Годы обновления

01 июля 1980 года, 00:00

Годы обновления

День выдался на редкость жаркий, и настоятель монастыря укрылся от палящего солнца в тени навеса. Временами его одолевал сон, но спать мешали суетные мысли: «Да, с ночными бдениями дело худо. Монахи всякий раз безбожно засыпают. Надо что-то предпринять...» В его размышления назойливо вторгался скрипучий голос пастуха, который с почтительного расстояния вещал некую странную историю.

— Как наедятся козы ягод, значит, — канючил пастух, прижимая к груди широкополую соломенную шляпу, — прямо сладу с ними нет. И хозяева жалуются...

— Какие ягоды? — переспросил настоятель.

— Красные ягоды, — оживился пастух. — Вот красные ровно кровь, их полным-полно на деревьях, а деревья эти растут по склонам гор.

— И что же происходит с козами, когда они отведают ягод?

— Да всю ночь не спят, людям покоя не дают, будто бес в них вселился.

С настоятеля сонную одурь как сдуло.

— Ты вот что, — строго сказал он пастуху. — Принеси-ка мне этих диковинных ягод, а мы здесь разберемся.

Вскоре монастырь в небольшом эфиопском селении Бунна зажил по-новому. Настоятель молол сушеные ягоды, варил отвар и каждый вечер заставлял братию выпивать по чашечке. Как ни противились монахи, а по ночам им теперь приходилось бодрствовать.

Трудно сказать, так ли это было на самом деле, но, если верить легендам, именно любопытные козы и нерадивые монахи помогли людям познакомиться с кофе. Его родиной считают Эфиопию, точнее, одну из ее 14 провинций — Каффу, давшую имя этому напитку. Кофейные деревья невзрачные, невысокие, с темно-зелеными глянцевыми листьями, в пазухах которых прячутся белые душистые цветы — по 17— 20 на веточке. Плоды действительно ярко-красные, в каждом по два кофейных боба. По мере созревания плоды темнеют, и тогда работники плантаций собирают урожай в большие плетеные корзины. Кофе ссыпают в огромные кучи, затем сушат на знойном солнце на листах железа, промывают, сортируют в специальных машинах, ссыпают в мешки и везут на рынок.

— Каффа знаменита своим кофе, и три четверти обрабатываемой земли заняты у нас кофейными плантациями, — рассказывал мне главный администратор провинции Касаи Мандефро. — Правда, его выращивают и в прочих провинциях, например, в Харарге, Сидамо, Арусси, Илуба-боре... Плоды отличаются по размеру, форме, цвету, вкусу и запаху, так что любители могут составить великое разнообразие смесей — каждый на свой вкус. Но мы имеем все основания гордиться, потому что родина кофе — наша провинция. Главный администратор снова наполнил мою чашечку — которую уже по счету? — «фирменным» напитком — густым ароматным кофе и продолжил:

— Не только Каффа — экономика всей страны зависит от урожая кофе. Эта культура обеспечивает около 70 процентов валютных поступлений в. государственную казну, а вообще в кофейном деле занято почти пять миллионов человек: крестьяне на плантациях, сезонные рабочие — сборщики урожая, торговый люд... Плохой урожай — и Каффе грозит голод, поэтому в последние годы правительство поощряет возделывание продовольственных и технических культур. Например, у нас в провинции уже создано девять госхозов, где наряду с кофе выращивают овощи и цитрусовые... Проблем много в разных областях хозяйства. Взять хотя бы дорожное строительство. Вы, по-видимому, уже познакомились с нашими дорогами?

Я кивнул. Путь от Аддис-Абебы до административного центра Каффы города Джимма оставил неизгладимое впечатление. Дорога похожа на след зайца, убегающего от преследователей: скачет вверх и вниз, извивается, петляет, возвращается к исходной точке и разве только не пересекается сама с собой. За машиной тянется длиннейший шлейф бурой пыли, достаточно затормозить, чтобы все вокруг заволокло плотным облаком. Обгонять приходится практически вслепую. Временами дорогу стремглав перебегают бабуины, чем-то напоминающие нашкодивших мальчишек.

Путь длиной в 340 километров я одолевал почти семь часов, а Гирма Тадессе, механик из Джиммы, управляется за три.

— Не расстраивайтесь, — утешал он меня, когда мы сравнили наши показатели. — Во-первых, нужна сноровка. Во-вторых, — здесь Гирма хитро сощурился, — вы приехали на японской «тойоте», а у меня ГАЗ-21. Да, именно ваша, как вы ее называете, «старая» «Волга». Я ведь не только механик, я местный агент смешанной советско-эфиопской торговой фирмы «ЭФСО трейдинг компани», которая организует поставки советских автомобилей и сельскохозяйственной техники. Так вот, моя «Волга» — лучшая реклама вашей продукции на наших дорогах.

Гирма Тадессе помедлил и добавил без лишней скромности:

— Нельзя, естественно, сбрасывать со счетов и мастерство водителя. Но у вас, правда, веские причины для медленной езды. По дороге у нас есть что посмотреть.

Новая жизнь «нового цветка»

Аддис-Абеба стоит на холмах в окружении высоких гор, густо поросших лесом, где преобладают эвкалипты. Улицы вьются по крутым склонам, и редко можно угодить на спокойный пологий проспект. Из центра, застроенного кинотеатрами и магазинами, многоэтажными зданиями учреждений и деловых контор, в гору поднимается просторная магистраль, упирающаяся на вершине холма в башню муниципалитета, а дальше магазины и кинотеатры помельче, памятники, школы...

Жизнь в эфиопской столице нарушает все привычные представления об Африке. По карте до экватора, кажется, рукой подать, но среднегодовая температура едва превышает 16 градусов, и по вечерам нужно надевать свитер, топить камин. Город лежит на высоте двух с половиной тысяч метров над уровнем моря, и это спасает его обитателей от африканской духоты. Однако, радуясь прохладе, пришельцы с равнинных частей планеты часто жалуются на кислородную недостаточность и, поднявшись пешком на третий этаж, порой страдают одышкой.

Своим местоположением Аддис-Абеба — в переводе с амхарского это означает «новый цветок» — обязана эфиопскому императору Менелику II, который в конце минувшего столетия решил переместить столицу в горы Энтото, служащие водоразделом между Голубым Нилом на севере и рекой Аваш на юге. Первые дома гнездились на самых вершинах, но через несколько лет они спустились к подножию гор, ближе к горячим минеральным источникам, которыми и сейчас славится город. С именем Менелика II связана эпоха централизации эфиопского государства и борьбы за независимость. В 1896 году в битве при Адуа войска Менелика наголову разбили вооруженные части итальянских колонизаторов, после чего Италия признала полную независимость Эфиопии.

Раненым воинам Менелика оказывал помощь санитарный отряд Российского общества Красного Креста, и в его честь одна из улиц Аддис-Абебы названа Русской. Ныне в Аддис-Абебе действует больница советского Красного Креста, снискавшая за последние тридцать с лишним лет любовь и уважение жителей столицы и ее окрестностей. Сотням тысяч эфиопов — обитателям центральных районов и самых отдаленных уголков — помогли советские «хакимы» — врачи, и многие эфиопы обязаны им жизнью.

Впрочем, не только советские врачи трудятся в Эфиопии. В столичном университете, в политехническом институте города Бахрдар, в колледжах и школах разных районов страны читают лекции и принимают экзамены советские преподаватели. Здесь работают группы советских геологов, экспертов сельского хозяйства, химической, горнодобывающей и других отраслей промышленности. В Ассабе, городе-порте у Красного моря, действует нефтеперерабатывающий завод, построенный с помощью СССР. В городе Амбо расположена советская фитопатологическая лаборатория, оснащенная самым современным оборудованием, и наши ученые помогают Эфиопии в борьбе с болезнями растений и вредителями полей, наносящими огромный ущерб урожаю.

Нынешняя Аддис-Абеба протянулась почти на 15 километров с севера на юг и на 12 километров с востока на запад, а ее население превысило миллион человек. Особый район столицы — Меркато, один из самых знаменитых и обширных рынков в Африке, город в городе, число обитателей коего не поддается никакому учету. Это лабиринт микроскопических магазинов и лавок, где торгуют одеждой и обувью, сувенирами и домашней утварью, ряды овощей и фруктов, специй и посуды, расписных корзин и черных глиняных горшков. На Меркато можно купить все, что угодно, — от новейшей музыкальной системы до когтей льва, если, конечно, имеется запас времени и вы способны долго, со вкусом торговаться. В противном случае покупателя просто «не поймут».

Раньше земля и жилые дома в столице принадлежали членам императорской семьи, аристократам, крупным чиновникам, бизнесменам, церкви. Разорившиеся крестьяне, приходившие в Аддис-Абебу за сотни километров в поисках пропитания, вынуждены были селиться в низинах, по долинам нечистых рек, в мутные воды которых город сбрасывал отбросы. Болезни ежегодно уносили большую часть новых поселенцев. По городским улицам бродили больные и нищие, толпы калек осаждали иностранных туристов и местных богачей, а под заборами и у стен домов ночевали бездомные старики и мальчишки, весь наряд которых состоял из дырявого мешка, подобранного на свалке.

Жизнь текла медленно, как бы в полудреме, и так же тихо, без лишнего шума, умирали сотни тысяч крестьян в Харарге, Волло и других провинциях, измученных жестокими многолетними засухами. Из десяти эфиопов девять не умели читать и писать, одна больничная койка приходилась на три тысячи больных, и один врач обслуживал более 76 тысяч человек. Средняя продолжительность жизни едва превышала сорок лет, а двое из трех новорожденных умирали, не дожив до пяти лет.

Такой была Эфиопия три тысячи лет, и так могло продолжаться еще не одно столетие. Но в феврале 1974 года на улицы Аддис-Абебы вышли рабочие и студенты с требованиями демократии и коренных реформ. Армия, веками защищавшая трон, перешла на сторону народа. В сентябре пала монархия, и власть взял Временный военный административный совет (ВВАС). Казалось бы, очередной верхушечный переворот... Мало кто за пределами Эфиопии представлял, что именно в армии, единственной организованной и дисциплинированной силе в стране, нашлись революционные демократы, вдохновленные идеями радикальной перестройки эфиопского общества.

Они дали ясно понять, к чему стремятся, когда в декабре был провозглашен курс на социалистическую ориентацию и опубликована декларация основных принципов политики ВВАС. В экономической области — это создание и укрепление государственного сектора, в социальной — равноправное развитие различных культурных и этнических групп населения, в сфере государственного строительства — обеспечение народным массам права на самоуправление и участие в управлении государством, а в области внешней политики — курс неприсоединения и невмешательства во внутренние дела других государств, борьба против расизма, империализма и неоколониализма, за укрепление мира и дружбы со всеми народами земного шара. В конце апреля 1976 года была обнародована Программа эфиопской национально-демократической революции. В отличие от ряда африканских государств, декларировавших у себя социализм, в программе четко определено, что в настоящий момент страна переживает этап национально-демократической революции и главная цель — полное искоренение феодализма, капитализма и империализма. Эфиопия, провозгласил ВВАС, избрала создание общества, основанного на принципах научного социализма, как единственный метод решения сложных проблем, стоящих перед страной.

Власть в городах н селах перешла в руки ассоциаций крестьян и городских жителей — новых органов власти на местах, порожденных революцией. Одновременно была осуществлена перестройка профсоюзов на новой основе, возникли молодежные и женские организации. Землю в городах и сельской местности национализировали, а дворцы, виллы и доходные дома, находившиеся прежде в частной собственности, передали учебным и детским заведениям, больницам и общественным организациям.

Мерно ступающие быки, соха и... винтовка за спиной пахаря — такую картину можно и сегодня видеть в провинциях Эфиопии.Сейчас облик эфиопской столицы быстро меняется. Доживают еще век кварталы глиняных лачуг, но после революции тысячи семей переехали в благоустроенные дома, а квартплата для бедняков была сокращена вдвое. Еще остаются уличные колонки, далеко не везде есть водопровод и канализация, но все больше мест, где чернеют полосы свежего асфальта — здесь пролегли трубы городской коммунальной сети. Управление Аддис-Абебой теперь передано городскому совету, избранному на съезде делегатов, которые представляли почти триста «кебеле» — ассоциаций городских жителей. Памятники императору и рекламу иностранных напитков сменили плакаты и лозунги, зовущие к построению общества, свободного от угнетения и эксплуатации. Над площадью Революции в центре столицы высоко подняты на металлических шестах портреты Карла Маркса, Фридриха Энгельса, Владимира Ильича Ленина.

Тефф — вид проса — порой толкут по старинке: с помощью песта и ступки.На линии фронта

...Танки наступали с юга по узкой проселочной дороге, покрытой толстым слоем красноватой пыли, в которой ноги утопают по щиколотку, как в дорогом ковре. Над полем боя, словно грозовая туча, повисло бурое облако, прорезаемое молниями взрывов. Артиллерийские расчеты посылали снаряд за снарядом, и на дикой жаре чуть ли не докрасна раскалялись орудийные стволы. Из окопов и траншей, растянувшихся ломаной линией по невысоким холмам, летели гранаты, неумолчно тараторили пулеметы. Снова надвигались бронированные чудовища и снова откатывались, а потом атака захлебнулась и застряла в горле дороги комком подбитых машин.

Это происходило в 17 километрах от города Харэра, административного центра провинции Харарге. Вскоре эфиопские войска перешли в контрнаступление и находились уже в 46 километрах от города.

На полдороге к новой передовой лежал мертвый городок Федис. Зияли черные провалы окон и дверей глинобитных хижин, стены были прошиты пулеметными очередями. Нигде ни души, и только на центральной площади над чудом уцелевшим зданием развевался трехцветный национальный флаг Эфиопии. Поля кукурузы и сорго местами выжжены, местами вытоптаны беспощадными гусеницами танков. Среди высоких стеблей редко-редко встречались крестьяне, запоздало убиравшие урожай.

В районе Харэра свыше 20 тысяч человек остались без крова. К заборам и стенам домов прижались хибарки из камня и ржавого листового железа, тростниковые шалаши, где нашли приют бездомные. А на окраине города был создан лагерь для пяти тысяч беженцев — преимущественно женщин и детей...

Что же произошло в Эфиопии?

Революция открыла путь к построению нового общества, но и поставила трудовой народ перед необходимостью защищать завоевания. Реформы ВВАС пришлись явно не по вкусу бывшим помещикам, буржуа и крупным чиновникам, лишившимся ферм, доходных домов, компаний и былых привилегий. Они сколачивали вооруженные банды, разжигали межнациональную рознь, сепаратистские настроения и религиозные противоречия, организовывали террор, диверсии и экономический саботаж, который вел к подрыву производства и вызывал непомерный рост цен. Контрреволюционеры убивали из-за угла активистов, подлинных революционеров, председателей ассоциаций крестьян и городских жителей, профсоюзных лидеров и членов ВВАС. От руки наемных убийц пал и главный администратор провинции Каффа Касаи Мандефро, с которым мы мирно беседовали в городе Джимма.

Западные державу — члены НАТО — снабжали оружием и деньгами банды сепаратистов, оперировавших в северных и восточных районах Эфиопии, устраивали вооруженные провокации на границах. Летом 1977 года странам НАТО удалось натравить на революционную Эфиопию сомалийских экспансионистов. В Могадишо к тому времени взяли верх люди, исповедующие теорию создания силой оружия «великого Сомали», включающего Джибути, часть территории Кении и Эфиопии. Иными словами, они претендовали на все районы Африканского рога, где пасут стада кочевые племена, говорящие на сомалийских наречиях и мирно живущие бок о бок с десятками иных народностей, оседлых и кочевых.

Правители Могадишо одно время пытались заверить мир, что они не причастны к вооруженному конфликту на Африканском роге. Дескать, военные действия были развернуты неким Фронтом освобождения Западного Сомали, о существовании которого никто не догадывался до июля 1977 года, когда о нем оповестило радио Могадишо. Но этот мифический «фронт» оказался на редкость хорошо подготовленным к современной войне. С первых дней в боях приняли участие танки, тяжелая артиллерия и авиация. Словом, очень быстро стало ясно, что на территорию Эфиопии вторглись части регулярной армии Сомали. Используя момент внезапности и начальное превосходство в живой силе и технике, они проникли на 300 километров в южных и юго-восточных районах, а на востоке углубились на 700 километров, оккупировав пятую часть Эфиопии и сровняв с землей Каллафо, Вардере, Дагабур, многие другие эфиопские селения.

Я попал на линию фронта с помощью министерства информации и национальной ориентации Эфиопии. Поездку организовали для большой группы местных и иностранных журналистов. Мы сели на «Боинг» национальной компании «Эфиопиэн эр-лайнз» и вскоре приземлились в аэропорту Диредава, третьего по величине города страны.

Госпиталь Советского Красного Креста в Аддис-Абебе.В Диредава ничто не напоминало о недавних событиях, когда на подступах к городу было сконцентрировано десять бригад сомалийской армии, каждая по две тысячи солдат. Тогда танки подошли почти вплотную к аэропорту, а при их отступлении на дороге осталось 47 подбитых машин. Ныне же по улицам неспешно трусили лошади, запряженные в двуколки, сидевшие рядом с возницей дамы кокетливо прикрывались зонтиками от лучей солнца и любопытных взглядов прохожих. Говорят, эти двуколки появились в Эфиопии с легкой руки русских казаков, охранявших когда-то посольство в Аддис-Абебе. Сейчас это местные такси, по-амхарски «гари», не подверженные влиянию мирового энергетического кризиса. На пустыре мальчишки самозабвенно гоняли футбольный мяч, а на рынке в тени циновок, растянутых на шестах, бойкие торговки разложили свой товар — картофель, лук и фрукты.

Противник был отброшен на 60 километров, но Диредава еще сохранял облик прифронтового города. Над головой проносились военные самолеты, за поворотом дороги урчало, пыля по проселку, самоходное орудие. Часто встречались бойцы народной милиции в зеленой пятнистой форме, с серпом и молотом в петлицах, в стальных касках и с автоматами.

В патруле по столице

Народная милиция... Не только она встала на защиту революции. По всей стране возникли отряды самообороны при ассоциациях крестьян и городских жителей. Они формировались на добровольной основе и проходили военную подготовку под руководством отставных солдат и полицейских. По выходным дням и в Аддис-Абебе, и далеко за ее пределами я видел людей в красных и синих пилотках, еще неумело, но дружно топавших строем по площадкам у сельских школ, лесным полянам, городским пустырям и заводским территориям.

Нелегко совместить работу на заводе или в поле с военной службой, нелегко выйти к станку рано поутру после ночного дозора, но желающих вступить в отряды самообороны всегда было больше, чем требовалось. В их задачи входит борьба с вооруженными бандами, сколоченными бывшими феодалами, и террористическими группами, созданными подпольными контрреволюционными группировками, например, Эфиопским демократическим союзом, мечтающим о реставрации монархии. Вооруженные рабочие охраняют промышленные и стратегические объекты, оказывают помощь армии и полиции в проведении обысков и облав, в ликвидации банд.

Мне не раз случалось встречать людей с красными повязками, в свободное от работы время патрулировавших улицы городов и сел, территории заводов и фабрик. Но никак не удавалось найти общий язык с представителями местных органов власти...

— Не уговаривайте. Все равно не позволю. А если что случится?

— Но, товарищ Тадессе, нельзя же писать об отрядах самообороны из вашего кабинета!..

— Нет, нет и еще раз нет! — отрицательно качал головой Тадессе Асфау, председатель одного из столичных кебеле.

Этот спор разгорался снова и снова, и потребовалась не одна неделя, прежде чем председатель согласился на мое участие в патруле. Договорились, что мне нужно быть на месте сразу после обеда, чтобы вернуться домой задолго до наступления комендантского часа, действующего с полуночи в столице и других городах уже не первый год.

Во дворе штаба, над воротами которого развевались трехцветный национальный флаг Эфиопии и красное знамя революции с серпом и молотом, собрались человек двадцать. На рукавах потертых пиджаков, синих спецовок и застиранных до сизой белизны рубах красные повязки, через плечо перекинуты дулом вниз винтовки. На всю группу два автомата — у командира отряда и лучшего стрелка, а террористы, к слову сказать, вооружены самым современным оружием, которое поставляют им через третьи страны западные державы, организовавшие крестовый поход против новой Эфиопии.

Меня прикрепили к патрулю из трех человек, и, конечно же, с нами отправился Тадессе Асфау, все еще, видно, коривший себя за необдуманный шаг. Несколько часов наш патруль бодро топал резиновыми полукедами и стоптанными сандалиями по кривым и донельзя запутанным переулкам.

Люди приветствовали нас как старых добрых знакомых, и мы явно не служили помехой привычной жизни рабочего района. Возле домов женщины стирали в тазах белье, звонко перекликаясь с соседками, толкли в деревянных ступах тефф — вид проса, из которого пекут вкусные лепешки, варили ужин на открытом огне. Ловя последние лучи угасающего солнца, стучал молотком сапожник, во дворе проглядывался ткач у станка, а невдалеке неспешно переговаривались трое вышивальщиков, склонившихся над тканью. Большинство мужчин, как и подобает представителям сильного пола в африканских странах, отдыхали за рассудительной беседой, прочно засев за столиками кафе.

Из-за невысокого забора донеслось пение.

— А-а, да вы еще этого не видели, — воскликнул Тадессе Асфау. — Обязательно надо посмотреть. — И он отворил ворота, возле которых остановились его спутники.

Во дворе десятка три мальчишек и девчонок пяти-шести лет, в красных пилотках, старательно выводили: «Студенты, крестьяне, рабочие и солдаты ведут борьбу с тремя врагами — империализмом, феодализмом и капитализмом, борьбу трудную и суровую, но исход ее для нас ясен — мы победим!» На стене в коридоре висели портреты В. И. Ленина и новый герб революционной Эфиопии, увитый колосьями. В классной комнате под руководством молоденькой учительницы шел урок арифметики: маленькие ученики разбирали на аккуратные кучки жестяные крышки от бутылок с лимонадом, служившие им счетами.

— Наш детский сад, — с гордостью представил Тадессе Асфау. — Раньше дом принадлежал помещице, а сейчас его передали детям. Такие сады создаются при каждом кебеле, чтобы высвободить женщин для работы на производстве и общественной жизни. Прежде у нас, в сущности, не было детских садов и яслей.

Если и были, то для богатых, для тех, кто мог внести непосильную для рабочего человека плату за содержание ребенка. А теперь правительство разработало широкую программу строительства детских учреждений.

Понимаете, — втолковывал Тадессе Асфау, когда мы снова вышли на улицу,— вот в этом, по-моему, и есть то новое, чего не хотят замечать в нынешней Эфиопии ее недруги. Впервые труженики получили власть, и эта власть используется в интересах народа. Возьмем, к примеру, наше кебеле. Вы видели кооперативный магазин, где по твердым ценам можно купить основные продовольственные товары, кое-что из одежды и обуви, а прежде лавочник драл бы с нас втридорога. Мы же установили прямую связь с крестьянской ассоциацией, которая поставляет нам продукты. Теперь вы видели наш детский сад. Скоро будут и новые школы. Ведь все учебные заведения ныне под контролем государства. Наши дети уже не зубрят детали биографии давно почивших монархов, а изучают историю Африки, своей страны, революции. Появились новые предметы, и ребята знакомятся с опытом строительства социализма в Советском Союзе и других странах. Учатся, кстати, не только дети. По вечерам у нас собираются взрослые и даже старики, которые постигают грамоту. Еще мы планируем создать свою библиотеку и построить читальный зал. Если и дальше дело пойдет так, будет у нас и свой Дворец культуры. Все будет...

В этом месте нашу беседу прервало неожиданное появление патруля, ушедшего раньше нас. Когда мы приблизились, командир группы отозвал Тадессе Асфау в сторону и стал что-то горячо рассказывать. Речь шла, видимо, о важном и срочном деле, а тревожные взгляды, которые бросал на меня председатель, говорили, что оправдались его худшие опасения и я всем мешал. Затем Тадессе Асфау вернулся к нам и объявил:

— Поступили сведения, что в доме крупного торговца Гирмы Тесфайе припрятаны боеприпасы и оружие. Надо бы обыскать, пока торговцу не дали знать, что его подозревают. Вы, — сказал председатель, обращаясь ко мне, — останетесь здесь. Встретимся после операции.

Я пытался было протестовать, но потом смирился со своей участью и стал дожидаться возвращения отряда. Вернулся один Тадессе Асфау.

— Нашли, — радостно сообщил он. — Все нашли, как и говорили. Вот, затаился, подлец, думал нас обмануть, только народ не проведешь. Ребята там разбираются, полицию вызвали, а нам пора назад.

Ровно к девяти вечера мы были в штабе. Председатель попрощался со мной, в его голосе сквозило облегчение. Вроде и мне потрафил, взяв в патруль, и не было никаких происшествий, которые могли бы угрожать жизни иностранного журналиста.

Эфиопский Рур

Если свернуть с шоссе, ведущего к югу от столицы, навстречу побегут рекламные щиты заводов и фабрик. Асфальтированная дорога выводит к Акаки — городу, который иногда называют «Эфиопским Руром». Под этим подразумевается, что в Эфиопии, где кустарей значительно больше, чем индустриальных рабочих, а крупные предприятия затеряны среди мелких, как острова в океане, Акаки — мощный промышленный центр. В городке живет чуть больше 40 тысяч человек, а вся промышленность — это 32 небольших завода по производству металлоизделий, текстиля и искусственного волокна, одежды и продовольственных товаров. Конечно, Акаки не приходится всерьез тягаться с Руром, но город этот действительно рабочий, с чувством собственного трудового достоинства.

В Акаки меня пригласили на смотр нового отряда самообороны джутовой фабрики. На площади перед школой выстроились шеренги мужчин и женщин в зеленой форме. Демонстрируя искусство строевой подготовки, приобретенное за четыре месяца обучения, они с видимым удовольствием выполняли команды, однако повороты налево и направо выходили вразнобой, а команда «кругом марш!» удавалась немногим. Но на лицах сияла гордость, отражавшаяся в улыбках окружающей толпы.

— У нас в Акаки не было ни одного акта саботажа или диверсий, — говорил мне командир отряда Абрахам Сейюм. — Рабочие не допустят нарушений законности и порядка, потому что мы сейчас — хозяева своей судьбы.

Рекламные щиты с названиями иностранных фирм на подъезде к Акаки безнадежно устарели.

В Эфиопии уже давно национализированы важнейшие промышленные и торговые предприятия, банки и страховые компании. На их базе учреждены государственные корпорации, а многие промышленные предприятия общенационального значения были сооружены с помощью стран социалистического содружества.

— За годы после революции, — рассказывал председатель профсоюза джутовой фабрики Тадессе Тамрат, — впервые в истории нашей страны установлен 8-часовой рабочий день и гарантировано право на труд, созданы условия, исключающие эксплуатацию человека человеком. Новое законодательство предоставило нам, рабочим, право на участие в управлении заводами и фабриками, а также дало жизнь профсоюзам нового типа, стоящим на страже интересов народа.

— Вы, наверное, удивляетесь, что я так гладко говорю? — улыбнулся Тадессе Тамрат. — Действительно, говорю, как газету читаю. Но ведь я не всегда могу подобрать слова. Мне легче пересказывать прочитанное. Я знаю, мне не хватает образования. Но когда было учиться? Только-только постиг грамоту, как пошел работать. Семьи у нас, сами знаете, немаленькие, а заработки у отцов ничтожные. Поэтому пришел я на завод еще мальчишкой. А когда подрос, стал постепенно разбираться, что к чему, не раз участвовал в забастовках. Сидел в тюрьме тоже не раз...

Потом власть взяли военные, полетел император. Но сразу, правда, не все получалось так, как хотелось бы. Некоторые рабочие решили, что после революции трудиться грех. Мы, мол, кровь проливали, а теперь пускай за нас другие поработают. Поломать такие настроения нелегко. Именно поэтому, — убежденно закончил Тадессе Тамрат, — нам нужна крепкая политическая организация. В программе ВВАС так и записано, что в авангарде национально-демократической революции выступит партия рабочего класса и правительство окажет всемерное содействие ее формированию...

«Мескаль» — Новый год

В рекламных брошюрах, которые неустанно распространяет бюро по туризму, Эфиопию преподносят как «страну, залитую солнцем 13 месяцев». Реклама нисколько не преувеличивает. В эфиопском году действительно 13 месяцев: первые двенадцать — по 30 дней, а последний состоит из пяти в обычные и шести дней в високосные годы. При этом эфиопский календарь отличается от григорианского на 7 лет и 8 месяцев. Но если Эфиопия отстает от многих стран в подсчете числа минувших лет, то по срокам новогодних праздников она идет впереди, и Новый год в Аддис-Абебе будут справлять 11 сентября 1980 года.

Встреча Нового года выпадает на окончание сезона больших дождей, когда между небом и землей встает сплошная стена падающей воды, а спустя недели две, на исходе сентября, словно где-то перекрывают водопроводный кран: пропадают свинцовые тучи, солнце подсушивает ямы и колдобины на проселочных дорогах, люди начинают полевые работы, открываются двери школ. И наступает праздник прихода солнца — «мескаль».

Новогодняя «елка» у эфиопов своеобразная. На площадях и во дворах домов воздвигают высокие шесты — «демеры», украшенные вместо игрушек желтыми цветами мескаля — по-научному лофофоры вильямсовой, — которые покрывают к середине сентября склоны холмов и гор. Под вечер у демеры собирается народ, и среди темных пиджаков горожан белеют искусно расшитые шаммы сельских жителей. Каждый приносит охапку хвороста и кладет у подножия «елки». Постепенно образуется пирамида из хвороста, а с наступлением темноты собравшееся трижды обходят ее и поджигают. Вокруг пылающих костров начинаются песни и танцы.

Отдохнув и придя в себя после праздника, люди возвращаются к будничной жизни. Взрослые идут на работу, а детям пора в школу. В городских школьных зданиях заливаются голосистые электрические звонки, в отдаленных селениях учителя собирают классы, ударяя по железному билу или стуча палкой по куску «тукур дынгая» — «черного камня», который лучше бы назвать поющим камнем, потому что на его осколках можно играть, как на ксилофоне. Здесь и школа-то чаще всего — высокий шатер из веток и листов железа: мальчишки и девчонки устраиваются на циновках, а то и прямо на земле, поджав под себя ноги и разложив на голых коленях учебники и тетради.

В провинции Харарге я повстречал школу без стен. Класс расположился под могучим деревом, и молодая учительница, немало смутившаяся при виде иностранца, водила дрожащей тонкой палочкой по буквам алфавита и картинкам. Они были развешаны на гвоздях, вбитых в ствол дерева, который заменял классную доску. После уроков меня плотной стеной окружили мальчишки, и пришлось отвечать на десятки вопросов, летевших со всех сторон, потому что советские люди вызывают в Эфиопии огромный интерес.

Надо сказать, что с эфиопскими мальчишками журналистская судьба сталкивала меня значительно чаще, чем с официальными лицами. Возможно, потому, что служивый люд побаивается расставаться с кабинетным сумраком, а мальчишки ценят простор и свежий воздух и бывают везде. Среди моих знакомых были школьники, продавцы газет, сироты, выросшие на улице. Детей, которые в первый год моей жизни в Аддис-Абебе не имели крыши над головой и нигде никогда не учились, я позже встречал в интернатах. Быстроногие чистильщики обуви становились серьезными пионерами, а старшеклассники пускались в дискуссии о диалектическом материализме. В этих разговорах обычно недоставало знания английского или амхарского, но мы всегда находили выход из положения и общий язык. И с каждой встречей с моими старыми и новыми знакомыми я видел громадные перемены, происходящие в жизни Эфиопии, и убеждался в том, что эти перемены к лучшему, что на древнюю эфиопскую землю пришла новая жизнь, несущая людям свет и радость.

Юрия Устименко | Фото автора

Просмотров: 7225