Моя золотая тайга

01 августа 1980 года, 00:00

Моя золотая тайга

Осенняя поездка прошлого года по Алтаю осталась меня в памяти как беспрерывный, перетекающий изо дня в день спор. Два моих спутника спорили в вагоне поезда и в самолете, на пыльных алтайских проселках, продираясь сквозь бурелом горно-таежного бездорожья, на лесосеках, в тихих вечерних кабинетах, где сизым облаком плыл табачный дым. Они говорили, говорили, говорили — и все об одном, о кедре. Рубить ли кедр, и где и как рубить, как вывозить, использовать, перерабатывать... Впрочем, рубить ли — решено давным-давно. Рубить, конечно же, рубить — зачем такому «кубатуристому» дереву, если оно уже не плодоносит, сохнуть, вываливаться в бурелом и захламлять тайгу гниющими стволами, когда страна нуждается в хорошей древесине? Спорят сегодня о методах эксплуатации кедровников. Пытаясь вникнуть в смысл лесной терминологии, в узкопрофессиональные, казалось бы, вопросы, не вдруг поймешь, что разговор в конечном счете идет о совести, человечности, о государственном подходе к делу.

— «Узкие ленты» везде признаны как прогрессивный способ рубки. Объем древесины, получаемой с гектара, прежний, но при этом сохраняется нетронутым подрост и молодняк...

— Какой смысл в этих полосах? Мы вырубаем сплошь все взрослые деревья и очень сильно изменяем световой и тепловой режим участка леса. Мелкий подрост не может приспособиться к резкому осветлению и гибнет. А молодняк в возрасте шестидесяти-восьмидесяти лет вываливается и захламляет лесосеку. Всю эту мелочь надо убирать, вдавливать в землю тракторами — на перегной. По чистой вырубке легче вести культурные посадки.

— Да ведь в том-то и дело, что технология «узких лент» предусматривает максимальное сохранение среды и режима, в которых молодняк не гибнет и подрост развивается совершенно нормально.

— А зачем нам естественное лесовозобновление, когда мы ежегодно сажаем больше, чем вырубаем?

— Затем, что денег это стоит, и немалых. А сохранив подрост, можно вдвое, как минимум, снизить затраты на искусственные посадки. В ряде случаев можно и вовсе обойтись без них. Что же касается молодняка, то его сохранение может на несколько десятилетий сократить сроки лесовосстановления.

— В лесных масштабах несколько десятилетий — срок несущественный. Зато в культурных насаждениях мы получаем одновозрастный, чистый от примесей кедрач, что наиболее удобно для его последующей эксплуатации.

— Для следующей вырубки, вы хотите сказать? А для эксплуатации отнюдь не безразлично, через какое время кедр, подрастающий на вырубках, начнет давать орех — через пятьдесят лет или через сто и когда в этих ваших посадках станут снова жить звери и птицы, расти ягоды и грибы...

— Наше дело — давать стране лес, а не орешки собирать и не за белками гоняться.

— Значит, по-вашему, вполне логично и даже выгодно уничтожать без всякой пользы молодые крепкие деревья — и лишь для того, чтобы на их месте посадить двух-трехлетние саженцы, требующие на первых порах присмотра и ухода?

Сегодня они спорили на равных — два генерала лесной службы. Ответственный работник министерства и один из «лесных хозяев» территории, равной иному небольшому государству. А двадцать лет назад «лесной хозяин» спорил — и тоже о кедре — с выпускником лесотехнического вуза, рядовым инженером, в рядовом, казалось бы, маломощном хозяйстве. Спорил всерьез, бросая на весы всю тяжесть власти и авторитета, и вот итог: не убедил, не переспорил.

Хозяйство то именовалось Кедроградом. А рядового инженера звали Виталием Парфеновым. Он был тогда комсоргом Кедрограда.

Виталий Парфенов убежден, что кедр — дерево уникальное и, право, стоит того, чтобы из-за него скрещивались пики спорящих. Вот его слова:

«Кедровые леса Сибири славятся обилием произрастающих в них ценных растений, широко используемых в различных отраслях народного хозяйства. Свойство кедра дарить вкусный и питательный орех, содержащий много ценных витаминов, разнообразит и уплотняет животный мир кедровников, что позволяет эффективно использовать их в качестве охотничьих угодий. Произрастая преимущественно в горных районах, кедровые леса выполняют почвозащитные и водоохранные функции в бассейнах крупных сибирских рек».

Мне вспоминается, как пятнадцать лет назад судьба забросила меня в охотничью избушку, стоявшую на берегу реки Большая Кара-су, невдалеке от Телецкого озера. Шел конец октября, над урочищем, задевая макушки деревьев, проплывали тяжелые, обещавшие снег облака. Сырая, сумрачная, неприютная, ждала морозов прителецкая тайга, в знаменитых ее кедрачах было пусто и тихо, как в заброшенном доме. Год выдался неурожайный — кедры не обеспечили тайгу орехами... Не заготовив на зиму запасов, схлынула куда-то белка, исчез коричневый алтайский соболь, пропала боровая птица.

На увалах по берегам реки было несколько оживленнее. В кедрачах, еще не тронутых пилой, вызрели шишки, и хоть не так, как в «добрые года», но дали все-таки орех. И здесь еще держалась белка и попадался соболь, на тропинках, уводящих в бурелом, встречались свежие следы медведя, отпечатки миниатюрных копыт кабарги. Сюда из окрестной тайги постепенно сбредались охотники, вышедшие на зимний промысел, — здесь хоть какая-то была охота.

Однажды вечером под окнами охотничьей избушки взорвался вдруг многоголосый лай, испуганно заржала лошадь, кто-то выскочил на крыльцо и закричал, отгоняя собак. Открылась дверь, в избушку вошли трое: два работника краевого управления лесного хозяйства в сопровождении проводника. Они приехали верхом на лошадях береговыми тропами из Иогача, где размещался Горно-Алтайский опытный лесокомбинат.

Приняли их, как полагается в тайге: позвали к ужину и напоили чаем. После чего осведомились как бы невзначай о цели путешествия.

— Цель деловая: осмотреть леса, — сказал один из гостей. — Будем здесь отводить участки в рубку.

Среди охотников прошло движение, кто-то поежился, кто-то скрипнул скамьей, кто-то сплюнул с досады.

— И в кедрачах? — спросили приезжего.

— Ну... в том числе и в кедрачах.

Повисло тяжкое молчание. Кто-то промолвил в тишине:

— Отбелковали, стало быть, на Кара-су. На ту осень и здесь делать нечего будет.

Все сразу вдруг зашевелились, стали вставать и выходить из-за стола, у всех нашлись какие-то дела — глянуть собак, проверить ружья. Гости остались за столом втроем...

Среди собравшихся в те дни на Кара-су был и алтаец Алексей. С детства он охотился в телецкой тайге, знал ее, как горожанин свой микрорайон. Я упросил его взять меня на денек-другой в стажеры и показать, как белкуют алтайские профессионалы.

Мы ушли затемно на следующий день, добыли соболя и полтора десятка белок, но забрались в такую глушь и даль, что возвращаться не имело смысла. Вечером сидели у костра, щипали рябчиков, подстреленных на ужин, и пили чай. В ночь накануне выпал первый снег, вдоль по ущелью задувал холодный ветер, и мы устроились в затишье, нарезав пихтового лапника и уложив его к могучему стволу поваленного бурей кедра.

Говорили мало, понимая друг друга без слов, когда дело касалось нехитрого нашего обихода. Вообще Алексей был на редкость немногословен, он откликался на вопросы взмахом руки, кивком, улыбкой, взглядом. Только один вопрос задел его, как видно, за живое, и он ответил. Я спросил, что же будет с охотой, когда здесь загремят трактора, заревут лесовозы и полягут под бензопилой кедрачи... Он помолчал, тронул морщинистой рукой кору огромного ствола, отливавшую в свете костра темной бронзой, медленно оглядел шумевшие над нами кроны кедров и с грустью в голосе сказал:

— Кедра — вся тайга отец... Кедра не будет — ничего не будет. Птица не будет, зверь не будет. Охотник тоже не будет.

В этих словах все о кедре. И добавить, пожалуй, нечего.

Уже какой час трясемся мы по алтайским дорогам. Виталий Парфенов задумал проехать по местам, памятным ему (и мне, добавлю, тоже), чтобы посмотреть, как рубят лес.

Мы едем из Горно-Алтайска до Кара-Кокши и далее до Телецкого озера. Тянутся вдоль дороги плавными волнами алтайские хребты, сверкая золотом осени, слепящим багрянцем и зеленью хвои. Время от времени Парфенов останавливает машину, и, чертыхаясь про себя, мы лезем вслед за ним в тайгу где по пояс, а где и по плечи в траве, спотыкаясь о пни, застревая в валежнике, продираясь через кусты и карабкаясь по завалам из замшелых стволов, вздымающих к небу черные переплетения вывернутых корневищ.

Идти иной раз приходилось долго, и создавалось впечатление, что мы блуждаем по тайге, забыв о цели, потеряв дорогу... Но Парфенов шел уверенно и в конце концов выводил нас туда, куда вел, — на какую-нибудь заброшенную лесосеку. Казалось, он задался целью собрать коллекцию алтайских вырубок — не столько для себя (он-то все это уже видел), сколько для своего «оппонента».

— Видите лысый склон, Семен Васильевич? — говорил Парфенов, выбравшись на опушку или поляну. — Сплошная рубка, пятьдесят девятый год. Уничтожен весь подрост, мешающий трелевке. Естественное возобновление почти исключено. Культурные посадки из-за крутизны механизировать невозможно, сажать вручную долго, дорого и трудоемко. Результат в комментариях не нуждается...

Под Кара-Кокшей он затащил нас на болото, густо поросшее молодым лиственным лесом, в котором часто попадались совсем молоденькие хвойные деревья — кедр и пихта.

— Раньше здесь был великолепный хвойный лес. В сорок восьмом году его прошли сплошными рубками...

Лес здесь когда-то занимал обширный пойменный участок, заливавшийся по весне половодьем. Пока работал мощный испаритель — сотни и тысячи деревьев, — почва к началу лета подсыхала, лес продолжал нормально жить. Потом лес вырубили, почву искромсали гусеницами, и лесосека быстро заболотилась — нечему стало испарять избыток влаги. А на болоте очень трудно вырастить новый лес. Трудно даже природе, а человеку почти невозможно.

— Возобновление, как видите, все же пошло, поскольку почву здесь не смыло. Но сколько времени потеряно... Молодым деревцам сейчас лет по десять-пятнадцать. Значит пятнадцать-двадцать лет прошли впустую.

В верховьях речки Иогач «газик» остановился возле вырубки, начинавшейся прямо за кюветом. На оголенном склоне торчали там и сям деревья — черные, высохшие, клонящиеся к земле.

— Вот характернейший пейзаж, создаваемый сплошными рубками,— сказал Парфенов. — Можно читать как по учебнику... Склон относительно пологий, трелевка здесь производилась тракторами. Подрост полностью уничтожен. Молодняк кое-где оставлен. Не потому, что его хотели оставить, просто, видимо, поленились спилить.

— Сам вывалится, что его пилить, — проворчал шофер «газика», протиравший ветровое стекло.

— Конечно, вывалится! А почему?

— Резкое осветление, — сказал Семен Васильевич. — Кедр этого не терпит. Нечего было их и оставлять.

— Ну, разумеется. Деревья вырваны из родной экологической среды и оставлены в чистом поле, а вокруг ни кустарника, ни даже травы... И все же это не единственная и далеко не главная причина, это они еще смогли бы пережить.

— В чем же, по-вашему, причина?

— В технологии. Здесь нужно было применять «узкие ленты». Слой плодородной почвы на этом склоне невелик, всего пятнадцать-двадцать сантиметров. Корневая система молодняка расположена неглубоко, близко к поверхности. Теперь смотрите, как ходили трактора: почва взрыта чуть ли не на полметра. Как же деревья могут выжить, если у них порваны корни?

Наконец в таежной котловине блеснуло зеркало воды, серо-стальное, с темной просинью в желто-зеленых берегах. «Газик» прогрохотал колесами по деревянному мосту через Бию, вырывавшуюся из Телецкого озера, и, завывая на подъеме, въехал в поселок Иогач — здесь находилась главная контора Горно-Алтайского опытного лесокомбината, называвшегося некогда Кедроградом.

В 1959 году в центре прителецкой тайги по проекту группы выпускников Ленинградской лесотехнической академии было создано небольшое хозяйство. Здесь комсомольцы собирались провести уникальный эксперимент по комплексному использованию богатств кедровой тайги. Молодые кедроградцы, бывало, спорили ночами напролет о лучших способах лесоповала и добывания живицы, о сборе кедрового ореха и производстве пихтового масла, о разведении маралов и высокопородных лаек, о пчеловодстве, об охоте, о собирании целебных трав, о научных основах хозяйствования в богатой алтайской тайге. Здесь самоотреченно дрались с консерватизмом, косностью, ведомственным подходом к делу всенародного масштаба, а зачастую и с откровенным стяжательством, едва прикрытым фразами об интересах государства. Сюда мешками приходили письма со всей страны, и в любом из них можно было прочесть: «служу танкистом, с любым трактором поладить сумею»; «можем работать каменщиками, малярами, штукатурами, везем с собой инструмент, кроме того, будем выполнять любую работу»; «народ у нас крепкий, направим к вам самых достойных». Очень многие из этих писем были адресованы лично Виталию Парфенову, главному инженеру Кедрограда. Его уже знали,

...В один из солнечных апрельских дней 1960 года над поселком Уймень появился Ан-2 и стал курсировать над поймой реки Уймень, На следующий день снова прилетел, снова летал над лесом — и так четыре дня подряд. Время от времени за самолетом желтым дымком тянулся легкий шлейф: лес, очевидно, чем-то опыляли. Кедроградцы с недоумением наблюдали за непонятным мероприятием — смысла в нем с точки зрения лесной науки не было. Но одно они видели ясно: кто-то хозяйничает в отведенных им лесных угодьях. Кто-то бесцеремонно вмешивается в их эксперимент.

Первым поднял тревогу пасечник, прибежавший из урочища Ирбута, где кедроградцы разместили свою пасеку, с сообщением, прозвучавшим как гром с ясного неба: погибли пчелы, шестьдесят пять семей. Потом вернувшиеся из тайги охотники принесли дохлых рябчиков и глухаря. И только тут кедроградцы сообразили, что за дымок стелился вслед за самолетом — ДДТ! В голове это попросту не укладывалось... Ведь они так надеялись на эти угодья, на охотничий промысел, запланированный как одна из обязательных отраслей их комплексного хозяйства.

Комсомольское собрание, состоявшееся стихийно, постановило: срочно звонить в Москву — Кедроград подчинялся непосредственно Главлесхозу РСФСР. Кому идти? Идти комсоргу.

Юность не знает меры своих сил. Сказано просто и решительно: звонить в Москву! Но до ближайшего пункта, откуда можно это сделать, поселка Чоя, семьдесят два километра таежного бездорожья и весенней распутицы. И нет машины, да машина и не пройдет. Нет даже лошади.

Виталий вышел из Уймени рано утром, заночевал на полпути в Кара-Кокше, к вечеру следующего дня добрался до Чои.

— Составьте акт, — донесся голос из Москвы. — Немедленно привезите его в Москву. Судить за это надо!

Комсорг вернулся в Кедроград, отшагав за четыре дня почти сто пятьдесят километров. Акт написали ночью. А утром он опять ушел, снарядившись теперь уже до Москвы. Переночевав в третий раз в Кара-Кокше у знакомого охотника-алтайца, он встал ночью и двинулся дальше, невзирая на уговоры хозяина, чуть ли не силой заставлявшего его остаться, снять сапоги, дать отдых болевшим ногам.

...И вот сейчас он сидел на берегу грозно ревущей Сары-Кокши и проклинал оказавшиеся не железными ноги. А впереди был трудный брод и еще тридцать пять километров до шоссе, соединяющего Чоюс Горно-Алтайском.

Реку Виталий перешел благополучно. Но, уже выбираясь на берег, поскользнулся и окунулся по пояс. Брюки на утреннем морозе сразу же обледенели, в голенищах плескалась вода. Он был не новичком в тайге и знал, что нужно развести костер и обсушиться, любыми средствами содрать с опухших ног проклятые резиновые сапоги и намотать сухие, свежие портянки. Но знал и то, что должен торопиться, чтобы успеть пройти как можно больше до восхода солнца по плотному зернистому «чарыму» — так на Алтае называют крепкий наст, выдерживающий пробежку лося. Взойдет солнце, и под его лучами наст очень быстро станет хрупким, начнет проваливаться под ногами, а старый зимник потечет ручьем, вязким и медленным, как ледяная патока. Виталий вынул было спички, но тут же сунул их в карман и побежал, срезая напрямик петли извилистого зимника.

Он шел без остановки почти весь день, меся резиновыми сапогами мокрый снег. Из накалившихся под жгучим солнцем голенищ при каждом шаге вырывались струйки пара... Пот заливал осунувшееся лицо, он машинально слизывал его с растрескавшихся губ и отстраненно удивлялся: пот был пресным, как дождевая вода. В конце концов Виталий все-таки упал. Но упал в километре от цели. С невысокого перевала уже видна была дорога, ведущая в Горно-Алтайск, он даже видел промелькнувшую по ней машину.

Этот последний километр Виталий шел в бреду. Падал, полз, вскакивал, бежал и снова падал. В тридцати метрах от шоссе он потерял сознание.

Его нашел шофер грузовика, ехавшего из Чои в Паспаул, от которого до Горно-Алтайска оставалось шестьдесят километров.

— Тебя в больницу? — спросил он пришедшего в себя Виталия.

— Отвезешь меня в Горно-Алтайск, — сказал тот. Не попросил — просто сказал, констатируя факт.

Шофер подумал и кивнул. Через два с половиной часа он на себе втащил Виталия в горно-алтайскую гостиницу.

В номере пожилая женщина, дежурная по этажу, вспорола ножницами сапоги, стянула брюки, взглянула на ноги и ахнула. Смотреть на них и в самом деле было страшно...

— В больницу. Срочно! — приказал вызванный врач.

— В Москву. — Виталий вытащил бумажник и протянул дежурной деньги: — Будьте добры, купите сапоги. Только кирзовые.

— Дело ваше, — сказал ему врач. — Но костыли я вам гарантирую.

Ноги забинтовали эластичными бинтами. Виталий кое-как доковылял до автостанции и сел в автобус, уходивший в Бийск. Из Бийска поездом уехал в Барнаул. А оттуда в Москву...

Долго болел после этого Парфенов. Но не уехал из Кедрограда, не бросил дело. И, едва поправившись, снова отправился в тайгу...

Впрочем, страницы биографии Виталия Парфенова, связанные с Кедроградом, история эксперимента, жизнь и борьба кедроградцев хорошо известны по страстным выступлениям Владимира Чивилихина, по его повести «Шуми, тайга, шуми!».

Двадцать лет спустя после создания Кедрограда Парфенов напишет книгу «Комплекс в кедровом лесу», в которой обобщит многолетний опыт научной и практической деятельности первого в стране кедрового комплексного предприятия. За этот труд Виталий Феодосьевич Парфенов удостоен звания лауреата премии Ленинского комсомола. Его мечта с годами обрела фундамент трезвого экономического расчета и превратилась в строго обоснованную теорию передового лесопользования в кедровниках, а сам Парфенов стал заместителем начальника Главного управления лесовосстановления Минлесхоза РСФСР и кандидатом сельскохозяйственных наук. Теперь он борется не за единственный конкретный Кедроград, а за его природную основу — сибирский кедр. Ибо знает: будет кедр, значит, будут и кедрограды и кедросады.

Ночью мы пили чай в номере маленькой бревенчатой гостиницы поселка Иогач. Вязко давила на плечи усталость, хотелось спать, а говорить и спорить не хотелось, но спор все-таки возник...

— Ну, убедились наконец, Семен Васильевич? — спросил Парфенов.

Семен Васильевич не торопясь тянул свой чай, явно пытаясь отмолчаться, но Парфенов смотрел на него в упор, и ответить пришлось:

— В чем вы хотите убедить меня, Виталий Феодосьевич? В том, что технология «узких лент» прогрессивна? Я и не возражаю — прогрессивна. Может быть, даже идеальна. Для равнинных лесов. Но на Алтае, в горах, повторяю еще раз, неприемлема.

— Для кого неприемлема?

— В первую очередь для лесорубов. Хлеб у них, сами знаете, и без того нелегкий. Зачем же усложнять им жизнь?

Вот уж этого Семен Васильевич мог бы, пожалуй, и не говорить. Ведь он не мог не знать, что на Алтае есть и были лесорубы и даже целые бригады, не боявшиеся «усложнять себе жизнь».

Хотя в одном он был, конечно, прав: хлеб лесоруба в самом деле нелегкий. Помню, как осенью 1965 года молодой инженер Горно-Алтайского опытного лесокомбината Виталий Парфенов сказал мне, приезжему журналисту, пожелавшему поработать на лесосеке:

— Неделю выдержишь — можешь считать себя настоящим мужчиной.

...Мы поднимались в шесть утра, торопливо умывались и спешили в столовую, хлюпая кирзовыми сапогами по раскисшей осенней земле.

В семь от столовой уходил автобус, развозивший рабочих по лесосекам. В восемь мы приступали к работе — разносился оглушительный треск «пускачей», заводились моторы, трактора уходили в тайгу.

На широком сиденье С-100 мы свободно помещались втроем: тракторист Василий Терентьев — бригадир нашей «малой комплексной бригады», вальщик Вениамин с бензопилой на коленях и я, начинающий чокеровщик. Машина с ревом лезла вверх по склону, над капотом мы видели небо да макушки деревьев. Тракторист поднимался с сиденья и орудовал рычагами, стоя на полусогнутых ногах.

На лесосеку, разрабатывавшуюся способом сплошной рубки, с непривычки было страшно смотреть: в щепки разбитые древесные стволы, пни с торчащими вверх перепутанными корнями; кучи сучьев, хвои и листвы, перемешанных с мхами и травой; вспоротая, беззащитно обнаженная земля...

И здесь нам предстояло работать.

Технику безопасности ребята в шутку называли наукой «вовремя оглянуться». Я постигал ее азы на практике: хлыст — дерево, отделенное бензопилой от пня, — тяжело тащился за трактором; вдруг он задел комлем рябину, пышно светившуюся огненной листвой и оранжевыми гроздьями, ствол ее толщиной в мужскую руку неуловимо ринулся к земле и хлестко врезал мне по шее... Очнулся я в какой-то яме, на дне которой, так уж повезло, грудой лежал пихтовый лапник.

— В прошлом году убило чокеровщика, — сказал Терентьев, вытащив меня из ямы. — Под сухару попал...

Сухара — сухостойное дерево с осыпающейся корой и омертвевшими корнями, плохо держащимися в почве. Сухары падают иной раз просто так, без всякой видимой причины. А в дни, когда разыгрывается сильный ветер, они вываливаются десятками и сотнями. Треск идет по тайге, грозный треск, прерываемый тяжкими и глухими ударами, — умирают деревья, завершившие жизненный цикл. В такие дни на лесосеках не работают.

— По-хорошему-то, — продолжил Терентьев, — чокеровщику на лесосеке и делать бы нечего. Что зря башкой-то рисковать?

Я удивился: кто же захлестнет тросом спиленное дерево, прицепит на буксир к трактору?

Терентьев только усмехнулся:

— Да по-хорошему-то там и трактористу делать нечего, — голова-то тоже, не чужая... Ну а главное, конечно, не в этом. Главное, что мы с лесом делаем. Видел, на что похожа лесосека?

— Видел. Но по неопытности полагал, что так оно и должно быть и что иначе невозможно.

— Возможно, — хмуро возразил Терентьев. — Можно брать лес по-человечески, не уродовать и сохранять весь подрост. Главное, опыт есть, мы таким способом уже рубили.

Так я впервые услыхал о рубках способом «узких лент».

Способ прост, остроумен и поразителен по результатам. Территорию лесосеки разбивают на длинные ленты в тридцать — тридцать пять метров шириной. Между лентами прокладывают просеки-волока, с которых убирается все, вплоть до кустарника. В ленте работает только вальщик, и лишь изредка ему кто-нибудь помогает. Спиленные деревья валятся от середины ленты на обе стороны по типу «елочки» под углом к направлению волока. Длины хлыстов как раз хватает для того, чтобы вершины их легли на волок, где работают чокеровщик и тракторист. Трактор ходит только по волоку, собирая хлысты и вытаскивая их с лесосеки. В этом случае тяжелый комель ползет по лесной почве срезом назад, не причиняя ей вреда. Лес остается чистым, ветви, обламывающиеся с крон, устилают волок. Гусеницы трактора вдавливают их в землю, предохраняя ее от размыва дождевыми ручьями. Вот, собственно, и вся не слишком хитрая механика, не требующая ни сверхъестественных усилий, ни дополнительных затрат.

Кедроградцы испытывали этот способ на экспериментальных лесосеках начиная с 1963 года — в урочищах Богатырев лог, Капсан и Часта Уйменского лесничества, в урочищах Сатон Пыжинского лесничества, в урочищах Юрток и Верхний Устюгеч Иогачского лесничества, техноруком которого был в то время Станислав Алексеев, друг и единомышленник Виталия Парфенова.

Позже об этих рубках восторженно писал В. Чивилихин в очерке «О чем шумят русские леса?».

На протяжении всех последующих лет Виталий Парфенов не уставая продолжал доказывать преимущества «узких лент», убеждать в человеческом отношении к лесу, за которое природа оплатит сторицей... И вот теперь, в этой поездке, Виталий бросил несговорчивому Семену Васильевичу последний, самый убедительный козырь.

— Поедем на Верхний Устюгеч. Мы рубили там в 66-м. Я после этого в урочище не был, — сказал Парфенов. — Поедем и посмотрим, как обстоят там дела.

...Без Виталия мы едва ли нашли бы эту заброшенную опытную лесосеку — недаром в свое время он исходил пешком всю здешнюю тайгу. Поворот с магистральной дороги на лесовозную, ведущую в урочище, зарос густым кустарником ольхи. Здесь много лет уже не ездили, и от дороги остались чуть заметные следы — посередине сглаженной годами и скрытой травами широкой колеи змеилась длинная промоина. Но скоро исчезли и следы, ушли под каменную россыпь. Бурные вешние потоки подмыли где-то скальный выход и натащили на дорогу огромные булыжники. Здесь мы и оставили свой «газик». И с полчаса еще ломились вслед за Парфеновым сквозь цепкие кусты по довольно отлогому, к счастью, склону.

Первое, что сказал Семен Васильевич, когда мы вышли наконец на лесосеку, было началом нового спора:

— Слушайте, это же посадки!

Мне показалось, что он прав. Очень уж дружно поднимался молодой кедрач на обширном пространстве среди пней с потемневшими, замшелыми срезами.

— Семен Васильевич, — сказал Парфенов с ноткой раздражения, — мне, что ли, вас учить, что в посадках все деревья одного возраста? А это, вы же сами видите, самый обычный разновозрастный подрост. Вот вам нормальное естественное возобновление после вырубки способом «узких лент».

А вот вам и наглядное свидетельство. — Парфенов наклонился и выдернул пяток однолетних кедренышей, дружным кустиком выглядывавших из травы, осторожно стряс с корней землю и положил деревца на ладонь.

Мы подошли поближе и увидели: на нежных спутавшихся корешках висели черные скорлупки кедровых орехов.

— Чем мы ведем сейчас посадки? Саженцами, выращенными в питомниках. А не орехами, заметьте... — Парфенов глянул на Семена Васильевича, тот отвернулся. — Это кедровка постаралась, птичка, которой мы когда-нибудь поставим памятник. А она, как вы знаете, прячет свои запасы под лесную подстилку, в напочвенный слой. Что еще нужно говорить о значении максимального сохранения естественного почвенного покрова на лесосеках?..

В иллюминаторе медленно уплывал назад Алтай, весь золотой, как всхолмленное поле пышно цветущего подсолнечника. А впереди по курсу самолета клубились, ползли навстречу и закрывали землю облака. Отгорало и меркло таежное бабье лето...

Я вспоминал нашу поездку, и меня подмывало задать Виталию один, последний, вопрос.

— Слушай, Виталий, одного я не пойму... Идея вроде бы бесспорна, и логика элементарна: сохранить тридцати-сорокалетнее дерево вместо того, чтобы свалить его и бросить, не используя, а потом посадить на его месте двухлетний саженец. Что тут неясного, о чем спорить?

— Чего ты хочешь? — Парфенов неохотно оторвался от газеты. — Чтобы любая новая идея воспринималась без противодействия? А помнишь, сколько было споров, когда мы создавали Кедроград? Идея тоже ведь была простой...

Да, идея была простой и светлой. Но прошло много лет, прежде чем Парфенов в своей итоговой книге «Комплекс в кедровом лесу» написал: «Таким образом, наиболее приемлемой и эффективной для кедровых лесов является комплексная форма ведения хозяйства, которая позволяет целесообразно сочетать различные виды производств и ликвидировать параллелизм в использовании их сырьевых ресурсов».

— Знаешь, что во всем этом главное? — спросил Виталий и сам ответил: — Дело-то сделано. Сейчас в стране пять Кедроградов: Горно-Алтайский, Горячегорский в Красноярском крае, Бичурский в Бурятии, Тоджинский и Каа-Хемский в Туве. Пять спецлесхозов по комплексному использованию кедровой тайги — и это только начало! Дело двинулось, и обратного хода не будет.

Л. Филимонов, наш спец. корр.

Просмотров: 6412