что здесь десятилетиями ходили слоны. Еще до рассвета мы с Хэммингом разошлись в разные стороны и заняли позиции в кустах. Небо уже светлело, над рекой стлался легкий туман. Тишину нарушало лишь пение птиц и громкое стрекотание больших цикад.
 
И вот показались буйволы — не меньше сотни могучих черных зверей, словно вылепленных из ночного мрака. Они медленно поднимались по берегу, чтобы еще до восхода перебраться на заросшие кустарником лесные полянки.

Когда стадо было в пятидесяти метрах от меня, я прицелился в крупного быка и нажал на спуск. Раздался хриплый рев, и в ту же секунду все буйволы мощным галопом обратились в бегство. Я успел перезарядить «экспресс» и взять на мушку одну из коров, и снова громкое мычание показало, что пуля достигла цели. Раненые животные скоро начали отставать, и я махнул рукой, подавая сигнал к бою. Собаки, спущенные с поводков, помчались к буйволам и вскоре остановили их. Еще два выстрела — и огромные черные туши лежали у моих ног.

Большого буйвола я подарил проводникам. А вечером ко мне явился почтенный чернокожий старец и представился отцом одного из моих отставных аскари. Я постарался оказать ему самый любезный прием, и старый джентльмен перешел к делу. Смысл его длинной и высокопарной речи сводился к тому, что он хотел бы получить еще некоторое количество мяса. Я не знал, сердиться или смеяться — вот уж не ожидал, что для трех человек, даже с семьями, окажется недостаточным полтонны превосходной буйволятины!

Наш лагерь был расположен в тенистом, живописном уголке на берегу Кафуэ, но жить в нем оказалось невозможно из-за гиен. С наступлением темноты они выходили на охоту целыми стаями, и жуткие вопли, хохот и завывание наполняли весь лес и не прекращались до рассвета. Наши собаки старались не отстать от них, и в результате получался концерт, описать который мне не под силу. Проведя две бессонные ночи, мы сняли лагерь и вернулись к паромной переправе.

Теперь мы направились по уже знакомой мне дороге в сторону Мумбвы. Возле деревни вождя Кабанги было решено задержаться на пару суток — здесь представлялась хорошая возможность поохотиться на льва. В последнее время хищники очень осмелели и средь бела дня нападали на деревенский скот. Казалось бы, вождь должен обрадоваться нашему намерению и постараться всячески облегчить охоту — его стадо уже не раз пострадало от нападений львов. Ничего подобного! Когда я попросил продать нам пару телят для использования в качестве приманки, Кабанга погрузился в раздумье. Наконец, после долгих колебаний с его стороны и уговоров — с моей, мы сошлись в цене, но вождь выглядел настолько расстроенным, словно служить приманкой предстояло ему самому, а не телятам, которых, кстати, все равно рано или поздно съели бы львы — и совершенно бесплатно.
 
В деревню вели две дороги, и возле каждой наши люди соорудили по махану — засидке. Перед заходом солнца, пожелав друг другу удачи, мы разошлись в разные стороны и заняли свои посты; телят привязали десятью метрами дальше.

Надо сказать, что при охоте на хищных зверей засидка на дереве дает много преимуществ. Во-первых, охотник получает большой обзор; во-вторых, возрастают его шансы остаться незамеченным. Дело в том, что хищники всегда внимательно осматривают местность, приближаясь к добыче, и легко замечают всякий незнакомый или опасный предмет. Но вверх они смотрят гораздо реже, поскольку обычно на деревьях нет никого, кроме птиц и обезьян — существ, на которых ни один лев никогда не обращает внимания. В-третьих, ветер теряется в кронах деревьев, и вероятность того, что зверь почует охотника, во много раз меньше, чем на земле.

Как только я устроился на ветвях, за меня принялись москиты. Ни до, ни после той ночи мне не приходилось терпеть подобную муку: нельзя было ни прихлопнуть очередного кровопийцу, ни почесать укушенное место. Постепенно я начал понимать, что охота на львов — действительно занятие для героев.

Около полуночи из зарослей вышла пятнистая гиена, прошла мимо теленка, оглянулась, постояла и медленно направилась к нему. Против ожидания, теленок не проявлял никаких признаков страха — наоборот, он сделал несколько шагов навстречу зверю, который мог — в буквальном смысле слова — откусить ему голову одним движением челюстей. Некоторое время они дружелюбно рассматривали друг друга, потом огромная гиена повернулась и затрусила дальше; видимо, она не успела проголодаться. Больше всего меня удивил громкий, отчетливый звук ее шагов — на слух казалось, что по дороге идет человек, а не животное.

Львы так и не появились, и, когда рассвело, я слез с дерева, отвязал теленка и пошел в деревню, усталый и изъеденный москитами до полусмерти. Оказалось, что Хэмминг не стерпел пытки гораздо раньше — он вернулся в лагерь пять часов назад, предпочитая москитам ночную встречу со львом или леопардом.

По иронии судьбы, в эту самую ночь львы пировали в соседней деревне — они вломились в загон для скота и ни в чем себе не отказывали. Лишь с восходом солнца жители деревни, объединившись, сумели прогнать наглых разбойников. Все это мы узнали уже значительно позднее.

Наш караван опять двинулся в сторону Мумбвы и через три дня достиг селения одного из знаменитейших индун (военачальников) племени машукулумбве, великого охотника Какуа. Вождь был уже стар, но охотники всегда рады друг другу, независимо от возраста и цвета кожи. Он принял нас очень радушно, и мы задержались в деревне на несколько дней.

Здесь произошел прискорбный эпизод, в результате которого дружба между Хэммингом и обезьяной Жако дала трещину. В то утро голодный и усталый Хэмминг вернулся с удачной охоты. На столе его ожидала яичница-глазунья, на изготовление которой пошли последние яйца — наши запасы были на исходе. Хэмминг послал боя за водой и стал умываться, предвкушая королевский завтрак. Но в тот момент, когда он вытирал лицо, дружище Жако одним великолепным прыжком достиг стола, наклонился к тарелке и быстро запихнул яичницу себе в рот! Услышав испуганные крики слуг, Хэмминг обернулся, взревел, как раненый лев, и бросился на похитителя; Жако схватил последний кусок глазуньи, сунул под мышку и кинулся наутек. Хэмминг, забыв усталость, преследовал его, горя жаждой крови. Привлеченный внезапным переполохом, я вошел как раз в тот миг, когда мой друг изловчился и поймал маленького бабуина за шиворот. Через секунду острые зубы впились ему в руку, и он с проклятием отшвырнул Жако далеко в сторону. Я был уверен, что обезьяна убита или, во всяком случае, искалечена. Но Жако поднялся, отряхнулся, подобрал извалявшийся в пыли драгоценный кусок яичницы, степенно отошел в тень и не торопясь закончил свою трапезу; он считал инцидент исчерпанным. Затем Жако встал, подошел к нам, забрался на стул напротив Хэмминга и самым дружеским образом заговорил с ним о чем-то на своем обезьяньем языке. Не в силах больше сдерживаться, я покатился со смеху, но Хэммингу в то утро изменило чувство юмора, о чем он и заявил прямо и недвусмысленно.

Вождь Какуа рассказывал мне, как люди его племени охотились на слонов в те времена, когда огнестрельное оружие было недоступно для негров. Использовались два способа. В первом ключевую роль играли, как ни странно, собаки. Специально обученные своры выпускались на одинокого слона. Возмущенный внезапным нападением нахальных шавок, гигант останавливался и пытался разметать их хоботом или растоптать; собаки уворачивались, и слон вертелся на месте. В это время охотники, пользуясь тем, что внимание огромного животного отвлечено, подкрадывались к нему сзади и вонзали копья в слоновье брюхо, стараясь загнать их как можно глубже. Сразу убить слона таким образом удавалось редко, и обычно каждая охота стоила жизни одному-двум людям.
 
Второй способ, более быстрый и безопасный, позволял охотиться на слона даже в стаде. Оружием снова служило копье, но особого рода: к прочному шесту приделывали широкий железный наконечник метровой длины, с остро отточенными краями. На другом конце копья закрепляли груз — тяжелый деревянный чурбак или большой камень. Охотники со своим страшным оружием заблаговременно занимали позицию на высоком дереве, и, когда слон оказывался под ними, направляли копье в цель и, общими усилиями метали его, стараясь попасть в шею или под лопатку. Обезумев от боли, слон с ревом кидался прочь, но торчавшее в нем копье погружалось все глубже и вскоре поражало жизненно важные органы. Даже если бросок бывал не совсем точен, животное очень быстро погибало от потери крови. Жестокие способы, спору нет. И все же, пока применялись только они, стада слонов были во много раз больше, чем теперь, когда у черных племен в изобилии появились ружья.

Идя вдоль Кафуэ, мы пришли к фактории Дэвида Райта. Он как раз собирался предпринять путешествие на юг, примерно в те края, куда направлялись и мы. Его предложение — проделать вместе оставшуюся часть маршрута — было принято с энтузиазмом: во-первых, в компании веселей, а Райт был отличным охотником и опытным путешественником; во-вторых, что немаловажно, у него имелся готовый штат обученных слуг. Один из них, Вильзони, стал впоследствии моим оруженосцем.

Возле фактории часть людей разбежалась, и теперь нам потребовались дополнительные носильщики. Наш лагерь находился недалеко от деревни Калассы, которому я однажды помог выпутаться из неприятной истории; оставалось надеяться, что вождь не забыл оказанной ему услуги и своих заверений в любви и преданности.

Увы, Каласса принял меня более чем официально. Но он не может дать нам людей. Даже будь мы правительственной экспедицией, он смог бы выделить не более одного-двух человек, да и то вряд ли. Просьба предоставить проводника также была им отвергнута.

В конце концов я потерял терпение, обругал старого жулика и велел слугам схватить пятерых человек и привести в наш лагерь. Иного выхода не оставалось — не бросать же часть груза посреди буша. Чтобы удержать новобранцев от немедленного дезертирства, я обещал им хорошую плату и гарантировал полную безопасность.

В лагере, обсудив ситуацию, мы решили разделиться: я форсированным маршем дойду до Казёмпы и наберу необходимое количество людей, а Хэмминг и Райт не торопясь отправятся прежней дорогой; местом встречи мы избрали селение Кататалу.
 
Путь до Казёмпы оказался нелегким — меня опять стала трепать лихорадка, и приходилось спешить. В форте также не обошлось без трудностей — окружной комиссар Купман, с которым я был хорошо знаком, находился в отъезде, и мне пришлось иметь дело с его новым заместителем, желторотым юнцом по фамилии Бэллис. Подобно многим очень молодым людям, занимающим административные посты в Африке, он составил явно преувеличенное мнение о важности и незаменимости собственной персоны. Да и обилие почтительных слуг всегда плохо влияет на человека с не очень развитым чувством личной ответственности. В общем, мне нелегко было найти с ним общий язык — мои и без того скромные дипломатические способности заметно уменьшились из-за усталости и лихорадки. Но набрать людей все же удалось, и 15 июля я вышел из Казёмпы с укомплектованным караваном. Здоровье по-прежнему оставляло желать лучшего.

На пути в Кататалу произошла новая беда. Укусы цеце не прошли бесследно для моего верного старого пса Панча, и он начал слабеть. Следуя советам знахаря вакагонде, я пробовал добавлять ему в корм измельченных мух — этим способом племена издавна научились иммунизировать своих собак. Однако в данном случае лекарство не помогло, может быть, потому, что было применено слишком поздно. Я понимал, что Панч обречен, но не мог заставить себя пристрелить его. Поэтому я велел сделать нечто вроде крытых носилок, и дальнейший путь он совершал в них.

Идя вдоль берега Мозамбези, мы не раз слышали львиный рык, и жители в один голос жаловались на обилие львов, взимавших с них тяжелую дань скотом. Мне чертовски хотелось снова попытать счастья в охоте на царя зверей, но, торопясь на встречу с друзьями, я не мог позволить себе длительную остановку. Кроме того, сохранялась опасность очередного приступа лихорадки, и я не был уверен, что выдержу многочасовое сидение в засаде. Пришлось ограничиться покупкой львиной шкуры. Она обошлась мне в четыре отреза ситца; такая дешевизна объясняется крайней редкостью появления европейцев в этом районе.

Всякий раз, когда мы проходили какую-нибудь деревню, разыгрывалась одна и та же комичная сцена. Увидев караван, туземцы высыпали из хижин — поглазеть на гостей; особый интерес проявляли женщины.

Болтая и смеясь, они с любопытством посматривали на носилки, гадая, что за таинственная персона скрывается там, внутри. Я сам — загоревший, часто небритый, в рваной одежде — не привлекал внимания чернокожих красоток; меня обычно принимали за начальника охраны, сопровождающей «того, кто в носилках». Каково же бывало всеобщее изумление, когда вместо ожидаемого важного европейца из носилок вылезал мой бедный больной пес! На несколько секунд наступала гробовая тишина и затем следовал дружный взрыв хохота.

В Кататалу я поспел слишком рано — Хэмминг и Райт еще не пришли, и в селении нас явно не ждали. Увидев выходящий из зарослей караван, жители разбежались и попрятались в лесу — слишком свежи были воспоминания о карательной экспедиции, не так давно арестовавшей не в меру воинственного индуну Кататалу. После долгих переговоров они наконец поверили, что я не правительственный чиновник и не имею враждебных намерений, и вернулись к хижинам.

Бедный Панч умер на второе утро после прибытия. У меня оставалось несколько молодых охотничьих собак, но они не могли заменить старого друга, и я очень горевал.

Через три дня в лагерь явились Хэмминг и Райт; у них все обстояло благополучно. Мы провели в окрестностях Кататалы еще некоторое время, охотясь, отдыхая и уточняя дальнейшие планы.

Недалеко от деревни протекала небольшая речушка, и однажды утром в течение часа я поймал там двадцать крупных рыб, похожих на сома; наживкой служили кусочки мяса. Удивительным было то, что вытащенные на берег из воды рыбы издавали громкие звуки — нечто среднее между кваканьем лягушки и лаем болонки.

Здесь же произошел любопытный охотничий эпизод. Как-то раз я выстрелил в импалу, и антилопа упала как подкошенная. Когда я подошел к ней, она была безусловно мертва, но пулевой раны нигде не было видно. Лишь после самого тщательного осмотра мне удалось установить причину гибели животного. Дело в том, что антилопа паслась далеко от меня, в высокой траве, и я стрелял, целясь в голову. Пуля ударила в верхушку рога и срезала его. Видимо, шок от мгновенного удара был столь силен, что поразил мозг.

Пора было двигаться, и тут мы сделали неприятное открытие: значительная часть наших патронов 303-го калибра пришла в негодность. При ударе бойка по капсюлю раздавался характерный металлический звон и лишь затем, после паузы, следовал выстрел. Ясно, что такой режим не годится для охоты, где успех решают секунды. Положение неприятное, но делать нечего. Решив, что надо будет срочно научиться определять неисправные патроны на глаз, по внешнему виду, мы свернули в лагерь и 27 июля выступили в направлении Кабомпо.

Окончание следует

Перевел с немецкого А.Случевский

Просмотров: 5401