Бамовские экзамены

01 сентября 1980 года, 00:00

Бамовские экзамены

Прильнув к прохладному стеклу иллюминатора Ан-24, Тарас слушал разговоры Ситного с южанкой, медсестрой Ганной. Эта смуглая девчонка с копешкой выгоревших волос не уставала удивляться разнообразию ландшафта под крылом самолета, ахала над необъятностью тайги, блаженно щурилась от слепящей сини байкальского зеркала. Она то и дело подталкивала Тараса под локоть, требуя каких-то объяснений про прихотливость таежных речек, почему багульник зовется багульником да можно ли с такой высоты разглядеть в тайге медведя. На вопросы Ганны Тарас отвечал вяло, рассеянно, и скоро она переместила огонь своего любопытства на Ситного, начальника лавинного отряда. Ситный же добродушно и с удовольствием пускался в подробные объяснения, приправленные сибирскими байками.

Но как только самолет приземлился в Нижнеангарске, брови Ситного словно бы ощетинились. Начальник стал отвечать односложно и начал смолить папиросу за папиросой. А перед новым деревянным зданием с вывеской «Управление треста «Нижнеангарсктрансстрой» Ситный будто бы окременел — даже не вздрагивали желваки. Перед кабинетом с табличкой «Управляющий Ходаковский» Ситный подобрался, как борец перед ковром... С жалобным скрипом распахнулась дверь, и в коридор вывалился крепкий мужчина с простецкой прической. Увидев пришельцев, управляющий уставился на них озадаченными глазами и потом всех троих затянул в кабинет. Здесь все было приспособлено для деловых разговоров: длинный стол под красным сукном, телефоны в дальнем конце столешницы, два ряда стульев по обе стороны и схема Байкало-Амурской магистрали на стене. Перед ближним торцом стола на линолеуме были вытоптаны рябые квадратики, и Ситный как-то заученно стал на этот пятачок.

— Здравия желаем, Феликс Викентьевич.

— Явился — не запылился, Геннадий Аполлоныч?

— Вот и пополнение с собой прихватил. Студент третьего курса нашего Иркутского политехнического института Тарас Иванович Лучков и будущая хозяйка медчасти Ганна Анатольевна Сокольская. Надеюсь сделать своими союзниками.

Ганна смешливо присела в реверансе, Тарас склонил голову, а Ситный подмигнул обоим.

— Теперь у тебя все есть для успешной сдачи объекта, Геннадий Аполлоныч?

Голос управляющего звучал ровно, но чувствовалось, что он сдерживает гнев.

— Перфоратор нам крайне необходим, — заявил начальник лавинного отряда.

— А последние жилы ты из меня не хочешь вытянуть, друг мой Ситный? — рявкнул Ходаковский.

— Они на Лавинном нам ни к чему, — отбивался Ситный. — Своих достаточно, Феликс Викентьевич!

— Тогда почему же вы тянете резину, — завелся на полные обороты Ходаковский. — Я клюнул на твою лавинную химеру, а теперь... Мне нужно двигать фронт работ, а ты меня держишь за грудки своим Лавинным. И меня повязал, и козырек сбросить не можешь...

— Зато трассу спасем в случае землетрясения, — возразил Ситный, и на его желваках через загар выступили бледные пятнышки.

— Ты своими разговорами о землетрясении даже министра завел, не говоря уже про замов, — вышел на самые полные обороты Ходаковский. — Меня же в области на смех подняли. Твои коллеги считают, что я пошел у тебя на поводу.

— Лавина может сойти и без землетрясения, — ввернул Ситный. — Они здесь малоизученные, но оттого не менее коварны.

— Так вот ты ее и сведи, — перешел вдруг на грозный шепот Ходаковский. — И в самый короткий срок! Иначе мы сами с тобой... загремим.

И подтверждающим сигналом разнесся солидный звонок красного телефона. Ходаковский немо повел руки на звонок, прощально кивнул и метнулся к телефону.

В коридоре Ситный объяснил, что он узрел слабину в проекте. Не учли проектировщики лавиноопасных зон. При здешней сейсмичности могут быть впоследствии большие обвалы. Прямо на полотно дороги. «А под нашим Лавинным гольцом даже крупная станция намечается, — вводил в курс дела новичков начальник. — Я, естественно, поднял тревогу. Вот и занимаюсь каменным скопищем в пожарном порядке. Сдерживаю, как слышали, фронт работ... Действительно, плохо, раз Ходаковскому отказали нервы и он так рассвирепел. Надо поспешать на участок, — сделал вывод главный лавинщик, устремляя озабоченный взгляд на синие зубья гольцов. — Форсировать лавину, чтобы не подставить будущий десант под беду».

Деловая доверительность начальника пришлась до душе Ганне, которая стала расспрашивать Ситного с удвоенным нетерпением. А Тараса встреча в конторе, «Нижнеангарсктрансстроя» заставила задуматься еще глубже над собственным положением. Теперь почти не оставалось сомнений в том, что завербован он человеком, который один шагает в ногу, а остальные вразнобой.

Но пока приходилось держать слово, подчиняться первым приказам начальника и готовиться к отплытию на участок в истоке Верхней Ангары. Ситный же справлял домашние дела, отдавал наказы жене, возился с двумя своими вихрастыми ребятишками. Тарас и Ганна загружали моторную лодку разным походным скарбом. В волнистом плесе отражались по обе стороны свежей насыпи седые дома поселка, приткнувшиеся к ним новые двухэтажки из золотистого бруса и скопище тракторов, автокранов, бульдозеров, самосвалов. Вся обстановка в Нижнеангарске напоминала о скором броске на север. И это наступление сдерживал один человек, который сейчас скакал по своему дворику с меньшим ребятенком на спине.

«И он хочет сделать из нас своих союзников? — размышлял Тарас. — Неужели мы годимся к такой большой игре?!»

А Ситный всерьез доверялся своим новобранцам. Иначе зачем бы он за вечерним чаем при жене и детях вводил их в суть противоборства с собственным начальством?..

Геннадий Аполлонович Ситный родился на колесах: отец был строителем железных дорог, и семья размещалась, сколько помнил себя Генка, в вагонах. Вагоны перемещались по мере наращивания путей; и ребятня с каждым новым перегоном бросалась осваивать ближайшие таежные угодья. Лето начиналось с черемши, потом шла первая ягода — сизая, горьковатая жимолость, созревала голубика на болотах, начинала алеть в увалах брусника, рубиновыми зернами высыпала малина, потом начинался шишкобой, поспевала под самый снег клюква... А сколько речек обошли ребятишки колесных городков! Каких только приемов не узнали! Из темно-зеленых ямин, именуемых в Сибири уловами, вытаскивали на искусственную мушку хариусов, а счастливцам удавалось добыть и зубастого тайменя на блесну или поддельную мышь.

Мать с отцом нахваливали сына-добытчика, но и за сладкой ухой принимались вспоминать свои несравненные белорусские места, из которых попали в Сибирь. «Благодарить должны Сибирь, что приняла как людей!» — в сердцах говорил повзрослевший Геннадий и уходил к Байкалу, который зазывал на последних витках Крутобайкальской дороги прохладными синими бухтами в головокружительных разлетах падей. Парня восхищала старая железная дорога, проходившая по самому берегу великого озера, со всеми своими тоннелями, мостами, каменными выкладками против селей, станционными достройками и волнорезами. Геннадий уже прочитал о том, что уникальную южнобайкальскую дугу строили каторжане под руководством французских инженеров. И такое знала щедрая, широкая, благодарная Сибирь!

Но у Сибири, этой сложной геологической громадины, были свои затаенные свойства, которые она могла проявить самым неожиданным образом. Однажды на глазах у Геннадия случилась катастрофа, потрясшая его на долгие годы.

Ночью их вагон в тупике вдруг закачало, катнуло взад-вперед и сорвало с рельсов. Тяжкий гул разнесся в недрах гольцов, а затем с грохотом и лязгом вспыхнуло зарево над тартой в той стороне, где крутыми петлями рельсы сбегали к Байкалу.

«Матка баска! — запричитала мать. — Вот она, кара небесная».

«Землетрясение, — закряхтел отец. — Как бы давешний товарняк не сошел с рельсов».

Предположение отца подтвердилось наутро. Возбужденной стайкой помчались колесные ребятишки чуть свет по шпалам в сторону сполохов над тайгой. За третьим поворотом по глазам полоснули обугленные, догорающие остовы товарных вагонов. Сам паровоз уткнулся в ручей на дне распадка.

И вдруг вязкая слабость осадила Геннадия на ближний камень. Когда очнулся, на рельсах стояла дрезина и люди в железнодорожных шинелях отгоняли мальчишек от места катастрофы.

«А ну, ребятня, по домам!»

А в этих домах-вагонах все комментировалось, как будто полустанок был связан прямым проводом с местом катастрофы. «Недоучли какую-то там сейсмику». — «Сдали с недоделками» — «Баллы на высоте другие» — «Байкал-батюшка осерчал». — «Теперь заварилась каша». — «Все пути переглядывать будут». — «Как специально наслал кто эту землетрясению». — «А кто ее может учесть?» — «На что ученые?» — «Ученье — одно, а производство — другое...»

В институте Геннадий понял, что в тех примитивных разговорах высказывалась верная мысль о ножницах между требованиями науки и задачами производства. А в крупных сибирских масштабах этот разрыв и бывал по-особому выразительным. «Изучайте дело свое глубоко, — внушал им на лекциях седенький профессор Манилович, сверкая золотой оправой очков. — Кто привыкнет скакать по верхам в институте, тот будет легкомысленным и на производстве. А это значит — масштабный вред окружению, земле, Отечеству».

Геннадий не желал вреда Сибири, он любил ее. На строительстве железнодорожной линии Тайшет — Абакан его участок не числился передовым по темпам, зато при сдаче молодому инженеру была вынесена благодарность за качество и надежность. На трассе Хребтовая — Усть-Илимск, где Геннадий Ситный уже возглавил строительно-монтажный поезд, его имя связывалось с особым порядком, творческой инженерией и высокой степенью ответственности за природу. Геннадий считал, что железная дорога не должна быть бедой и выручкой, она обязана способствовать разумному дренажу, как река, которая очищает тайгу. Связывая одну проблему с другой, он натолкнулся на серьезный недогляд в проекте.

Его строительно-монтажный поезд должен был уложить насыпь через долину таежной речки Тубы. С виду проект был составлен грамотно; утеплить многолетнюю мерзлоту отсыпкой по площади, затем возвести насыпь под железнодорожное полотно. «Дешево и сердито, — констатировал тогда Геннадий. — Только забыли про Усть-Илимское море».

Это искусственное море было надвигающейся реальностью. Оно должно неминуемо подпереть все речки, впадающие в Ангару ниже Братской ГЭС, в том числе и Тубу. «А тогда, — рассудил Геннадий, — вода растопит мерзлоту под нашей насыпью и вся работа провалится в тартарары».

Можно было и не поднимать шума, закончить побыстрее работу и даже получить орден. Но тут всплыла перед взором давняя картина крушения на Кругобайкальской дороге... В один прекрасный день катастрофа могла повториться на Тубе. По его соглашательскому поведению.

Добиваться пересмотра проекта на Тубу было делом весьма нелегким. Но стоило раз дать себе слабинку, как покатишься без остановки, словно оглушенный хариусок в быстрой воде. «Нет, ты будешь сражаться за новое решение, — сказал себе Геннадий. — Раз дано было так далеко увидеть, то соответствуй масштабу, в котором живешь, не мельчи, не дешеви».

Соответствовать было непросто: пришлось доказывать в устном и письменном виде, ездить в район, область, столицу, выступать перед работниками разнообразных сфер и рангов. Иногда охватывало отчаяние: «Да неужели мне больше всех надо?!» Улавливал насмешки соседей, косые взгляды непосредственного начальства и чуял, что становится кандидатом в чудаки. Порой действовал уже по инерции, но линию свою держал. Сбил график всему строительству, а своего добился: проект был пересмотрен, и, по предложению самого Ситного, участок по Тубе поставили на бетонные опоры. После этого Геннадий Аполлонович Ситный стремительно взлетел в сферу руководства «Нижнеангарсктрансстрой», как и его товарищ Феликс Ходаковский, Герой Социалистического Труда.

— Сидеть бы мне в замах да помалкивать, — продолжал рассказывать Ситный перед отплытием, помогая укладывать груз на дно «казанки». — Но лукавый меня опять попутал...

— А я верю, что вас опять ждет повышение, — воскликнула Ганна и подбросила на руках спальный мешок в чехле.

— Опасно мне повышаться, — закряхтел Ситный под ящиком с консервными банками. — Падать больно...

Тарас улыбнулся неопределенной улыбкой, подумав, что последнее замечание вполне может сбыться у такого неспокойного человека. «И мы с этой шустрой девчонкой слабые помощники в твоей суровой игре, товарищ начальник, — добавил он про себя, почувствовал оттенок почтительности в своих соображениях и быстрее стал укладывать мешки на дно лодки, готовя сиденья в дальнюю дорогу. — Но все равно давай лучше поспешим, уважаемый Геннадий Аполлонович!»

А Ситный и сам торопился, словно приказ о прекращении работ на его участке мог настигнуть их на берегу. Как только груз был распределен равномерно по всей моторке, он, метнув пронзительный взгляд на контору, крикнул:

— С богом! Отчаливай!

Верхняя Ангара ревела на шиверах, хлестала волной по стеклянному щитку и пыталась перевернуть лодку мощными водоворотами в устьях притоков.

Но за рулем сидел опытный человек. Даже на порогах Ситный обошелся тремя-четырьмя тычками в камни. И пассажирам оставалось покручивать головами, разглядывая лысые макушки гольцов с лоскутами снега, шрамины тектонических нарушений, свежие борозды оползней, пьяные леса, гигантские стада валунов...

Тараса, выросшего в Предсаянье, трудно было удивить тайгой и гольцовой страной. И он вначале с тоской вспоминал институтскую обстановку. Зачем он поддался Ситному, зачем торопился с экзаменами? Представлял, как сейчас заканчивается лекция по основам природных неравновесий, которую читает смешной старик — профессор Манилович. На этих лекциях обычно читали детективы или перебрасывались записками с девчонками. И только сейчас Тарас ощутил до щемяще-сладкого сердцебиения, что оставил... А вот уже и перемена! Веселым дискантом залился звонок, надо вскакивать и мчаться в буфет за пончиками и газированным напитком...

Тарас даже подался вперед и получил залп холодных брызг. Скорчил гримасу и услышал смех попутчицы. Ганна крутила растрепанной головой во все стороны, восторгаясь дикой красотой реки. И парень не смог долго кукситься. Он увлекся настроением южанки и сам запел вполголоса: «К большой реке я сегодня выйду, а завтра осень кончится...»

— А вот и наша заимка Северомуйская, — объявил Ситный, перекричав рев мотора.

Оба пассажира во все глаза уставились на поселок из нескольких бревенчатых домиков на прибрежной таежной вырубке у подножия крутобокого гольца.

— Будущая станция, — оповестил Ситный и направил лодку к берегу.

Тарас с ходу выпрыгнул на берег и подтащил за собой моторку. К лодке сразу же сбежались собаки, обнюхали борта и радостно замахали хвостами, узнав самого главного в поселке.

— Чем не курорт? — продолжал Ситный, помогая выйти девушке. Окинув рукой долину, начальник направил пятерню в сторону гольца, к подножию которого припал поселок. — А это наш знаменитый голец Лавинный с ползучим делювием!

Тарас замер, позабыв о всех своих печалях: мощная гряда камней заставила призадуматься, переворошить немногие познания о лавинах. Он вспомнил, что на всей трассе установлена служба слежения за снежными гигантами, угрожающими отдельным участкам строительства. Теперь требовалось предсказывать время схода лавин. Неожиданный сход только одной лавины мог нанести железнодорожной магистрали непоправимый вред. Рассказывали, какое страшное впечатление производит двинувшаяся нагорная масса.

Сначала слышен отдаленный гул, потом эхом мощного взрыва проносится над тайгой ураганная волна. В ней — шум стекающего снега, треск деревьев и скрежет камней. Это происходит в считанные мгновения. Грохот еще стоит в ушах, а лавина, сметя все на пути, уже замерла.

Тарас видел на фотоснимках рядом с бамовской насыпью огромные валуны у основания сошедших лавин, искореженные деревья и пропоротые склоны. И сейчас он с нарастающим уважением оглядел человека, который решился на войну с этим чудищем. Тарас ощутил в висках легкое томление, которое появлялось при сдаче трудного зачета или экзамена...

— И как эта грядка поддается взрыву? — спросил Тарас Ситного.

— Плохо, — ответил начальник, — но мы не теряем надежды...

— Направленными взрывами пробовали? — осведомился Тарас.

— Несколько схем испытали, — скривился Ситный, — стоит себе махина.

— Надо порассчитывать по формулам, — заявил Тарас, — с учетом местных условий, естественно.

— Сделай милость, — отвесил полушутливый поклон Ситный. — Сам-то я, видишь, в снабженца превратился, не до формул... А расчетами кому-то надо заняться всерьез: если здесь не остановят, дальше работы хватит. — Ситный махнул в сторону центральных зубцов, убеленных снегом, и начал потрепывать собак, наперебой подставляющих свои лобастые головы. — Северо-Муйский хребет, скажу тебе, это еще тот подарочек.

Сопровождаемый собаками, все трое вышли на куцую улицу между немногими домами, на большинстве из которых красовались доски-вывески с выжженными надписями: «Контора буровзрывного отряда», «Котлопункт», «Мех-мастерская», «Амбулатория»... Поравнявшись с амбулаторией, Ситный широким жестом предложил Ганне последовать в ее апартаменты.

— Ты будешь одна хозяйничать в доме, — пояснил он медхозяйке. — А Тарасу придется начинать сживаться с бригадой в общежитии.

Ситный кивнул на последний дом. Подбросив на спинах рюкзаки, оба тут же направились к общежитию.

Перед крыльцом Ситный объяснил новичку, что здешних жильцов обычно слышно далеко, но сейчас они на гольце «вкалывают, горбатятся, пластаются». Войдя в общежитие, приехавшие некоторое время осматривались, привыкая к полумраку большой избы с маленькими окнами. Торчащая между бревен пакля подчеркивала временный характер жилья. О кочевом образе жизни свидетельствовала железная печка в углу. Посреди стоял самодельный стол топорной работы, на столешнице из лиственничных плах были разбросаны крупные деревяшки с выжженными на них марками домино. Вокруг стола разместились скамейки, за которыми вытянулись пять коек-раскладушек со спальными мешками на них: четыре мешка расправлены, один свернут.

Ситный отступил к двери, не спуская глаз с Тараса, открыл ее и вышел за порог с видом человека, который возлагает на новичка большие надежды.

А Тарасу ничего не оставалось, как осваивать указанный угол. Раскатав на раскладушке спальник, он начал выкладывать книжки из своего объемистого рюкзака на полочки. И тут вновь распахнулась дверь — в общежитие ввалились разгоряченные, шумные жильцы в одинаковых зеленых спецовках и кирзовых сапогах. Увидев Тараса, жильцы в минуту посерьезнели, потом чинно разошлись к своим койкам.

Через несколько дней Тарас вдруг понял, что его все сильнее втягивает задача Ситного, он ломает голову над проблемой спуска лавины...

Ранним утром, когда рассвет едва прорисовал высокий зубчатый горизонт, в поселке лавинщиков было еще темно, как в колодце. В этот предрассветный час под плеск и шум реки из отуманенной тайги осторожно выкрался тощий медведь с седой мордой. Таежный гость принюхался к запахам поселка, направился к котлопункту и начал рыться в отбросах, гремя пустыми банками.

Заслышав шорох и звон на мусорной куче, к медведю с голосистым лаем слетелась орава собак. Оскалив клыки, вздыбив шерсть на загривках, псы набросились на пришельца. Зверь отбивался, как заправский разбойник, но таежные лайки умело вгрызались в бока мишки, и свирепый клубок покатился к общежитию горняков.

— Ав-вы-и-и!..

Тарас первым проснулся от яростного визга собак. Приподнявшись на кровати, он увидел за окном облезлого медведя, который отмахивался от наседающих собак. Первое движение Тараса — сорвать ружье со стены над койкой Паши Чубаря. Второе — забить патроны в стволы. И вот он уже распахивает створки окна и целится в медведя.

— Ув-ва-ва-а-а!..

От шума проснулись все остальные жильцы общежития. Бестолково бросились к Тарасу, стали вырывать у него ружье, пыхтя, отталкивая друг друга локтями, чертыхаясь.

— Дай я!

— Я лучше стреляю!

— А чье ружье?!

— Да забери!

Тарас неожиданно отпустил ружье, но стрелять уже было не в кого — медведь сбежал восвояси.

— Чего рот разевал, студент? — покосился на Тараса Паша.

— На что он сейчас годится? — сплюнул Тарас.

— Слышишь, — кивнул на печь Толя, — первый соскочил, пошустри-ка, студент.

Тарас рассеянно оделся и направился к порогу напряженной походкой.

— Однако, подменю тебя, земеля, — окликнул его Халвашкин.

— Ничего, Халва... Это тут одна мысль пришла по нашей работе — медведь удружил...

В ответ последовало молчание: все лезли под свои одеяла — перед подъемом. И Тарас хлопнул дверью — надо было остаться наедине со своими мыслями. А раздумывал сейчас он над суетой вокруг ружья. Мешали друг другу, забыв о самом медведе, не давая выстрелить первому, не говоря уже о слаженности действий. «Не так ли обстоит дело на нашей лавине? — всплыла мысль. — Каждый видит свой кусок осыпи, а охватить ее всю как единый массив не удосужились».

У крыльца Тарас нашел колун, взвесил его в руке и направился за угол. Но, кроме сучковатого чурбана для колки дров да нескольких целых стволов, здесь ничего не было, Тарас зло сплюнул, воткнул колун в одинокий чурбан и направился к поленнице возле котлопункта.

Набирая в раздумье охапку дров, Тарас не расслышал приближающегося начальника.

— Так вот кто, оказывается, поворовывает столовские дровишки.

Тарас разжал охапку, поленья посыпались под ноги золотистым каскадом.

— Я первый раз, Геннадий Аполлоныч, — забормотал он. — Пиленка кончилась.

— Я тебя в бригадиры прочу... — проговорил с обидой Ситный.

— Да у нас все по дружбе, начальник, — запротестовал Тарас. — Полный контакт, взаимопонимание, и мы одну идею обдумываем, как одним махом свалить всю осыпь в Медвежий распадок...

— Через пятнадцать минут загляну — обсудим вместе, если такое дело.

И Ситный заторопился в котлопункт. А Тарас собрал выпавшие поленья и заспешил в общежитие. Мысль еще витала в облаках — нужна была срочная помощь остальных лавинщиков.

Свалив дрова у печки, Тарас с ходу обратился к парням:

— Ребята, подъем! Надо мысль одну обсудить всем вместе. По осыпи она...

— Сначала печку затопи, — оборвал его кто-то раздраженно.

Заскрипела дверь, и в общежитие вошел Ситный. Пока начальник со свету приглядывался к обстановке, жильцы успели принять благопристойные позы.

— Ну докладывайте, братва, что вы наизобретали.

— Это, наверное, он, — кивнул Халвашкин на Тараса.

— Все мы! — оборвал взрывника Тарас.

Он достал из печки уголек, направился к своему стеллажу и расправил план гольца Лавинного, где щерилась под густой штриховкой зловещая осыпь с поперечными линиями взрывопроходки.

— Это наша родимая осыпь, с которой воюем мы бестолково, — стал объяснять Тарас. — В плане она, как видите, имеет форму кривой напряженной балки, следовательно, согласно элементарным положениям сопромата есть у нее максимальная точка напряжения. — Тарас кружком выделил место предполагаемого наивысшего напряжения. — Надо сосредоточить в этом месте суммарный заряд по врубовой схеме, — он наложил на кружок деревяшку «дубль-шесть», — рвануть, и вся осыпь сползет в соседний распадок! — Тарас угольком прорисовал гуще волнистую линию ручья от вершины гольца. — В общем, вместо того, чтобы бахать по мелочам, надо поискать главную точку напряжения. Чтобы выстрелить наверняка.

За столом все напряжение переместилось к одному человеку — к Ситному. На нем и сосредоточились взгляды горняков. От решения начальника зависело сейчас — поднять на смех новичка или не отстать от дельного предложения.

— Мог бы и сам, наверное, дойти до такой мысли... А тут действительно общий кулак нужен. Один мощный удар! И вы, мальчики мои славные, это лучше меня почувствовали. Выходит, все же не зря собирал я вас по зернышку, по характеру. Так неужели она не слетит от нашего удара? Давайте действуйте, пока я сбегаю в Нижнеангарск... Опять вызывают, вот беда.

На Лавинном, возле шалаша, шла напряженная подготовка к массовому взрыву. Халвашкин с Пашей и Анатолием Тросовым, переходя от заряда к заряду, проверяли стыки шнуров.

Тарас то следил в бинокль за действиями лавинщиков, то направлял объективы на реку, тщательно высматривая нижнее горло долины, откуда появлялась Обычно моторка.

Ганна в белом халате с саквояжем в руке пристально следила за движениями Тараса.

— Непохоже, что Аполлоныч прибудет.

— Открытым текстом передал, — напомнил Тарас. — Ему же надо видеть сход глазами — неисследованное дело... Должен вырваться.

— Пора, однако, начинать! — крикнул Халвашкин бригадиру. — Заряды отсыреют — взрыва не получится.

И в ту же минуту под взглядом друга нетерпеливый взрывник виновато наклонился к шнуру и попробовал ближний узел на прочность. А Тарас снова взялся за бинокль, наставил его на реку и в какой уже раз подкрутил по глазам окуляры.

Но тут Ганна дернула его за рукав, показала на горизонт и знаком попросила прислушаться.

И Тарас явственно услышал звук вертолета. Лавинщики подняли головы, выискивая летучую точку над гольцами.

Вертолет неожиданно вырвался из-за зубчатой вершины соседнего гольца, пролетел низко над Лавинным и вернул свою тонкошеюю тень на рябую россыпь.

Лавинщики замахали руками, приглашая вертолетчиков садиться на плоской седловине водораздела, но вертолет лишь завис над пей. А из открывшейся дверцы вылетела лестница, и на нее ступил сам Ситный с рюкзаком за плечами Начальник с ловкостью обезьяны пересчитал ступеньки, махнул вертолетчикам, и машина взмыла, неистово стрекоча над опасной осыпью

А лавинщики окружили Ситного, и тот поздоровался с каждым.

Тарас с ходу протянул бинокль начальнику и для проформы спросил

— Начинать, Геннадий Аполлоныч?

— Заряды отсыреют — все полетит к чертовой матери, — встрял Халвашкин

— С богом, парни! Ни пуха ни пера!

Тарас махнул остальным, чтобы отходили на безопасное расстояние, за скальные щетки, и сам побрел туда же.

Не успел он еще скрыться за останец, как грохотнул предупредительный заряд.

Наконец раздался и главный взрыв «О-м-м-м!» Над Лавинным взметнулось под солнце каменистое горбатое облако. Кудлатое шумное облако расползалось по склонам, распадкам, карнизам, а под ним брызгами рассыпались в разные стороны обломки, но основная масса делювия со скрежетом сползала в распадок. Создавалось впечатление, что вслед за россыпью начнут разваливаться сами гольцы, и морозец невольно взбегал вместе с земной тряской через ноги до самой макушки. А уже показывалась коренная поверхность опасного водораздела с выступающими зубцами скальных останцов. Медленно разваливаясь, уплыл на глыбах шалашик Лавинщики опасливо переглянулись, не поплывет ли сейчас и укрывший их от взрыва зубец? Но Ситный оторвался от бинокля, успокоил всех широкой улыбкой и показал большой палец.

— Наша взяла!

И тогда притомленные горняки стали спускаться. Все направились к седловине — хотелось прощупать ногами обновленный водораздел Вместо набухшего брюха осыпи перед лавишциками предстал чистый склон гольца, выметенный взрывом до коренных пород. Горняки переглянулись, похлопывая себя по карманам красноречивыми жестами курильщиков

Ситный достал пачку сигарет, поочередно протянул ее своим труженикам, а перед Тарасом рука его замедлилась

— Ты можешь учиться заочно? — вдруг в упор спросил Ситный, и глаза его потеплели

— Скажи, Аполлоныч, а что дальше предстоит отряду?

Ситный повел уголком рта, взметнул брови, словно два вымпела, и устремил взгляд на зубцы главного хребта.

Геннадий Машкин

Просмотров: 4737