Не растет сама холстина

01 июня 1980 года, 00:00

Столица Украины — один из городов, который примет участников и гостей Олимпиады-80. Они увидят сегодняшний Киев с его красивыми мостами через Днепр, новыми кварталами — Борщаговкой, Оболонью, Русановкой, с лентами асфальтированных трасс и гулом самолетов над Борисполем и Жулянами. И, может, тем любопытнее окажется путешествие во времени, которое ждет гостей на окраине Киева, где у самого Голосеевского леса раскинулся Музей народной архитектуры и быта Украинской ССР.

На зеленых склонах холма поднимаются деревянные ветряки. Их много. Они тянут свои крылья в синее просторное небо, туда, где тает белый след самолета. Серая грунтовка прорезает холм и исчезает у его подножия в густой дубраве.

На краю дубравы выстроились бревенчатые хаты. Вспыхивает на солнце над потемневшими срубами церкви свежее золотистое дерево шатров.

— Полесье?

— Угадали. Полесское село. Где же ему стоять, как не у леса? — Иван Власович Николаенко, директор музея, хитро щурится. — А рядом?

Мы стоим на вершине холма, и вся панорама музея у нас перед глазами:

— Полтавщина...

— Полтавщина и Слобожанщина, — поправляет Николаенко, обращая мое внимание на отступивший лес и просторную луговину, напоминающую осеннюю степь, по которой рассыпались белые хатки. — А на правом склоне — видите широкий овраг? — село Среднего Поднепровья... Скоро заполним овраг водой, и будет у нас свой Днепр. Какая же Украина без Днепра, без реки?

А то Подолье, — Николаенко показывает на левый склон холма, на белые и голубые хатки с фундаментом и заборами, выложенными из местного камня. — Чувствуете: уже пейзаж иной, словно предгорье...

— А там, наверное, Карпаты, — говорю я. — Вот те высокие холмы, что за Подольем.

Дорога, как белая река, вьется по лощине, поднимается на полонину, где осенним огнем полыхает одинокая груша; на склонах — хаты, камень и дерево заборов...

— Все, что вы видите, — это лишь треть тех почти пятисот памятников народного зодчества, которые мы предполагаем поставить. Будет еще Юг Украины, будут зоны, охватывающие всю Украину: древнее зодчество Киевской Руси, народная архитектура и быт социалистического села. Видите, в стороне от Полтавщины, за строем молодых тополей, свежие домики? Там уже не глина, солома и дерево, а кирпич, стекло, шифер, черепица... И хотя музей будет создаваться еще несколько лет, главный принцип его организации — региональный — уже воплощен. Мы стремились показать сложившиеся историко-этнографические районы Украины. Каждый из них имеет локальные особенности культуры, народного зодчества и быта, и наша задача — достоверно передать их...

Я немало ездила по Украине. Помню просторные дубравы, белые песчаные дороги и гудящие под ветром сосновые боры Житомирщины. Сосны, покрытые «шевронами», истекали смолой, она сбегала в приставленные к стволу воронки, и сборщики, обходя деревья, снимали переполненные и ставили новые, пустые... Помню свечи тополей на Миргородчине и утонувшие в садах хатки, разбежавшиеся на многие километры вдоль пыльного шляха; помню перерезанные глубокими ярами приднепровские берега под Каневом и долгую, скользкую от дождей тропку в карпатских горах, что вела на голую вершину Говерлы, и спуск в долину через пронизанным солнцем прозрачные буковые и грабовые леса; помню песчаным откосы под Одессой — пройдя сквозь строй пожухшей от зноя кукурузы, мы скатывались по ним к морю...

И вот теперь, когда я окидываю взглядом 150 музейных гектаров, кажется, что передо мной расстилается рельефная цветная карта Украины и каждый километр ее узнаваем. Как и каждое село, хотя те села, которые видела я, лишь сохраняют отсвет прошлых времен,

Я говорю об этом Ивану Власовичу, он улыбается, довольный.

— А теперь, — предлагает он, — взгляните на наши села вблизи.

Дорога, сбегающая с холма, главной и единственной улицей проходит через полесское село, ведет к центру его — к майдану, к площади. По обе стороны дороги — хаты, сложенные из соснового кругляка. Не знало Полесье, лесной край, знаменитых беленых украинских хаток.

Полесскую хату хочется назвать избой, как где-нибудь на Северной Двине, — так просты и лаконичны ее линии, глухи стены, сдержанна резьба на фронтонах и наличниках. От этих хат веет жизнью нелегкой, замкнутой.

Невольно отмечаешь обилие хозяйственных построек: ток, кузня, ульи, прикрытые снопиками соломы, крупорушка... Гумно с овином еще не целиком покрыто крышей, и вижу, как рабочий ловко крепит из ржаной соломы маленькие снопики — «парки», мочит их в ведре водой, чтобы спрессовались, и подает на крышу кровельщику.

— Сколько же дней надо, чтобы покрыть эту огромную площадь? — спрашиваю я.

— Недели две, не меньше, — отвечает рабочий. — Зато рокив тридцать та крыша течь не будет. Это ремесло мы еще помним, а вот крупорушку собирали — то уж целая история...

Крупорушка стояла по соседству. Мы подошли к ней, и я смогла рассмотреть вблизи это странное сооружение: квадратная рубленая клеть и пристроенный к ней шестигранник с плетневыми стенами. Мой провожатый, показывая внутри клети на детали механизма — вальцы, сито, решето, веялки, — сказал:

— Здесь обрабатывали гречиху.

За плетневыми стенами размещался «тупчак» — наклонный деревянный круг метров восемь в диаметре; две лошади «тупали» ногами, круг вращался — и вращение передавалось механизму...

— Отыскали конную крупорушку наши этнографы где-то в Северном Полесье. Но нашли только столб, вал, еще какие-то детали. А как восстановить, как собрать целиком? Ученые к нам. «Вы, — говорят, — в селе живете, должны знать». А мы в глаза не видели таких механизмов, что наши предки придумали! Ну наконец отыскали этнографы знающего старика лет восьмидесяти, привезли, тогда уж мы взялись помогать...

Когда возвращались по тропинке к гумну с овином, к нам подошел худощавый человек средних лет в рабочей куртке защитного цвета. Это был Сергей Владимирович Вериговский, заведующий отделом Полесья, архитектор. С ним заочно познакомил меня Николаенко. Он говорил, что Вериговский работает в музее с первого дня и что, если бы не он и не его коллеги-этнографы, вряд ли их Полесье удостоили бы вниманием крупные ученые.

На мой вопрос — что же именно заинтересовало ученых — Вериговский сказал:

— Понимаете, Полесье в прошлом самый отсталый район Украины, и потому принципы, традиции древнерусской народной архитектуры и строительства, общие для восточных славян, сохранились здесь в наиболее чистом, нетронутом, что ли, виде. Впрочем, — Сергей Владимирович посмотрел на часы, — у меня есть немного времени, пойдемте, я покажу наши хаты...

На окраине села стояла хатка, рубленная из сосновых плах, прикрытая соломенной кровлей. Узкие волоковые оконца едва смотрели на мир, залитый осенним светом. Тихо заскрипела дверь. Солнечный луч упал на стену, и в глаза бросилась вырезанная на почерневшей стене цифра — 1587. Год постройки.

— Самая старая хата музея...

Взгляд быстро обегает крошечное помещение: справа от входа — закопченный зев печи (топилась по-черному, но в стене рядом отверстие для выхода дыма); за печью вдоль стены — полати, рядом с ними подвешена «ненька» — люлька; слева от входа, там, где окошки, полка с посудой — «мисник»; напротив двери — стол, лавка; в красном углу — икона, над ней рушник, «божник тканый». Жерди под потолком — «гряды», на них сушили одежду, у окошка «свиточ» — лучина, поднятая высоко над полом и прикрытая сверху трубой, уходящей в потолок...

— Нашли-то, нашли-то ее где? В глубинке, в Волынском Полесье, на хуторе Верестя села Самары...— Сергей Владимирович обрывает воспоминания. — А сейчас мы перешагнем через несколько столетий...

И Вериговский повел меня вдоль села. Показывая то на одну, то на другую хату, пояснял:

— Восемнадцатый век, девятнадцатый. Срубы, срубы, срубы. А вот черниговские хаты, левобережное Полесье, много плетеных стен и каркасных конструкций...

Мы пересекли зеленую поляну и остановились у большой усадьбы, напоминающей деревянную крепость. То был дом богатого хозяина середины прошлого века из села Соловьи, что на Волыни. Под одной соломенной кровлей прятались хата с сенями, коморой и все хозяйственные службы. Чего только не было на дворе! Маслобойка, воз, челны и рыболовные снасти, ковч — станок для валяния сукна, жернова, «соломенник» в рост человека, похожий на амфору, для хранения зерна... Но — вот удивительно! — жилая комната была почти такой же, как в самой старой хате музея: земляной пол, «мытые» стены (в курной избе стены время от времени мыли), узкие окошки... И тот же сруб, и та же планировка.

— А как удалось перевезти этот двор?

— Везли по частям тракторами. Даже «Колхида» не проходила по тем дорогам. Двор был в ужасном состоянии, искали дополнения в соседних селах. Этнографы по вопроснику — что могло быть в хате, в усадьбе? — восстанавливали интерьер... Хозяйка этой усадьбы сказала про свой замкнутый двор: «Це ж та-ка выгода!» Все под рукой, и дождей частых не надо бояться, и дети под присмотром...

Мы распрощались с Вериговским, архитектор торопился к строителям; на краю дубравы они ставили церковь XVI века и колокольню.

Я осталась в усадьбе. Все здесь располагало к неторопливому знакомству с бытом, давно ушедшим... Простая, похожая на шинель сермяга; плетеные постолы, нехитрая обувь; «близнята» — сдвоенные глиняные горшки, в которых носили еду в поле; выточенный из куска дерева «ложник», куда в отверстия вставляли деревянные ложки... Все было создано руками — сделано из дерева и глины, сплетено из соломы и лозы, выткано из льна и шерсти. Но природа, давая людям все, требовала от них постоянной, нескончаемой работы в лесу, в поле, во дворе и только зимними вечерами — в хате, при коптящей лучине свиточа. Может быть, поэтому во всех полесских избах так мала комната, где ютилась семья, так обширны хозяйственные постройки.

...Мне вспомнилась баба Ганна из полесского села Рудня. Она жила одна, дети разъехались по городам — и, казалось бы, сиди сложа руки, отдыхай, много ли надо одной? Но еще в сумраке ненаступившего дня баба Ганна выгоняла корову, задавала корм кабанчику и, прихватив корзинку, отправлялась на «глубочок» за грибами. А днем копалась в огороде; приставив лестницу к сараю, обтрясла гаком старую раскидистую грушу, таскала плетеные корзины в сарай и там перебирала плоды — на сушку, на сок, на компот. И лишь к вечеру, кончив копнить сено (что за ровненький стог у нее получался! — с «головкой» кругленькой, ладной) и подоив корову, присаживалась на бревнышко у калитки, опустив натруженные за день руки. Видно, крепко засела в этой женщине память поколений, которые только своим трудом кормились на бедной полесской земле...

Эту хозяйственную хлопотливость я заметила и в молоденькой смотрительнице музея...

Рядом с усадьбой-крепостью стояла небогатая хата XVIII века. На полянке у самых стен были разложены для просушки стебли льна. Хата сразу же показалась мне обжитой, и я с любопытством открыла дверь.

В сенях сидела русоволосая девушка, смотрительница хаты, и чесала на дергаче что-то похожее на паклю. В жилом помещении стоял старинный ткацкий станок, а с гряд свисали льняные полотнища. Мы познакомились с Таней Кравец. Не выпуская дергача из рук, она рассказывала:

— Да, я из Киева. Но меня тянет земля... Вот в День мастеров — знаете, у нас в музее бывают такие дни, когда приезжают из деревень разные мастера и работают здесь, в хатах, кто на гончарном кругу, кто на ткацком станке, — мастерица учила меня ткать... А я тогда взялась и стала сама обрабатывать лен...

Мы вышли на полянку, где сушился лен.

— У себя в подсобном хозяйстве мы сеем его. Я выбираю хорошие стебли, сушу, выбиваю семена, храню для посева. Стебли поливаю водой, чтоб лучше перегнили, а потом уж подсохли... — объясняла Таня, и эти обстоятельные слова в устах современной городской девушки казались неожиданными.

Таня взяла стебель, надломила его. Волокна повисли ниточками.

— Готов. Вот тут-то и начинается работа. Не растет сама холстина, так, кажется, говорят?

На обыкновенном письменном столе лежала груда разноцветных тканей.

— Что это? — не удержалась я, едва войдя в комнату научных сотрудников музея.

Из-за соседнего стола поднялась молодая женщина.

— Домотканые плахты, юбки, — она взяла лежащую сверху, приложила к бедрам. Теперь передо мной стояла типичная украинка: тонкобровая, с гладко зачесанными темными волосами, в «червонной», красной, праздничной плахте, с коралловыми монистами на груди...

— Светлана Алексеевна Щербань, заведующая сектором этнографии отдела Полтавщины и Слобожанщины, — улыбнулась женщина и, отложив плахту, протянула руку.

— Пятнадцать дней наша экспедиция ходила по Зеньковскому району в Полтавской области, — говорила Светлана. — И вот улов! 30 плахт, все разные...

Светлана согласилась показать мне «свое» село.

Мы шли мимо плетней, огораживающих дворы, а за плетнями качались под ветерком желтые тяжелые подсолнухи. Шли в конец села, где за колодезным журавлем начиналось поле со стогами, паслись волы, плыли облака, цепляясь за крылья ветряков...

На краю дороги, ведущей в село, стоял «гамазей» — огромный, из дубовых брусьев общинный амбар для хранения посевного зерна. Рядом размещались коморы, орудия для обработки земли и обмолота хлеба. «Хлеб всему голова», — заметила Светлана, и я поняла, что она говорит о главном занятии жителей Полтавщины и Слобожанщины, которое охватывало в прошлом земли харьковские и частично земли других соседних областей.

Остановилась Светлана Алексеевна у одной из хат, где возле плетня пестрели цветы: астры, мальвы, георгины. Все пространство двора занимали постройки — комора, поветь, клуня, саж. В деревянной коморе хозяин хранил самое ценное — хлеб, и потому она стояла на виду у хаты; в повети держали скот, в клуне молотили зерно, а в саже, маленькой клетке-домике, откармливали свиней.

Хозяйство у этого крестьянина-середняка, жившего в прошлом веке, было немалое и тоже, конечно, трудоемкое, но от него веяло достатком, жизнерадостностью и даже некоторой романтичностью. Ладная беленая хатка с красной подводкой по низу стояла на самом видном месте двора и вызывала добрые чувства.

— Это первая хата музея, — сказала Светлана. — Мы перевезли ее в 1971 году — сами ставили сруб, сами обмазывали глиной, сами клали печь.

...Хата была повернута окнами к югу. Так обычно ставили дом — где удобно хозяину, но обязательно лицом к югу, и от этого возникал у села тот живописный облик, который так радует глаз на Полтавщине и Слобожанщине. Поэтичность придавала хате и соломенная крыша с большими выносами — «стрехами». Свес крыши поддерживали деревянные колонки, образуя неширокий навес — «пиддашок». Он защищал от дождя, там сушились грозди красного перца и яблоки...

— Обратите внимание, — сказала Светлана, — кронштейн, на который опирается свес, вырезан в форме конской головы. Это конь-оберег, его можно встретить даже на самых утилитарных вещах, скажем, на полке для посуды. Помню, однажды во время экспедиции я увидала настоящий череп коня — висел у входа на пасеку, оберегал от дурного глаза... Когда эта хата была готова и солярный знак, знак солнца, засиял на деревянных ставнях, мы закопали у стен бутылку, а в бутылке бумага с фамилиями тех, кто ставил дом. Пусть знают потомки, что эта хата родилась дважды...

— А теперь заглянем внутрь, — предложила Светлана.

Я вошла за ней в прохладные сени.

Дом был поделен на две половины — сени и жилая комната, собственно хата, — потому и назывался «хата через сени». Потом здесь же, в музее, я видела жилища побольше, посложнее — из двух хат и сеней, и назывались они «хата на двi половини», видела и совсем крошечные хатки бедняков... Но независимо от достатка хозяина в каждой хате царила — именно царила! — печь и держался терпкий запах сушеных трав. Нарядные полотнища рушников сбегали со стен, и на самом видном месте, близ окна, стояла «скрыня» — семейный сундук с приданым. Свет из окон падал на чисто вымытые сосновые лавки, на полку с глиняной посудой и «пил» (полати), накрытые лижником...

— Чтобы собрать обстановку только одной хаты, — рассказывала Светлана, — надо было предпринять пять-шесть экспедиций. Помню, как «добывали» мы эту скрыню. Нет, вы только взгляните на нее! Казак играет на бандуре, а рядом его конь бьет копытом... Как много даже в красках здесь от легенды... Так вот, заприметили мы эту скрыню у одной старушки. Два дня ее уговаривали: «Отдайте, бабуня! В музее будет стоять, все любоваться будут...» — «Я с нею сжилась», — не соглашалась она. А уж когда решилась, и стали мы выносить скрыню из хаты, старушка обняла ее и заплакала, как за своей детиной...

А рушники как искали, — переключилась Светлана. — Поехала экспедиция в Опошню зимой, а люди говорят: «Идыть у соседнее село. Там есть незвычайны рушники, на каждой половине свой рисунок!» — «Как так»? Ведь обычно рисунок — дерево жизни или птицы — на двух концах рушника одинаков. Как же вешали двусторонний? Никто не знает... Пошли мы в село, — продолжала Светлана, — сильно вьюжит, такая круговина стоит — и представьте! — нашли такой рушник, да еще одна старушка объяснила, что вешали его, прикрывая один конец другим, а не вразлет, как обычно; выцветал один конец — перевешивали другим. Практичность никогда не была чужда украинскому крестьянину...

— Но и романтичность тоже, — заметила я, глядя на голубые «зеркала», нарисованные на белом фасаде печи, и на фигурные ее колонки.

— У нас бытовала такая поговорка: «Казав бы слово погане, да печь у хати», — заметила Светлана. — Печь всегда была для крестьянина святыней, главной хранительницей добра, тепла, домашнего уюта... Много обычаев связано с ней. Скажем, когда приходили с похорон, прикладывали пальцы к печи, чтоб очиститься. А невеста, уходя из дома, уносила с собой уголек. Каких только печей нет у нас на Полтавщине и Слобожанщине! И облицованные кафелями, то есть изразцами, и украшенные деревянными панелями, и росписью...

Мы вышли, наконец, со Светланой из хаты и вскоре оказались на краю села, где стояла крохотная «рудая», красно-рыжая, хатка с металлическим петушком на крыше. Двери кузни были открыты...

В горне горел огонь, и старик с гривой седых волос, подобранных ремешком, молча работал мехами. Я долго разглядывала тесную старинную кузню, привезенную с Полтавщины: наковальня, точильный станок — ручной и ножной, длинный стол, заваленный металлическими деталями, стертая кожа мехов и ярко-рыжий с черными опалинами зев горна...

Кузнец подошел к нам, протянул руку и назвался Николаем Станиславовичем Вавриневичем.

— Сам я 99-го года рождения, закоптывся малость, — пошутил Николай Станиславович, — но когда увидел объявление, что музею коваля треба, то и пишов. Я почти тридцать лет проработал кузнецом на заводе...

— А что приходится делать здесь? — спросила я.

— Да все, что в жизни людям приходилось робить, то и роблю. Оси для телег, пидковы, задвижки, завесы, стремянки — звоны подвешивать и даже кресты для церквей. Крест-то красиво в небе сияет, а выходит из черноты горна...

По дорогам, идущим от села к селу, можно бродить день, другой, третий — и все кажется: что-то не досмотрел, не заметил, не узнал. Такое архитектурно-этнографическое богатство кругом! Ведь каждая деталь со значением, со смыслом... Вот каменная плита перед порогом закарпатской хаты — считалось, чем больше плита, тем лучше хозяин. Серебрится под дождем крыша церкви, крытая гонтом: как хитро — с помощью пазов — мастера подгоняли эти дощечки друг к другу! Гроздь калины висит на дверях одной хаты с Подолья, а на другой — два початка кукурузы: значит, в первом доме девушка на выданье, а во втором — парень...

Так идешь и читаешь с помощью знающих людей «книгу» о том, как жило дореволюционное украинское село. Целый мир открывается перед тобой... И оттого, что видишь не одну-две хаты, а улицу села со всеми особенностями ее планировки, видишь дворы разных по социальному положению хозяев, оттого, что каждая усадьба не только хата, а целый комплекс со всеми постройками, со всеми деталями быта, мир этот, ушедший в прошлое, кажется реальным и достоверным. Как тот, который открыли археологи, обнаружив при строительстве Киевского метро, глубоко в земле, срубы IX—XI веков...

Л. Пешкова, наш спец. корр. | Фото А. Маслова, О. Коняева, В. Савича
Киев

Рубрика: Без рубрики
Ключевые слова: Украина, Киев
Просмотров: 8997