Створ у Черного Гольца

01 октября 1980 года, 00:00

Створ у Черного Гольца

Репортаж с ударной комсомольской стройки

Над Магаданом висело какое-то очень далекое солнце, и я уже подумывал лететь в Синегорье самолетом, как вдруг погода резко переменялась, задул порывистый ветер, принесший плотные клубы низких туч. На город лег занудливый, холодный дождь, и тогда я решил добираться до Колымской ГЭС рейсовым автобусом, который теперь ходил по маршруту Магадан — Синегорье. Была и еще одна причина, подтолкнувшая меня к автобусной станции — хотелось. Опять увидеть череду знакомых колымских гор.

Я не в первый раз ехал по трассе, знаю ее если не лучше, то и не хуже многих шоферов, но всегда, в любое время года — зимой, весной, осенью или летом, — проезжая но ней, поражался бескрайности невысоких сопок, поросших кедровым стлаником, или сопок с осыпающейся породой, на которой каким-то чудом держатся несколько лиственниц, угрюмых и неприветливых. Эта бесконечная гряда гор убаюкивает своей монотонностью, и многие водители тяжелых машин, дабы не заснуть и не свалиться в пропасть, подвешивают в кабине котелок, чайник или что-нибудь гремучее.

Около Дебина автобус свернул с широкой Колымской трассы на узкую насыпную дорогу, и пассажиры, большей частью молодежь, начали подтаскивать вещи к выходу. Я почувствовал, как невольно засосало под ложечкой в предчувствии близкой встречи с Синегорьем, которое помню бог знает с каких пор.

...В Пионерный, как девять лет назад называлось будущее Синегорье, мы летели вдвоем с геодезистом Кудрявцевым, который вбивал здесь первый колышек.

— Двенадцатого февраля это было, — говорил Кудрявцев под шум вертолетных лопастей. — Морозище жуткий, градусов пятьдесят, не меньше. Ну; мы по зимнику, сколько могли, проехали, а дальше пешком потопали. Больше часа пробивались по снежной целине, наконец начальник ПТО Поляков остановился и говорит: «Здесь». Это и была точка разбивки первого базиса. Оглянулся я, а вокруг лес, сопки и, казалось, верные снега. Не поверишь даже жутко стало. Произвели мы тогда съемку на месте будущего поселка, забили первые два штыря. Так что днем рождения Синегорья можно считать 12 Февраля 1971 года.

Я слушал тогда Кудрявцева, а сам не мог оторваться от иллюминатора, под которым далеко внизу пробегала чахлая колымская тайга и в нее врезался, рассекая надвое, коротенький еще аппендикс будущей дороги, по которой, словно муравьи, взад-вперед сновали тяжелогруженые машины. Наконец вертолет лег на левый борт, на расчищенной бульдозерами площадке промелькнуло несколько вагончиков, машина задрожала, зависая над деревьями, и мягко опустилась.

Когда мы с Кудрявцевым выскочили из гудящей машины, то я был поражен увиденным: четыре года, как я не был здесь, и поэтому, улетая из Москвы, надеялся увидеть колоссальную стройку, с техникой, кранами, сверкающими молниями электросварок. Оказалось же, что мы приземлились на заболоченной полянке, окруженной со всех сторон чахлыми деревцами и кустарником и только откуда-то издалека раздавался перестук топоров да неподалеку красовался сбитый из негодных досок и листов фанеры сарай, на котором висела огромная, от руки написанная вывеска «Аэропорт Надежда». Из раскрытой двери сарая выглядывала ушастая морда черной дворняги.

В растерянности я посмотрел на пилота, который тоже вылез из кабины размять ноги, а над нами уже кружились мириады комаров. Им было наплевать на шум вертолета, запах бензина и исходящий от нас запах репудина.

— А где же... — не успел спросить я, как вдруг откуда-то из-за кустарника донесся оглушительный треск, и на поляну выскочил до капота забрызганный грязью вездеход. В открытом кузове стояли обмотанные тряпками от комаров Гена Лободов, Алексей Алешин и Виктор Калашников. Так я познакомился с пионерами-синегорцами, которых одними из первых забросили сюда в лютую зиму 1971 года.

Возглавлял ту первую колонну кавалер ордена Трудового Красного Знамени коммунист Владимир Иванович Похлебин. Тогда по зимницу к двум колышкам, что сиротливо торчали из промерзшей земли, пробились три машины: два ЗИЛа с прицепами и автокран. Один ЗИЛ был загружен строительным материалом, второй тащил на прицепе вагончик со стекловатой. К разметочным колышкам они подошли в девять вечера, когда тайгу накрыла жестокая и беспощадная ночь, а спиртовой столбик на градуснике упал за отметку — 50°. Разгрузились, отцепили вагончик, и оба ЗИЛа тут же укатили обратно, оставив десант один на один с тайгой. Надо было обживаться, и они, не теряя времени, тут же очистили вагончик из-под стекловаты, установили в нем «буржуйку», затем втолкнули в сугроб передком автокран, и он тихо урчал, работая на малых оборотах. Так они и жили, подготавливая площадку для приемки грузов и вагончиков. В свободное время охотились на куропаток, благо у Лободова было с собой ружье.

Вспоминая то время, экскаваторщик Владимир Мацуков рассказывал мне впоследствии.

— Этот год я запомню навсегда. Приехал-то я с Чирейской ГРЭС и сразу же попал в лютый, морозный край, хотя стоял март месяц. Заснеженные лиственницы, и сквозь морозную дымку — солнце. Наши вагончики тогда приткнулись вкривь и вкось, а в узких проездах — бульдозеры, буровые станки. Место-то здесь болотистое, жидкое. А среди всей этой суеты на краю площадки сиротливо стоял новенький польский экскаватор, изготовленный для работы в умеренном климате. Представляешь себе, в марте его намертво схватило колымским морозцем, и мы с помощником кутали его в тряпье, словно ребенка малого...

Десанту синегорцев предшествовали не менее трудные изыскательские работы.

Когда Николай Емельянович Карпов впервые увидел Черный Голец, на котором предстояло вести бурильные работы, его, опытного изыскателя, теперь уже начальника комплексной экспедиции, охватила паника, он никогда не видел более «замусоренного» и неудобного для бурильных, работ места, чем эта сопка. Высотой в 120 метров от подошвы по вертикали, она пестрела проплешинами щебенистой осыпи, в человеческий рост валунами. К тому же склон, обрывисто падающий в Колыму, почти до самой воды был покрыт кедровым стлаником и лиственницами, которые надо было выкорчевывать вручную, потому что никакая техника не могла туда забраться.

И, глядя на эту неприступную сопку, Николай Емельянович со своими ребятами начал аммонитом, кирками и лопатами расчищать площадки под буровые станки. Когда первая площадка была зачищена, перед людьми встала другая задача: как на такую высоту поднять технику. Вот тогда-то к Карпову в палатку и пришел капитан водометного катера Федор Петров, который вел из Дебина баржу с оборудованием.

— Емельяныч, — начал он прямо с порога, — мы тут с ребятами покумекали, и вроде порешили, как станок-то на Черный Голец втащить.

Карпов поднял голову от топографической карты, с недоумением посмотрев на речника, спросил.

— Это как же?

— А очень просто. Правда, риск большой — замялся Петров.

Белесое северное солнце едва вызолотило вершины лиственниц на Черном Гольце и горе Избранной, между которыми несла воды Колыма, а Петров со своими ребятами и бригадой бородатых бурильщиков, развернув кормой юркое суденышко, уже завел трос катерной лебедки за «мертвяк» и закрепил конец за раму, на которой была установлена махина станка. Когда все было готово, выжидающе посмотрел на Карпова. «Давай!» — махнул рукой тот.

Капитан широко, всей грудью вдохнул воздух и дал команду. И тут же движок взревел всеми своими лошадиными силами, трос натянулся словно струна, в какую-то секунду показалось, что он не выдержит, лопнет, но вдруг станок качнулся и нехотя, забирая сантиметр за сантиметром, медленно пополз по склону вверх.

Николай Емельянович все это наблюдал в напряжении. Но комары мешали сосредоточиться, от их укусов распухли лицо и руки, а Карпов не мог заставить себя уйти отсюда хотя бы на минуту.

Виток, еще виток. Казалось, этим метрам не будет конца Федор Петров, согнав на берег команду, стоял около лебедки и следил, как кольцо за кольцом наматывается на блок стальной трос. Отсюда, с катера, он не видел, что делалось на сопке, — деревья и густой кедровый стланик скрывали буровой станок от глаз, но трос наматывался на блок — значит, наверху все шло хорошо. Вдруг лебедка словно споткнулась, натужно взревела, капитан почувствовал, как мелкой дрожью забился катер и медленно пополз кормой вверх. Петров заскользил по накренившейся палубе, ухватился за скобу. Почти повиснув на руках, он видел, как его катерок ползет и ползет на берег. Вот уже вся корма на суше. Мощная струя водомета ударила в монолит гранита и искрящимися, холодными брызгами рассыпалась в воздухе, окатив капитана с головы до ног.

Когда на самой середине сопки махина станка уперлась в почти отвесную скалу, Николай Емельянович бросился к тросу, который звенел уже как струна и готов был вот-вот лопнуть, схватил отжимное бревно и, рискуя каждую секунду жизнью, просунул бревно в какую-то расщелину между станком и скалой.

Теперь, когда Петров понял, что произошло, он молил бога, только бы выдержал двигатель, пока наверху не отожмут станок. Катер медленно зависал над Колымой, захлестывая гранитный монолит водяной струей, и казалось, этому не будет конца. Вдруг Петров с ужасом увидел, как лопнула одна жилка в тросе, лопнула вторая.

Но в это время Николай Емелъянович уперся грудью в бревно, на помощь ему бросился кто-то из рабочих, и тогда тяжелая рама бурстанка нехотя поддалась, выползла из мертвой точки, медленно поползла вверх.

Так начиналось строительство Колымской ГЭС, о которой в «Основных направлениях развития народного хозяйства СССР на 1976—1980 годы» сказано: «…ввести в действие первые агрегаты на Колымской ГЭС».

Всякий раз, приезжая в Синегорье, я видел что-то новое на стройке. В 1977 году совершенной неожиданностью для меня был мост. По давней привычке я вечером вышел на берег Колымы и не поверил своим глазам на бетонных опорах покоились стальные пролеты, и с берега на берег шла техника. Это был мост через пороги. Я вышел на середину моста, мимо меня неслись машины, под ногами клокотала порожистая в этих местах колымская вода.

А в зиму 1965 года, когда только велись изыскания, руководитель работ на разведочной штольне Ермаков записывал в свой дневник.

«1 декабря. Температура упала до шестидесяти ниже нуля. Завтра... Нет, не завтра, а, пожалуй, дней через десяток над порогами по еще слабому льду собирается проехать на своем бульдозере Мулланур Газизуллин, этот упрямый, не согласный ни с какими доводами парень. Сердцем его понимаю, а умом — нет. Никуда он не поедет, опасно. Так ему и сказал. Хотя дорога через пороги необходима нам как воздух. Вертолеты не летают, и буровые работы могут остановиться: нужно новое оборудование, нужна еще одна компрессорная установка.

9 декабря. Сегодня состоялось собрание партийной группы. Внеочередное. И необычное. На нем настоял Газизуллин. Пришли и коммунисты, и беспартийные «Вместе будем решать вопрос!» — так я предупредил Мулланура.

Собрание согласилось с ним разрешило ему пробный рейс над порогами».

Так был открыт путь первым грузам на створ будущей ГЭС.

Сейчас пуск моста тоже ушел в историю, но для одного человека этот мост стал своеобразной жизненной вехой.

Как-то осенью бригадир комсомольско-молодежной бригады Геннадий Ткаченко получил письмо из Крыма. Адрес был незнакомый, но вот почерк... «Неужели, Максим?» — мелькнула мысль. Он вскрыл конверт, быстро пробежал глазами исписанный твердым почерком листок бумаги, улыбнулся чему-то своему — Максим просился обратно в бригаду, просил простить его за мост. Бригадир прочитал письмо, задумался, вспоминая тяжелую и в то же время радостную для всей бригады весну...

В тот день с утра шел мокрый снег. Низкие черные тучи нависали над Синегорьем, но к восьми часам снегопад кончился, в распадок рванул свежий ветерок, над поселком захлопали набитые тугим весенним ветром флаги Первомая. Тучи залохматились, задвигались, и в рваные дыры проглянуло солнце.

Ткаченко, проведший всю ночь на береговой опоре моста, все же решил сперва зайти к Максиму. Поговорить еще раз. Он по себе знал, как нападает иногда хандра, как хочется тогда плюнуть на все и уехать куда-нибудь к теплу, к солнцу

Когда бригадир вошел в общежитие, Максим валялся на неприбранной постели. Рядом стояли упакованные чемоданы.

— Максим...

— Нет! — Того будто сбросило с койки. — Понимаешь ты нет! И не уговаривай. Семь лет электростанции строю, сюда с Вилюя приехал. Понимаешь — устал я! Устал зимой и летом вот это носить, — он запустил пятерню в давно не стриженную бороду, рванул ее. И, как бы успокаиваясь от боли, сказал глухо: — Хватит, зимой слюни морозить, а летом комаров кормить.

Ткаченко поднялся с табурета, посмотрел на чемоданы.

— Только меня к тебе бригада послала. Трудно сейчас на опоре. Очень. Дней через пятнадцать паводок начнется. Каждый человек на счету...

Вспомнив все это, Ткаченко сложил конверт, сунул в карман. Он и сам не понимал, чем же разволновало его это письмо из Крыма.

…Ну и времечко тогда было, особенно для бригадира дорог еще не было, бетона тоже — вот и приходилось крутиться, засиживаясь до ночи в прорабской, планировать работу на следующий день, расставлять людей так, чтобы простоев не было. Одни укладывали Фундамент под котельную, другие лес под площадки валили. Чего греха таить, было и так, что и за глотку хватали: «Заработок давай, бригадир!» А где его взять, когда до начала больших работ еще было, ой, как далеко. Зато, когда вышли они на главное свое дело — на мост, вся шелуха уже отсеялась. Вернее, тогда она и отсеялась.

Геннадий в задумчивости порылся в тумбочке, извлек оттуда старую тетрадь, полистал и остановился на одной из записей:

«29 марта 15 00. Бригада вышла на русловую опору моста. Мороз 40 градусов Сильный ветер. Звено Ивана Кротова приступило к подготовке основания опоры моста для бетона.

1 апреля. В 15.00 затопило котлован. Отказал насос. В 16 часов котлован был откачан. Мужественно вела себя бригада Надежды Горб. Женщинам пришлось вновь в эту страшную холодную погоду мыть тряпками скалу на которую должен лечь первый бетон».

«Тряпками протирали, — говорила мне позже Надежда Горб, — так, чтоб пятнышка не осталось. Вы знаете, раньше я как-то не верила, когда читала, будто ЧП происходят в самый ответственный момент. А в тот день поняла, что жизнь — она еще похлеще, чем в книжках, «придумывает». Ребята зачистили скалу, мы ее вымыли, а тут вдруг вода поднялась, насос отказал. Пока его исправили, вся наша работа насмарку пошла. Откачали котлован и давай опять на скале блеск наводить, а мороз был... Девчата потом удивлялись как мы все это выдержали?! И вы знаете, ну прямо до слез было жалко, когда сделанное вновь и вновь приходилось переделывать. Помню, ребята тогда с ног от усталости валились, но никто домой не ушел, понимали, что именно сейчас решается, быть или не быть мосту».

14 мая в 4 часа ночи пошел бетон в котлован. Резко прибывала вода в реке. А к 18.00 ребята уложили в опору моста последний кубометр бетона

Когда Ткаченко, усталый и не бритый, вместе со своей бригадой сошел на берег, кто-то из ребят стащил с головы защитную каску и с грохотом швырнул ее на землю:

— Все, бригадир, баста, на юг еду, в отпуск!

После многочасовой тряски в автобусе, когда уже не знаешь, куда и ноги деть, особенно приятно пройтись пешком. Я оставил портфель в гостинице и, загребая ногами дорожную пыль, побрел к Колыме. Хотелось как можно скорее увидеть гигантский муравейник котлована, почувствовать лихорадочный ритм огромной по своим масштабам стройки. Но у самой реки, сам не зная почему, свернул направо и пошел к приткнувшимся на берегу рубленым избушкам геологов; меня с ними связывало многое, очень многое...

...Мы сидели за широким, обильно заставленным местными закусками столом и вспоминали наших товарищей, которые ходили в это время маршрутами новых, не нанесенных еще на карты гидроэлектростанций.

— О перекрытии будешь писать? — неожиданно спросил меня кто-то.

Я кивнул утвердительно.

— Брось, старик. Об этом сейчас все газеты пишут. А ты попробуй-ка написать о тех первых, кто пришел на Большие Колымские пороги и многих из которых теперь нет с нами. Ты на могиле Николая Емельяновича был? А лето... то лето помнишь?..

Помню ли я лето 1967 года, когда наш маркшейдер упал в семиметрозый шурф и мне пришлось сплавлять его с переломанными ногами по Колыме в ближайший поселок? Непогодица на Колыме — явление частое и довольно-таки жуткое, но тот августовский снежный буран, что опрокинулся тогда на нас, описать невозможно. Вымокшие до костей, со скрюченными от холода пальцами, мы едва-едва смогли причалить к берегу, на котором приткнулось несколько брезентовых палаток и три бревенчака. Прямо у берега встретил нас немолодой уже человек в брезентовой, выгоревшей на солнце куртке с поднятым капюшоном. Как потом оказалось, начальник экспедиции Николай Емельянович Карпов. Он как-то очень быстро оценил происшедшее, вызвал по рации вертолет. Когда маркшейдера увезли, он критически осмотрел меня — не молод ли? — спросил:

— Сам кто по специальности?

— Взрывник.

— Годится.

— А как же...

— Здесь сейчас люди нужны. Первую на Колыме ГЭС строим.

Юрий Пересунько, наш спец. корр.

Просмотров: 4063