Ганзейские калейдоскопы

01 августа 1980 года, 00:00

Ганзейские калейдоскопы1

В «Вольном Ганзейском городе Бремене», в одном из крошечных, словно игрушечных, домиков, составляющих целый квартал под названием «Шнор» — в прошлом городок ремесленников, а ныне музейная достопримечательность Бремена, — есть маленькая лавочка. В ней продаются калейдоскопы, сотни самых различных старинных и новых калейдоскопов, непривычных форм и неожиданного содержания. Возьмешь один такой в руки, глянешь в него, начнешь медленно поворачивать — а вместо традиционной мозаики там картинки вроде витражных: вся история ганзейского кораблестроения. Другой калейдоскоп покажет сценки из жизни «бременских музыкантов». Третий — лики бременских святых и епископов. Четвертый развернет целую серию пейзажей древних ганзейских городов — Гамбурга, Бремена, Любека...

«Хелюхт»

Немецкий путеводитель предупреждает: не верьте гамбургским экскурсоводам, ибо они склонны приврать. Их здесь, кстати, называют «хелюхтами», от нижненемецкого «He lucht» — «он врет». Один из «хелюхтов», например, уверял меня, что Гамбург основал не Карл Великий и не в 810 году, как значится в энциклопедиях, а... сын библейского Ноя — Хам. Отсюда, дескать, и название города — Хамбург, то есть «город Хама». Насытившись моим недоумением, «хелюхт», однако, прибавил, что «есть еще одна версия». В прежние времена в низовьях Эльбы, на которой стоит Гамбург, росло много кустарников, которые на языке живших здесь племен назывались «хамма». Вот и получилось: «Хамбург» — «город в кустарниках». — Название «Ганза» спорного происхождения, — рассказывал экскурсовод. — Скорее всего оно родилось от нижнесредненемецкого «Hansa» или «Hanse» — «союз», «товарищество». Известно, однако, что еще до образования собственно Ганзы это слово широко употреблялось немецкими торговцами, открывшими конторы в Англии, Голландии и на острове Готланд под вывеской: «Римской империи купцы». Но когда империя стала разваливаться на куски, когда на суше и на море расплодились разбойники, немецкие купцы объединились в торговый союз северонемецких городов. Так возникла Ганза.

Во времена расцвета в Ганзу входило до 100 городов, причем не только северонемецкие и рейн-вестфальские, но и Ревель, Дерпт, Рига, Кенигсберг. Даже Краков одно время считался ганзейским городом. Одни были «вольными», как, например, Гамбург и Бремен, другие входили в состав прусского ордена или герцогства Мекленбургского, третьи находились под властью архиепископов и епископов. Внутренняя организация союза была весьма расплывчатой. Военные силы состояли из флота и войск отдельных городов. Все решения принимались яа «ганзейских съездах» в Любеке, столице Ганзы. Сюда съезжались посланцы городов, здесь заключали договоры и исключали «строптивые» города. Нередко переговоры на «ганзейских съездах» были долгими и мучительными, споры между отдельными городами не улаживались, и посланцы уезжали не договорившись. В конце концов это и погубило Ганзу...

Молодящаяся пожилая женщина в очках-плошках, длинноволосый юноша в застиранных джинсах, хромоногий мужчина с палочкой. Все эти гиды сменялись, как картинки в калейдоскопе, сливались их голоса, смешивались и переплетались реальные факты и легенды.

Справедливости ради надо сказать, что даты и цифры «хелюхты» давали точные, а что до различных интерпретаций событий, Ноя и Хама, так ведь, наверное, трудно без этого в их профессии.

Торговля прежде всего

«Хелюхт»: «Христос, как говорят, изгнал из храма торговцев. В Гамбурге архиепископу Бременскому это не удалось. В некоторых помещениях гамбургского кафедрального собора на рождество устраивалась ярмарка. Прослышав об этом, архиепископ пришел в ярость и в 1334 году пригрозил гамбуржцам отлучением от церкви. Те, впрочем, не испугались и не нарушили традицию. Три года епископ бушевал, а потом смирился и официально разрешил торговать в храме...»

— Вы хотите ехать в Любек? — спрашивал один мой знакомый гамбуржец. — Прежде, если желаете увидеть настоящую Ганзу, рано утром в воскресенье сходите на рыбный рынок в Альтоне. Ведь Ганза — это прежде всего торговля, а потом уже архитектура и все прочее.

Рыбный рынок в Альтоне — припортовом районе Гамбурга: крики зазывал, гомон покупателей, механическая музыка ярмарочных балаганов. Рядом с рыбаками и рыботорговцами — собиратели земляных червей и часовых дел мастера, специалисты по антиквариату и скромные производители обувных стелек, художники-натюрмортисты... Рыбные ряды — это лишь основа, костяк ярмарки. А говорящую обезьяну не желаете? А запчасти к спортивному самолету?.. И все норовят продать оптом, всучить ящиками, дюжинами, канистрами ...

Да, коммерция и по сей день один из китов, на которых покоится экономическая жизнь ганзейских городов. Около 170 тысяч человек в Гамбурге, то есть практически каждый десятый его житель, заняты во внешней, оптовой и розничной торговле. Первое, что видишь, выходя из поезда на главном вокзале, — щит с надписью: «Гамбург — город ярмарок». Ярмарки проводятся здесь почти беспрерывно, сменяя друг друга, — тоже калейдоскоп. Целый район города отдан в их распоряжение: гигантские склады, многочисленные выставочные павильоны, «конгресс-центр» с 16 залами.

Но Гамбург — это еще и город элитарных магазинов с ценами, недосягаемыми для простого смертного, где нет обычных прилавков и полок с товарами, а есть мягкие, поглощающие посетителя кресла: здесь за чашкой кофе, листая каталог, можно купить все, что только взбредет в голову... В этом городе есть и множество маленьких дешевых лавочек, в основном в портовом районе, где запросто могут надуть, всучить недоброкачественный товар: туфли, у которых через несколько часов отлетают подошвы, пиджак или рубашку, которые вскорости расползаются по швам.

А неподалеку от торговых центров функционирует гигантский торгово-промышленный механизм ганзейского города — гамбургский порт, один из крупнейших в Западной Европе.

— Послушайте, а где же море? — спросил я «хелюхта».

— До него около ста километров.

— Так далеко?

— В этом-то и преимущество! — улыбнулся гид. — Порт принимает океанских великанов, а сам находится в гуще железнодорожных и автомобильных сетей. Это же чрезвычайно удобно!..

С современным ганзейским купцом я встретился совершенно случайно в одной из гамбургских дискотек. Стройный господин лет тридцати пяти в вельветовом костюме оказался заместителем директора одного из крупных торгово-промышленных трестов.

— Некоторые считают мое увлечение музыкой хобби. Но для меня это бизнес. Видите ли, Гамбург известен как один из крупнейших центров роковой, джазовой и поп-музыки. Чуть ли не каждый десятый приезжающий в Гамбург стремится сюда, главным образом, чтобы послушать модные ансамбли. Ведь это колоссальный контингент потенциальных покупателей!..

«Зеленые»

На берегу Альстера — просторного озера в центре Гамбурга — я однажды увидел группу людей самого пестрого возрастного состава. Те, что постарше, с плакатами и транспарантами в руках стояли у самой воды, а молодежь, рассыпавшись небольшими пикетами, преграждала путь всем, кто двигался вдоль набережной: останавливали велосипедистов, бегунов, укреплявших здоровье на кольцевых маршрутах вокруг озера, нарядные семейные группки. Два молодых человека загородили мне дорогу, и один из них спросил:

— Вы любите гулять у Альстера?

Я признался, что люблю.

— А известно ли вам, что свыше половины территории Большого Гамбурга занимают зеленые массивы: парки, леса, фермерские угодья? Известно ли, что не далее как вчера по вине одной из фирм в Альстерфлеет попали вредные промышленные отходы?

Уличная картинная галереяЯсно — «гражданская инициатива» в действии. В последнее время это распространенное явление в Западной Германии. Так называют спонтанные объединения людей, стремящихся привлечь внимание к какой-либо общественной ситуации, когда жители чувствуют себя ущемленными в правах: будь то слишком опасная дорога в школу для детей, намерение властей снести ценное здание, проект постройки атомной электростанции. Участники «гражданских инициатив» устанавливают контакты с ответственными лицами, митингуют, привлекают внимание общественности к острым, злободневным проблемам...

— Неужели вас не заботит будущее Альстера, чистота его воды, свежесть воздуха, зелень деревьев? — слышу я, как спрашивают следующего юношу. — Ведь так просто все это изгадить и так трудно потом вернуть людям радость!

Я был вполне согласен с ними и решил расспросить поподробнее о движении «гражданских инициатив».

— Наша цель?.. Защита окружающей среды в широком плане. Это должно быть главной заботой людей.

Парень оказался членом «партии зеленых», которая образовалась недавно из активистов «гражданских инициатив».

— Дальнейший рост экономики способен лишь обострить кризис и тем самым привести к еще большей катастрофе. Этот рост ведет к истощению природных богатств и разрушению окружающей среды. Мы считаем, что пора предпочтение отдать природным источникам энергии — солнцу, ветру, воде...

— И много у вас сторонников?

— В стране насчитывается более двух тысяч организаций «гражданской инициативы» с экологическим уклоном. Входят в них сто двадцать тысяч мужчин и женщин. Еще полтора миллиона людей занимаются этой работой время от времени.

— Я слышал, что политикой вы не занимаетесь...

— Да, мы против политики. Но мы выступаем за партнерство и мирное сотрудничество со всеми народами независимо от политического строя государств, в том числе и с социалистическими странами. Сохранение мира на Земле является важнейшим требованием современности... Наша цель — создание в Европе зон, свободных от ядерного оружия, и постепенное разоружение всех держав... Мы против нарушения прав человека — бедности, социальной несправедливости, других болезней современного промышленно развитого общества, голода и нищеты. Нелепо бороться за чистоту окружающей среды и не помнить о чистоте отношений между людьми, между народами и странами...

Социальный состав «партии зеленых» очень пестрый. В нее входят представители почти всех слоев западногерманского общества: коммерсанты, адвокаты, врачи, школьники, студенты, рабочие и служащие. Поистине вавилонское столпотворение идей и полное отсутствие сколько-нибудь четкой программы борьбы, необходимой для любой политической партии. И все же на выборах в Гамбурге в 1978 году «зеленые» собрали 4,5 процента голосов Характерно, что в их числе 25 процентов избирателей в возрасте от 18 до 25 лет. Еще больший успех выпал на долю «зеленых» в декабре прошлого года в Бремене, где борцы за окружающую среду завоевали четыре места в «бюргершафте» — городском парламенте.

— А вы, кстати, кто по профессии? — спросил я у «зеленого».

— Не имеет значения, — ответил он и ретировался

Его товарищ улыбнулся.

— Он вообще-то клерк в похоронном бюро. Ну и что! Чем не профессия? Извините.

И быстро пошел наперерез пожилому бегуну от инфаркта, чтобы прервать его бег и сообщить о вредных промышленных отходах, оказавшихся в водах Альстерфлеета

«Во имя отца, и сына, и... Дэвида Мозеса»

— Что-то происходит с нашей церковью, — тихо говорила приятельнице администратор в отеле, немолодая и, видимо, набожная женщина. — Наш пастор, который сорок лет крестил детей, причащал и исповедовал, недавно заявил мне: «Христа никогда не было» А потом, утешая мою знакомую над могилой ее супруга, сказал: «К сожалению, милая, никто еще не восставал из гроба». Вы представляете себе!..

Формально почти все немцы христиане, — продолжала администратор отеля, — но большинство из нас думает о боге лишь тогда, когда начинает бояться старости, одиночества, смерти. Но с истинным христианством эта вера имеет мало общего...

Я много слышал и читал о состоянии религии в ФРГ. Несмотря на неуклонный рост доходов церкви (один так называемый «церковный налог» вырос с 3,5 миллиарда марок в 1968 году до 8 миллиардов), несмотря на строительство новых, самых современных с точки зрения архитектуры церквей, с каждым годом в них все больше пустующих мест, все меньше среди паствы молодежи. Ученики средних школ отказываются посещать уроки закона божьего и курсы теологии; даже студенты католических высших учебных заведений не верят в авторитет церкви и со скепсисом относятся к священным книгам.

В центре Бремена, на Рыночной площади, которая никогда не отдыхает от толп туристов, напротив собора святого Петра, бывшей резиденции бременского архиепископа, стоит статуя легендарного Роланда. Экскурсоводы называют его защитником вольностей купеческих, своего рода символом «гражданского непослушания». Лицом он обращен к собору, за спиной его — ратуша. На фоне угрюмой готики собора она со своим живописным орнаментом и изящной венецианской колоннадой выглядит маленькой, воздушной и фривольной. Вековое социальное противоборство церкви и города отобразилось и застыло в этом архитектурном противостоянии...

Здесь кто-то тронул меня за рукав, и нежный голосок произнес:

— Пожертвуйте для христианской организации молодежи.

Я обернулся. Передо мной стояла молоденькая девушка, стройная, симпатичная, с серыми ласковыми глазами.

— Пожертвуйте, сколько можете,— повторила она, протягивая деревянную копилку-кружку.

Много таких вот девушек бродит возле церквей, собирая подаяние у туристов. Стереотипная кротость в глазах, заученные движения, монотонное «да воздаст вам господь», едва монетка звякнет на дне кружки.

— Вам, должно быть, очень одиноко и скучно в этом мире, — задумчиво произнесла она.

— С чего вы взяли?

— Пойдемте с нами, и вам станет легче. Вы обретете покой и познаете истинное счастье, — серьезно продолжала девушка, глядя на меня ласковыми глазами.

— С кем это «с вами»?

— Мы называем себя «детьми бога».

«Дети бога» — религиозная секта, созданная неким проходимцем, американцем по происхождению, который именует себя Дэвидом Мозесом и которого уже несколько лет безуспешно разыскивает полиция за совращение малолетних, изнасилования и шантаж.

«Каждый член секты должен выполнять ежедневную норму сбора подаяний, превышающую 50 марок. Деньги сдаются пастырю, который пересылает их по инстанции. В конечном итоге они поступают в цюрихский или женевский банки. По оценкам, годовой оборот секты в Западной Германии в 1976 году превысил 10 миллионов марок, а состояние Дэвида Мозеса достигает 20 миллионов марок», — вспоминал я заметку в одном из журналов.

— Мы живем в колонии христианской молодежи неподалеку от Бремена, — между тем говорила девушка. — Люди у нас исключительно приятные, любящие друг друга и Иисуса. Мы живем полной, свободной жизнью, вдалеке от грязных компромиссов политических деятелей, князьков церкви и профсоюзов. Все наши помыслы направлены на то, чтобы творить добро...

Таких «колоний» в ФРГ насчитывается около шестидесяти. Живут в них группами по десять человек. Во главе группы — «духовный наставник», а точнее — надсмотрщик, которому беспрекословно подчиняются все «колонисты». Молодой человек, завербованный в минуту душевного кризиса в секту и чудом оттуда потом вырвавшийся, рассказывал: «Телефонные разговоры только с разрешения пастыря, да и они записываются на магнитофон. Письма перлюстрируются. Все личные деньги отбираются, так что даже газету купить не на что. По телевизору разрешается смотреть только те передачи, которые одобрил наставник. Вскоре я уже не знал, что происходит в мире...»

— ...Иисус. Во имя него мы должны бороться против любого зла в этом мире. Мы отказываемся от всего и начинаем творить новую жизнь...

Империя Мозеса широко разветвлена. Например, неподалеку от Флоренции полиция обнаружила огромное поместье, где специально отобранные красивые девушки обучались занятию «божьих рабынь любви». Сам же Дэвид Мозес в недавнее время обитал на фешенебельном португальском курорте Эсторил в роскошной вилле с театральным залом и оттуда слал послания в сорок стран, где имеются отделения его секты.

Я терпеливо слушал девицу. Лишь когда она, сочтя мое молчание за искренний интерес, предложила тотчас же отправиться в «колонию», возразил:

— Но я же не верю в бога.

— Вы и не можете в него верить! — радостно воскликнула она. — Разве можно верить в какого-то бездушного идола? — указала она на собор. — Мы откроем вам истинного Иисуса! Вы непременно в него поверите!

— Да нет, спасибо... Я уезжаю. Я иностранец.

— Это прекрасно! Наша организация открыта для всех народов и рас. Мы своего рода Ноев ковчег, который...

— Послушайте! Я коммунист. Из Советского Союза. Из Москвы. Понимаете?

Девушка осеклась. Лицо ее дернулось, в глазах вспыхнул ядовитый огонек.

— Ах вот оно что! Надо было сразу сказать, а то морочил мне голову! — злобно произнесла она и, нецензурно выругавшись, пошла прочь.

«Люди у нас исключительно приятные, любящие друг друга», — вспомнил я.

«Когоутек! Сдай нам свою комету!»

Ни один гид не скажет: «Добро пожаловать в Бремен». Нет — «Вольный Ганзейский город Бремен». Современная вольность Гамбурга и Бремена, по сути, сводится к тому, что оба эти города входят в федерацию на правах земель, то есть имеют собственные конституции и собственные парламенты. В этом смысле особой разницы между многонаселенной Баварией и сравнительно небольшим Бременом нет. Гамбуржцы и бременцы в шутку называют свои парламенты «файер-абенд-парламент, то есть «парламент выходного дня», ибо все его депутаты осуществляют свои функции, так сказать, без отрыва от производства: в субботу или в будни с 16.00 до 20.00. Вот, пожалуй, и вся «вольность».

На Шпиталерштрассе я увидел у витрины с наиновейшей стереофонической аппаратурой... старенькую раскладушку. На ней поверх одеяла возлежали два одетых молодых человека. Рядом стоял картонный щит, на котором было начертано углем: «Когоутек! Сдай нам свою комету!» — и чуть ниже: «Двое отчаявшихся студентов (студенты тоже люди!) ищут комнату. Согласны на любые условия!»

Заметив, что я остановился рядом, один приподнялся на локте:

— Имеете нам что-нибудь предложить? Нет? Ну и идите своей дорогой! — с раздражением произнес он. — Бездомные студенты? Знакомо,— задумчиво произнес Норберт Лаушнер, студент экономического факультета Гамбургского университета, сын преуспевающего врача, к которому я однажды был приглашен в гости. — В Гамбурге еще ничего, а вот в маленьких университетских городках — в Тюбингене, например, где на семьдесят тысяч жителей около двадцати тысяч студентов, — с жильем особенно трудно. Кстати, половина студентов, бросающих учебу, делают это из-за того, что им негде жить. Вообще-то пустые квартиры есть, но большинству учащихся они не по карману: такое жилье стоит семьсот марок и выше, а стипендия — не больше пятисот семидесяти. Летом студенты спят на надувных матрасах в палатках в туристских пунктах, а зимой ночуют в автоприцепах на городских стоянках... Не знаю, может быть, это даже полезно — провести студенческие годы, как один мой знакомый, — в деревянной будочке на берегу Эльбы? Без электричества, без водопровода и прочих удобств. Носить воду издалека, готовить обед на маленькой дровяной печурке, заниматься при свечах...

Вот моя подруга, — продолжает Норберт. — Отец ее зарабатывает всего три тысячи в месяц, трое других детей учатся... За квартиру она платит триста марок, двести уходят на очень скромное питание. Она беспрестанно где-то подрабатывает, приходит на занятия сонная... Жениться? Вы шутите. А на какие средства, спрашивается, я буду содержать семью?! Комета Когоутека, говорите? Остроумно! — помолчав, усмехнулся Норберт. — Почему Когоутека? Так он же сотрудник гамбургской метеорологической обсерватории. Тот самый Лубос Когоутек, который в 1973 году открыл новую комету...

Когда часом позже я снова проходил по Шпиталерштрассе, раскладушки с бездомными студентами уже не было. Едва ли им предложили жилье. Скорее всего подошел полицейский и велел свертывать свои манатки подобру-поздорову...

Учитель-булочник

После Гамбурга, в котором многодневный пожар 1943 года почти не оставил памятников древней архитектуры, Любек поражает своей средневековой грандиозностью и цельностью. Рядом с ним меркнет даже заботливо отреставрированный и воссозданный Бремен. В Бремене ганзейскую первозданность сохранили лишь два отстоящих друг от друга района, а тут — целый старинный город, с крепостными воротами, многими десятками древних улочек, над которыми парят исполинские соборы...

В воскресный день по узеньким улочкам Любека едет на велосипеде, лавируя между машинами, молодой человек. К широкому багажнику над передним колесом у него привязана корзина, а в ней — ржаные булочки, испеченные по особому рецепту, который булочник держит в тайне. Хлебцы пользуются успехом — как правило, за несколько минут корзина пустеет, и тогда булочник возвращается за следующей партией.

— Я не булочник, а учитель, — отвечает Дитер Бауэр своим знакомым. — Булками же торгую потому, что мне надо как-то кормить себя и свою семью. Но я не теряю надежды, что со временем нам удастся сделать наше общество хотя бы чуть демократичнее и я снова смогу работать по специальности.

До 26 лет Дитер Бауэр преподавал в школе. Но однажды его вызвал директор и строго спросил:

— Господин Бауэр, вы коммунист?

Дитер знал, что ему грозит, но лгать не желал, хотя бы потому, что учил детей всегда говорить правду:

— Да, я коммунист, господин директор.

— Не спешите с ответом, господин Бауэр. В принадлежности к компартии вас пока обвиняет анонимное письмо. Так что подумайте хорошенько и завтра утром официально ответьте на мой вопрос.

— Я уже обо всем хорошо подумал три года назад, когда вступил в Германскую коммунистическую партию, — сказал учитель.

Через две недели его уволили из школы.

В ФРГ это стало обычной историей с тех пор, когда ввели так называемый «запрет на профессию», или «закон об экстремистах». Собственно, его даже законом нельзя назвать, так как исходным пунктом для запретов было совместное заявление федерального канцлера и глав земельных правительств от 1972 года, согласно которому «принятие на государственную службу предполагает, что кандидат гарантирует, что он всегда и везде будет хранить верность основному либеральному и демократическому порядку в соответствии с конституцией. Если на этот счет существуют сомнения, то они в общем и целом оправдывают отклонение кандидатуры...».

На основании такого рода «сомнений» соответствующий орган, ведомство по охране конституции (читай: секретная политическая полиция), завел досье на всех, кто добивается места на государственной службе; проверке «на благонадежность» подверглись более двух миллионов граждан.

— Можно безбоязненно рассказывать детям о «подвигах» гитлеровских генералов, — говорит Дитер Бауэр,— можно при встрече обмениваться нацистскими приветствиями, можно распевать в казармах нацистские гимны, как это делали танкисты бундесвера в Мюнстере. Оказывается, это не противоречит «основному либеральному и демократическому порядку». Но когда наш товарищ Петер Кубиту стал распространять газету ГКП вблизи одной из казарм, он был разжалован из лейтенантов в рядовые за нарушение принципов «свободно-демократического строя». Лучше быть «экстремально» правым, но только не левым, только не «красным»...

Одну девушку объявили «коммунисткой» на том основании, что в школьные годы она сотрудничала в стенной газете «Красная башня», названной так потому, что рядом с лицеем, в котором она училась, находилась башня из красного кирпича. Целых два года ей пришлось объяснять в различных инстанциях про эту башню, пока ее не восстановили на работе. И ведь мы не подпольная группировка, а легальная представительная партия. На законном основании участвуем в выборах, имеем официальные печатные издания, а значит, должны пользоваться теми же правами, что и другие политические партии Западной Германии. На практике же выходит, что многие формально записанные в конституции положения, призванные гарантировать гражданские права и свободы, честь и достоинство людей, на нас как бы не. распространяются...

Дитер Бауэр говорил мне знакомые вещи. Я знал об увольнениях западногерманских коммунистов, знал и то, что в последнее время секретная полиция установила слежку и за рабочими, за профсоюзными активистами. Она, например, ведет систематическую проверку производственных советов, тайно знакомится со списками вновь избранных их членов, а с 1978 года и со списками доверенных лиц молодежи. Ведомство по охране конституции имеет список на 13 тысяч фамилий с указанием адресов и занимаемых должностей. Правительственные чиновники уверяют, что это ничем не грозит: ведь закон запрещает ведомству по охране конституции передавать сведения третьим лицам. Но на самом деле оно уже давно сообщает профсоюзам — как, впрочем, и объединениям предпринимателей, — кто из их Функционеров состоит в левых организациях. Далее — по привычной схеме: травля, увольнение, безработица...

Дитеру Бауэру еще повезло: он нашел себе новую работу, пусть не по призванию, зато способную прокормить его семью. Но ведь не каждый из тысяч уволенных обладает талантом пекаря.

— ...Обратите внимание на эту надпись на портале ратуши, — сказала экскурсовод. — Для тех, кто не понимает по-латыни, переведу. Она гласит: «Свободу, которую с таким трудом завоевали предки, да хранит с достоинством молодежь».

«Дом кофе»

На одной из улочек старого Бремена есть небольшой двухэтажный дом. Перед ним маленький фонтанчик, окруженный деревянными скамейками, а над входом вывеска — «Дом кофе».

День был холодный, ветреный, и я зашел внутрь. Звякнул колокольчик. Я очутился в лавке, которая до потолка была заставлена ящиками, коробочками, пакетиками с кофе, кофейными сервизами, кофеварками. Решив, что ошибся, приняв лавку за кафе, я повернулся к двери.

— Постойте, уважаемый господин! Может быть, я сумею вам помочь? — остановил меня хозяин лавки, невысокого роста старичок весьма приветливой наружности.

— Я хотел выпить чашку кофе, но...

Хозяин провел меня в глубь магазинчика, где в уютном закутке стояло несколько столиков.

— Какой желаете кофе?

— Черный, пожалуйста, с сахаром.

— Я вижу, уважаемый господин, что вы не слишком большой знаток кофе. Позвольте, я сделаю вам кенийский кофе, заваренный по-мексикански.

Словоохотливый хозяин сварил прекрасный кофе, разлил его по чашкам и устроился рядом за столиком. Через пять минут я уже знал, что Бремен «самый кофейный» из всех западногерманских городов, что лучшие кофейные зерна «имеют светлое брюшко», что хозяина лавки зовут Вальтером Нетцером и его не надо путать со знаменитым западногерманским футболистом Нетцером. С кофе и футболиста Нетцера разговор перешел на историю ганзейских городов, на то, дескать, что они все время стремились к миру, а воевали, только защищая себя, и поэтому недаром на главных воротах Любека золотыми буквами написано: «Наша жизнь будет прекрасна, если в мире — мир, а в доме — согласие».

— Ну хорошо, — не утерпел я, — оставим древнюю историю, хотя и тогда Ганза, на мой взгляд, была не такой уж мирной. Ну, а вторая мировая война? Что, тоже воевали, лишь защищая себя?

Хозяин лавки серьезно посмотрел на меня и сказал:

— Теперь я понял, откуда вы. Вы русский, не так ли?

— Да, русский, из Москвы.

— Видите ли, — помолчав, ответил Нетцер, — ту войну развязали не мы, не ганзейцы. Ее породила ужасная смесь баварского экстремистского духа с прусской военной машиной. А мы...

— А вы строили для этой машины военный флот, самолеты, растили солдат, — вставил я.

— Послушайте, не надо об этой войне! — с досадой произнес хозяин и замолчал. Я поднялся из-за стола. Нетцер тоже встал.

— Да, это было ужасное, трагическое время, — задумчиво проговорил он. — Важно, чтобы современное поколение о нем помнило. Чтобы не забыли. Чтобы не дали им забыть...

Я пошел к выходу, Нетцер вдруг взял меня за руку:

— Знаете, и все-таки я уверен: большинство немцев помнит и не желает повторения. Не так давно у нас по телевизору показывали четырехсерийный американский фильм «Холокост» об истреблении евреев в нацистской Германии. Страшный фильм! И хотя определенные круги всеми силами пытались помешать его закупке, хотя была долгая и ожесточенная дискуссия, показывать или нет, хотя и отвели для него третий канал и показывали в девять часов вечера, но все-таки продемонстрировали все четыре серии. После каждой части устраивали обсуждение, а один из очевидцев на вопрос, действительно ли все было так ужасно, ответил миллионам телезрителей: «Было гораздо ужаснее». Семнадцатилетняя школьница наг; Гамбурга написала в журнал письмо: «Я плакала, плакала, плакала...» И письмо это опубликовали! Да как его можно было не публиковать! — воскликнул старик, точно возражая самому себе. — Уже сегодня во многих городах существуют разветвленные фашистские организации! А мой знакомый еврей, бывший узник концлагеря, регулярно получает к Новому году открытки с надписью: «С Новым годом в газовой камере! НСДАП».

У самых дверей Нетцер сказал:

— У меня погибли отец и два брата. Сам я был летчиком. Меня сбили, и я три с половиной года пробыл в плену. Но я никогда не был нацистом!

Через несколько дней после этого разговора по телевидению показывали фильм-репортаж о суде в Кельне над тремя нацистами, которые отправляли еврейских детей из оккупированной Франции в немецкие концлагеря Тон передачи был как бы объективистский. Мол, смотрите, какие различные точки зрения существуют в народе: одни ужасаются совершенными злодеяниями, другие заявляют, что знать ничего не знали, не знают и не хотят знать, третьи требуют, чтобы «прекратили все это издевательство» и оставили в покое «пожилых, уважаемых людей» (один из преступников был бургомистром в небольшом баварском городке). Но, судя по тем вопросам, которые журналисты задавали участникам фильма, по той настойчивости, с которой пытались они привлечь внимание общественности к событиям почти сорокалетней давности, по тем страшным фотографиям, которые они показывали, можно было понять: едва ли создатели телефильма принадлежали к числу тех, кто призывает прекратить преследование нацистов и забыть об их преступлениях.

«Вильком-Хёфт»

Километрах в двадцати от Гамбурга, вниз по Эльбе, есть городок Шулау. Место это называется «Вильком-Хёфт». Под разноцветными зонтиками гамбуржцы и туристы сидят за столиками прямо на набережной, за чашкой кофе или кружкой пива, и приветствуют корабли различных стран. Это летом.

Когда я приехал в Шулау, пристань была пустынной. Густой туман с ночи осел на Гамбург, срезал островерхие конусы его соборов, растворил очертания берегов Альстера, холодной испариной выступил на траве и листьях деревьев.

Ежась от холода, я клял себя за то, что отправился в это неприветливое место.

Время было неуютным во многих отношениях. Определенные круги в Западной Германии развернули антисоветскую кампанию, правая шпрингеровская печать, большей частью обосновавшаяся именно в Гамбурге, чуть ли не ежедневно публиковала провокационные материалы, призывавшие западных немцев поддержать «твердую линию президента Картера», требовавшие от социал-демократического правительства «дать решительный отпор агрессивной политике Советов», бойкотировать Олимпийские игры в Москве. Над ФРГ уже маячили зловещие контуры крылатых ракет с нейтронными боеголовками, которые в декабре прошлого года НАТО решило разместить на территории Западной Европы.

В полупустом ресторане, куда я зашел пообедать, за одним из столиков расположилась компания молодых людей. Их разговор сразу привлек мое внимание

— А я тебе говорю, что это глупо! — громко говорил один из них. — Разве может Москва оценить иначе, чем вызов, размещение американских ракет поблизости от своих жизненно важных центров?! Ты думаешь, Пауль, что русские будут спокойно на это реагировать? Или, может, это заставит их сократить собственное вооружение? Чепуха!

— Черт возьми, я наконец хочу чувствовать себя в безопасности, — горячился Пауль. — Не надо все-таки забывать, что Германия — великая держава. Экономически она намного сильнее Франции или Англии. Так почему же в военной области мы должны быть хлюпиками? Почему французы или англичане могут чувствовать себя спокойнее, чем мы, немцы? Короче, я за американские ракеты. Пока они размещены на нашей территории, я могу быть спокоен, что к нам никто не сунется.

— Как раз наоборот! Неужели ты не понимаешь, что присутствие на нашей земле этих ракет не защищает нас, а может притянуть ядерную войну в Германию? Наши шансы выжить в таком случае будут практически равны нулю. Американцам же плевать на нас и на то, чего мы достигли. Они неоднократно заявляли, что готовы пожертвовать территорией своих союзников, лишь бы не была затронута их собственная страна.

— Ты что, хочешь играть с русскими в разрядку? Да что у нас может быть с ними общего?! — возмущался Пауль. — У них плановая экономика, у нас, слава богу, свободная. Какие выгоды мы можем извлечь из сотрудничества с ними?

— Тысячи рабочих мест, например, — возразил ему оппонент.

— Чего?

— Если мы перестанем торговать с Востоком, тысячи немецких рабочих останутся без работы. Да и потом, откуда ты взял, что у них там так уж плохо? Ты что, был на Востоке?

— Нет, не был. Но я умею читать и каждый день, между прочим, читаю газеты.

— Про «вампира из Заксенхаузена», который пил кровь у школьниц?

Речь шла об очередной скандальной «сенсации», сфабрикованной шпрингеровской газетой «Бильд», которая целую неделю занимала первые ее полосы.

— Ты рассуждаешь как коммунист, — гневно объявил Пауль, используя, видимо, последний «довод».

— Какой я коммунист?! Просто я не хочу верить газетам, тем более таким, которые читаешь ты.

— А я хочу, чтобы Германия поддержала призыв Картера и прекратила отношения с русскими, чтобы немецкие спортсмены...

Конца фразы я не расслышал, так как за окном зазвучала громкая музыка. Я был поражен. Не может быть! Гимн Советского Союза?!

Я выбежал на пристань. Первое, что я увидел, был красный стяг на флагштоке. А там, в тумане, на Эльбе медленно росло и надвигалось что-то громадное, могучее, бесшумное...

В Гамбургский порт входил советский танкер.

«Уважаемые советские гости! Добро пожаловать в вольный ганзейский город Гамбург!..» — на русском языке начал читать диктор.

Я вспомнил, что нахожусь в Вильком-Хёфте — месте, где встречают корабли...

Юрий Симонов

Просмотров: 6457