Долгие тропы

01 августа 1980 года, 00:00

Долгие тропы

Хутор готовился к празднику, веселыми заплатами светились в пообветшавпшх за зиму оградах и крылечках свежие доски; дырявились ведра под дымокуры, у которых под белесый чад корья и трутовиков присядут соседки перекинуться словечком, на обочине единственной улицы увядали вырубленные лопатами лопухи. Только хата Василия Александровича Анохина, старого егеря и волчатника, встречала весну необновленной: хозяин собирался на охоту.

— Мы уж немало сидели вместе за этим столом, — говорит Анохин, — а гляжу, не вытанцовывается еще на бумаге волчье жизнеописание. Да ведь на то он и волк. — Голос егеря мягчает. — Лобастая умница!

Василий Александрович достает из комода знакомую мне папку с документами, вырезками из газет и журналов, открывает ее, не без лукавства поглядывая в мою сторону. Дескать, доставать, что обо мне написано, или за простым разговором вечерок скоротаем?

Глубокие борозды у рта изломали тугое прежде лицо Василия Александровича, и теперь редкая улыбка не увязнет в них. Но в верхней части лица в сеточку морщин оправлены ясные глаза, как два осколочка пронзительно-чистого, теплого еще неба предзимья...

— Вообще-то написанное и через решето не протечет, — не гася улыбки, неожиданно заявляет егерь. — Потерпим со чтением. Дай с разговором повременим. Пошли к Хопру.

Низами хуторских огородов выходим к пойме заповедной речки. Через мокрые низины ее, через тальник долго добираемся до Хопра. Устраиваемся на комле выбеленной последним ледоходом ветлы. Разговор заходит о волке.

— Сразу после войны, — начал Василий Александрович, — в наших негустых лесах да логах волка страсть сколько было. Видно, бок столкнули серого с места. А после стал он редеть. Частью откочевала прежние места, частью был выбит. После войны-то тяжело приходилось, каждая овечка на строжайшем учете в хозяйстве была. На волка поэтому и с самолетов охотились, и так, пешим порядком. Подыстребили серого. Это позднее у него защитники нашлись. Побогаче жить стали, волчий прижим и поослаб. Дело до того дошло, что соседский парнишка-школьник как-то подошел на улице, спросил: «В районке писали, что вы двести пятьдесят волков убили?» — «Убил», — говорю. А он мне горько так. «И не стыдно вам, дяденька Василий?» А сам чуть не плачет. Так ему этого зверя жалко. Парнишку понимаю. Я ведь и сам на волков зла не таю. Обидно только за крайности, в которые впадают из-за них люди. Я вот почти сорок лет на волчьей, что называется, работе. В бумажках из центра да и в разговорах хуторских за это время разное было: то «охраняйте», то «истребляйте». Парнишку одна из таких волн и накрыла.

Василий Александрович достал из бокового кармана пиджака плотный пакетик бумаги, аккуратно развернул его на бревнышке. На сдвоенном листе, вырванном из школьной тетради, был вычерчен график, а под ним в потертостях и сгибах угадывались записи каких-то расчетов.

— Я тут вот после разговора с парнишкой над бумагой не один вечер скоротал. Подсчитал, что от пары волков может за десять лет распространиться три тысячи четыреста двадцать серолобых. А подсчеты свои довел я до двадцатилетнего срока. Показываю нашим сотрудникам, а они только посмеиваются: «Кому что, а Александрычу волки снятся».

Старый егерь склоняется над листком, подчеркивает ногтем запись — «40%».

— Вот столько я дал при расчетах на естественный отход. Но, верно, с большим превышением. Ведь павшего волка в природе мне не довелось увидеть ни разу. Стойкий зверь, цепкий, живучий. Цифры мои, конечно, можно качнуть и в ту, и в другую сторону. Но куда бы ни качнули — соглашусь. Для меня ведь важно главное — подходящую численность волка точно определить и строго контролировать ее...

Прозябнув на свежих хоперских ветрах, мы молча возвращались к дому. А сверху, сквозь зеленые дымы пойменных талов, падали в сумерках на обильные озера шалые селезни. Ударится такой красавец неподалеку — не скрадут мокрые кусты шелеста волны из-под птицы. И кажется, закипает под разгоряченным самцом темная холстина воды.

Дома старый егерь приносит из кухоньки чайник. Достает сотовый мед. Ломает восковые плиты над глубокой тарелкой: будто окна в летние луга распахиваются...

— Нашенский, хоперский. Душистый, — говорит Анохин. — Рамки от первого взятка еще в старой колоде держу. И чуть озяб или по лету соскучился — лечусь.

Василий Александрович начал вспоминать, как принял участие в первой своей охотничьей вылазке.

...Когда в анохинском хозяйстве волки разорвали лошадь и зарезали телку — давно это было, — отец отдал свое второе ружье старшему сыну. Но помост над волчьей тропой сделал Василий — меньший сын. Вскоре взрослые уехали на свадьбу в соседнюю деревню. Мальчишка снял со стены ружье и отправился в засаду. Под деревом, на котором устроил помост Василий, зашуршали листья. Мальчишка повел стволами в сторону зыбкой тени. Припал к ружью, затаился, замер. И просидел до тех пор, пока под деревом... не замычал теленок. Василий с облегчением вздохнул, спустился и отогнал заплутавшую соседскую Зорьку и ее теленка к дому. Следующим же вечером он вновь забрался на дерево. И при луне убил волка. Кое-как сполз вниз и припустил домой. Утром приехал со свадьбы отец, притащил волка — и в тот же день младший сын стал владельцем ружья.

Более сорока лет назад приехал Василий Александрович в Хоперский заповедник. Была раньше такая должность — егерь-волчатник, на нее и претендовал Анохин. Щупловатый на вид парень в кургузом пиджачке переминался у высокого крыльца. Ни коня, ни арапника, ни своры собак. С недоумением глянул на него главбух и захохотал:

— Этого серые заедят.

И ушел в помещение. Потом сказал, что нужно подыскивать другого волчатника.

А новый егерь, забравшись с охотниками в одну из лесных урем, которая изобиловала волчьими перелазами и крепями (где волки — поди разберись), вытянул руку в сторону и сказал:

— Волки там. На этой руке отзовутся.

Подвыл егерь. Серые отозвались — целый выводок с переярками и матерыми. Удивлению охотников не было предела. О новом егере заговорили: «гроза», «волчья смерть», А объяснение было простым: егерь до этого сделал многокилометровый круг по лесу, отметил волчьи тропы, разобрался в них. Волчьи следы к этому времени он читал легко.

Как-то в недалеком, но тихом месте приметил Анохин волчье логово. Но трогать серую семейку не стал. Купил в райцентре стопку школьных тетрадей и стал наблюдать за скрытной жизнью обитателей логова. Положит под фуфайку ломоть хлеба с солью, пару яблок — и в лес. На подвывку. Чуть погода изменится — он голос подает. Волки отзовутся — егерь за карандаш: запишет погоду, время, голоса. Увлекся. Хлеб и яблоки часто нетронутыми приносил назад.

Уже тогда егерю стало ясно, что волков можно вабить, то есть подвывать, почти в любую пору и в любое время суток. Неожиданно оказалось, что, вопреки поговорке «воет как волк на ясную луну», перекликаться с серыми труднее всего было при большой луне. А вот после дождя, когда на ветвях висит еще бисер капель, когда задеть деревце или куст — оборвать нить с тугими тяжелыми бусинками, волк вовсе не откликается на голос.

— Золотые мои месяцы август да сентябрь, — грустно роняет егерь. — И дело здесь, конечно, не в одном только волке. Кажется, что вся природа, ну как бабонька какая, отстряпалась или дело какое завершила. Отхлопоталась. И теперь любуется делом и отдыхом наслаждается... А молодняк в эту пору чудит, — продолжает егерь. — Учится, конечно, но и чудит. Неуклюжие еще, неосторожные зверята, то и дело на глаза попадаются. То барсучок над ворохом листвы замер, то лисенка на тропу любопытство выгонит, то волчишка мышкует. Посмотришь на такого — Трезор дурашливый. Но через годка два заматереет «трезорка», ума-разума наберется в степных набегах да в лесных разбоях. Изворотлив становится — страсть...

Лет семь назад Василий Александрович с другом решили поохотиться.

— Чуем — идет, — рассказывает Анохин. — Голос, я те дам. Крепкий. Вой — жуть. С непривычки колено дрогнет, за полчаса не уймешь. Подошел. Голос совсем близко подал, Волчака. Вблизи, конечно, волк может различить голос и понять, что на мякину его наводят. Кончаю вабить. Затих. И ягнаком начинаю дребезжать. Дескать, овечка от стада отбилась. Волк тоже, чую, стих. Время какое прошло. Слышу сиплый бараний голос. Пригляделись, а этот баран-то в волчьей шкуре! Ружьишки у нас хоть и наготове были, выстрелить не успели. Проудивлялись.

В заповеднике можно услышать и «о чудачествах» Анохина. К примеру, прежде чем вабить в сумерках или ночью, жжет он бумагу, светит на все стороны фонарем, разговаривает сам с собой, чтобы не напугать кого поблизости. Да ведь и ружье у человека в страхе само может выстрелить. Волчий вой людей-то крепко стращает.

Летом в Хоперский заповедник приезжают экскурсанты. От шумной толпы прячется все живое. Экскурсоводу приходится не столько показывать, сколько рассказывать и отвечать на вопросы. Один из них неизменен: «А волки в заповеднике есть?» Волки, конечно, есть, а вот увидеть их удается редко. Экскурсовод и Анохин переговорили между собой и решили, что в данном случае лучше один раз услышать... Экскурсия шла в пойму, а Василий Александрович садился на велосипед и уезжал километра за два к реке. В подходящий момент вабил. Если поблизости оказывались волки, получался небольшой лесной концерт. Но однажды егерь не стал забираться в глушь (спешил за выходные дни отремонтировать сарай) и поднес к губам ламповое стекло в полукилометре от экскурсионной тропы. Тридцать студентов побежали в панике к хутору. Администрация заповедника после этого случая категорически запретила «художественную самодеятельность» на туристских тропах.

На разные лесные голоса может петь егерь. Но чаще всего приходится пищать мышью.

— До мышей охотников в природе много, — говорит егерь, — лиса мышкует, как молодуха в медовый месяц перину взбивает — споро, резво, весело. Волки мышкуют. Сам видел, много раз. Кабан мышку между делом на зубок кладет. Сам сову, на спор, ловил на мышиный писк...

Василий Александрович закусил краешек нижней губы, потянул воздух в себя сквозь узкую щель. Запищала мышь. Коротко, наскоро.

— Больно. Шрам на губе, — объяснил егерь. — Операцию делали. Оттого, что мышью много пищал, синяк образовался на губе. Годы берут свое, но и я изворачиваюсь понемногу. Вот достал свистульку.

Василий Александрович идет к тумбочке. Неспешно копается в ее темных недрах. На стол ложатся похожий на утиный, клюв манок, резиновый мишка со свистулькой, байка, сработанная из бычьего хвоста и заячьей косточки. Егерь берет эти предметы, подносит к губам. И вот в доме жалкует журавль, блеет барашек, по первому льду гибнет на озере утиный подранок, трогательно бьет в овсах перепел, плачет раненый заяц, ухает сова.

— Не так немножко получается. Пальцы хуже стали чувствовать, — без грусти, как о чем-то постороннем, говорит егерь.

Василий Александрович достает картонную с жестяными ободками шпульку из-под ниток. Прячет ее в кулак и подносит к губам. Рождается звук, — вначале неясный, тягучий. Дворняжка, до этого трусцой петлявшая под окнами, после первых же окрепших звуков поджимает в страхе хвост и, вздымая дорожную пыль, уносится за соседние постройки. Комнату до краев наполняет леденящий, тоскливый вой матерого волка. Когда он немного мягчает, Василий Александрович отнимает шпульку ото рта:

— Так собирает выводок волчица. Переярки поют веселее... Раньше я вабил через стекло семилинейной лампы. Кажется, и мертвого волка мог поднять версты за полторы. Теперь вот воздуха только на эту штуковину хватает, — говорит Василий Александрович, разжимая кулак со шпулькой.

Немало случаев, связанных с волком, припомнил старый егерь, немало слов сказал об этом осторожном, смелом и сильном звере. И ни одного гневливого. Месяцами колесил он на велосипеде по районам, выискивая волчьи выводки, организуя облавы на их стаи. И не переставал удивляться жизни, повадкам, хитрости и благородству своего противника. Человек шел за волком. Путь этот, длиной более чем в полвека, вобрал в себя почти всю жизнь известного охотника. Но и сейчас сокрушается он из-за тех двух-трех охот, на которых волкам удавалось перехитрить его. О волке говорит всегда серьезно. Если история не про серого, может разулыбаться.

— Появилась в лесу енотовидная собака, и тетеревов не стало. А вот собак енотовидных волки крепко шерстят. — И разведет руками егерь: — Опять волки в разговор встряли. Да и что тут поделаешь, вечный волчатник. Ведь с фронта вернулся когда, выспаться не успел, блинов поесть, а тут нарочный от охотников: «На охоту, Александрыч, собирайся». Не пошел я тогда на охоту. Не потому, что, мол, с дороги или не хотел. Одежонки не было. Потом и одежонку собрал, и патроны набил, да и о волках рассказы послушал. А они, нужно сказать, после войны тут такое вытворяли: под овчарни подкапывались, через крыши лезли за скотиной. Случалось, и на людей нападали. А кое-кто свои хозяйственные промашки решил ими прикрыть: «Какое, мол, тут животноводство, когда волки крутом?» Из района к нам в заповедник бумага приходит: «Уничтожить немедленно». А кому уничтожать-то? Ребятишки да старички — вот и все охотники.

Голос у меня в ту пору зычный был. Поставленный, — вспоминает Василий Александрович. — Волки и днем на него отзывались. Все свое воинство я проинструктировал, расставил в нужных местах. Подвыл. Отозвались серые. Только слышу, сороки по косогору через некоторое время: чи-чи-чи-чи. Дело ясное — волки в гору ушли. На следующий день та же самая картина. После долгих мытарств понял, что волки из-под кашля уходят. На номерах-то старые люди стояли. Пока всех проинструктируешь, они кашлем-то и изойдут. Но тринадцать серых и с этой командой извел. Три волка случайно ушли. Двое забились в заповедные крепи, а третий все у заповедника крутился, но под выстрелы не шел. Распустил я по домам своих старых и малых. Начал выслеживать зверя один, подстраиваться под него. Подвывал терпеливо, и волк всегда отзывался рядом. А после замолкал, кружил вокруг меня, но, наткнувшись на след, уходил. В общем, вел себя как матерый волчище. Не по возрасту умен был этот переярок. Однажды вечером переправился я через реку, прокрался берегом вниз по течению и стал вабить через Хопер. Ближе к ночи откликнулся волк. Походил по берегу, человечьего следа не нашел и поплыл через реку к песчаной косе, за которой рос мелкий осинник. Оттуда я и звал его.

...Ветер дробил полотно воды. Лепечущие осинки оставляли на песке дырявые тени. Все было неясным и зыбким. Когда у берегов на светлой песчаной косе появилось что-то темное, егерь выстрелил. Проверяя свою догадку, подошел к волку. В темноте потрогал мокрую его голову, нащупал изломанное в нескольких местах ухо и тугие шрамы вокруг него, оставленные дробью. Волк был под выстрелами еще раньше. Его ранили в ухо. Оп плохо слышал и поэтому отзывался на подвывку только с близкого расстояния. Но, выходя на пока еще неясный для него зов, успевал заметить след человека.

За свою долгую жизнь старший егерь Василий Александрович Анохин получал почетные грамоты за кольцевание водоплавающей птицы, содержание выхухоли, отстрел волка, за все то, чем так неизбывно богата жизнь заповедника и к чему прикладывал он свои мастеровитые руки. Сейчас Василий Александрович ушел на пенсию. Но когда приезжают в заповедник гости или заглядывают туристы, частенько идут они прямо к домику старого волчатника. Стучат в окошко и просят рассказать о заповеднике, о волках.

— А ведь бывает так, что всего о волке и рассказывать-то нельзя, — вдруг озадачивает своим признанием Василий Александрович. — Я тут одну штуку придумал. Новый метод охоты на волка, но рассказывать об этом не буду. Брат приезжал днями, и ему не рассказал — больно добычливая охота. Всех враз изведут, если дознаются.

Старый волчатник долго и многозначительно молчит, ходит по дому, пьет воду. Секретничает. Но не выдерживает строгостей. И, присев к столу, говорит:

— Ладно, расскажу. Но чтобы между нами умерло.

В. Ситников

Просмотров: 4275