В полосе муссонных дождей

01 июня 1980 года, 00:00

В полосе муссонных дождей

Владимир Васильевич сидел глубоко в кресле и говорил будто сам с собой. Он вяло шевелил губами перед микрофоном селектора, но всем существом был где-то за окном: глаза его прощупывали бездонное от мороза и солнца небо. И когда на его лице появлялась улыбка, трудно было понять, что ее вызывало: или реплика невидимого собеседника, или просто сегодняшний безоблачный день за окном.

Сидя в кабинете главного инженера «Зеягэсстроя» Конько, всматриваюсь в его лицо, улавливаю знакомые привычки в движениях, в интонации разговора. Владимир Васильевич долго слушает что-то и вдруг, как и много лет назад, устало смотрит на меня... А я то и дело перевожу взгляд на большую, в четверть стены, фотографию плотины Зейской гидроэлектростанции, какой она стала сегодня, и ловлю себя на мысли, что ищу в ней приметы того времени, когда бетонные быки только поднимались и по реке шел ледоход. Ищу, где мог быть котлован, где — перемычка, разделяющая реку на две половины, пытаюсь представить склоны хребтов, эстакаду и на ней знакомые лица... Думаю о том, как со временем обостряются впечатления первых минут, первого знакомства. Сознаешь это с годами, когда груз воспоминаний становится частью тебя...

Первый раз я приехал на строительство Зейской гидроэлектростанции в 1973 году. Так же как и сегодня, сидел и ждал, когда Конько найдет и для меня минуту, так же уходили и приходили люди, а от множества непонятных разговоров разбухала и раскалывалась голова. К концу дня, когда наконец звонки прекратились и поток посетителей иссяк, и я достал блокнот, Владимир Васильевич встал, взял свой плащ, собрался покинуть кабинет. Мне ничего не оставалось, как сделать то же самое. На улице он предложил сесть в его машину, и мы поехали в сторону плотины. По дороге Конько в шутливом тоне рассказывал случаи из своей жизни, о том, как строил Братскую и как в то время он со своим однокашником хотел удрать в аспирантуру. И как, узнав об этом, главный инженер стройки, их институтский педагог выговорил им: «Ваша аспирантура началась здесь, на стройке». И они, два товарища, не выдержав его осуждающего взгляда, тут же в его присутствии порвали свои заявления...

Машина взбиралась по полке, вырубленной в теле хребта, а Владимир Васильевич говорил, что получил назначение сюда, на Зею, в шестьдесят третьем году. Тогда, в самом начале, в его распоряжении был лишь один-единственный бульдозер — техника только прибывала в Тыгду, на Амур... И вот нашелся один местный умник — предъявил строителям претензию: прошел, мол, месяц, а вы не лезете в реку. Конько, рассказывая это, горько улыбнулся...

Владимир Васильевич остановил машину над обрывом. С высоты хребта река внизу от огней и грохота была похожа на грозовое небо с яркими звездами и светящимися надрезами молний... Был ледоход.

Сквозь пучки рассеивающихся огней прожекторов проступала фантастическая картина с ползущими и плывущими облаками. Можно было лишь догадываться, что там, в левой половине перекрытой части реки, в котловане, выступает скала. А эстакада и бетонные быки в правой половине реки казались сильно уменьшенными; сооружение от прибывающей воды и льдов уходило все ниже и ниже, теряло масштаб. Островки льдов со скрежетом проталкивались в пролеты и вылетали у нижнего бьефа, и в кипении освещались изнутри, со дна реки. Гул и треск раскалывал вечерний воздух. Было такое впечатление, будто лед проверял крепость бетона: то пробовал его мощными ударами, то устраивал осаду...

— У меня одна мечта, — как-то тихо сказал Владимир Васильевич. — Увидеть ее завершенной.

Помню, меня тогда поразила в нем эта юношеская откровенность...

Ледоход шел несколько дней кряду. Зеленели и наливались ветки берез, звенели от цветения склоны хребтов — и над всем этим стояло ослепительное солнце. В мягком, напоенном влагой тающих снегов воздухе пахло свежестью, и открывалось для человека то особое удовольствие в природе, которое несет лишь запоздалая весна.

Сразу же за плотиной кружились гористые берега, и, глядя, как Зея неслась между их отвесными и крутыми лбищами, трудно было представить себе, что вскоре над этими серебрящимися на солнце куполами сопок поползут низкие свинцовые облака, задуют холодные северо-восточные ветры с Тихого океана и пойдут долгие муссонные дожди. В верховьях дождевые воды сбегут, вольются в бурные притоки Зеи. И тогда река, миновав границу между горной и пойменной частями, вырвется из стиснувших ее скал, широко покатит свои воды в низовья, а там выйдет из берегов — затопит деревни и села, их заливные плодородные земли...

В ту пору люди на стройке много говорили о наводнениях. Мне приходилось слышать и такое суждение: будто если бы между хребтами Тукурингра и Соктаханом, там, на створе, где кончается гористая часть Зеи, была бы построена даже не мощная гидростанция, а просто регулирующая паводковые воды плотина, она бы все равно себя оправдала. Слишком уж часты и разрушительны были наводнения на Зее...

Но пока в сезон муссонных дождей строители сами не раз спасали свои объекты: сыпали породу на земляные перемычки, возводили дамбы... Хорошо, дома многих из них были защищены высотой — они жили в новом современном поселке, выросшем на отрогах хребта. Но одноэтажному деревянному городу Зее приходилось худо, люди перебирались на крыши, у домов держали лодки. Не раз приходилось строителям идти на помощь населению...

Спустя два года, осенью, гидростроители уже готовили к пуску первый агрегат. И хотя плотине еще было далеко до своей проектной высоты, река, уже встречая на пути преграду, переливалась постепенно в море.

Помню, на плотине, в каком-то лабиринте, столкнулся лицом к лицу с Конько. Обрадовался ему. А Владимир Васильевич удивленно оглядел меня:

— Чего здесь делаешь? Пошел бы на природу...

Он подозвал гидромонтажника Ломакина, с которым я уже был знаком по прошлому приезду, и попросил его показать мне водохранилище.

Вообще меня поначалу часто смущала в голосе Владимира Васильевича едва уловимая ирония. Но позже, узнав его ближе, углядел в этой его своеобразной манере говорить со мной дружеское расположение...

Миновав створ плотины, мы с Виктором Ломакиным оказались там, где еще недавно возвышался посреди реки островок с буйной растительностью. Теперь островка не стало. Кругом установилась синяя ровная гладь воды, и взгляд угадывал в ней большую глубину. И горы в воде, и берега высокие — они далеко не отодвинулись: просто в лагунах и распадах между сопками образовались заливы и бухточки, которые по мере прихода воды растекались все дальше и шире.

Мы спустились вниз, к воде. Сверху падали желтые листья, ложились на воду, покачивались у черных просмоленных стволов, на которых были прибиты водомерные рейки...

Думается, именно с этого времени разговоры о наводнениях стали все реже и реже. А потом и вовсе прекратились. О них я не слышал и тогда, когда позже летом добирался в Зейск по водохранилищу, не вспоминал и проезжая через Зею на Бурею...

И вот наконец я приехал на Зею в сильные морозы.

Так уж сложилось, что, когда бы я ни появлялся здесь, сначала заходил в управление «Зеягэсстроя», а оттуда уже ноги несли меня к плотине. Так было и на этот раз.

В искрящееся морозное утро я шел по берегу белой реки и, глядя на крепкие заборы и аккуратно срубленные дома с окнами, смотрящими на реку, удивлялся хрусту под ногами; вспоминал разговоры местных жителей о других зимах: сухих, со злыми ветрами... Шел и рассуждал о том, что люди, живущие здесь, больше не глядят на реку с опаской, а снежную зиму тоже относят к доброму влиянию Зейского моря...

Так текли мысли, пока за поворотом реки не увидел серую глыбу плотины. Она между двумя хребтами напоминала гигантский замок. Склоны хребтов были выветрены, а покрытые инеем низкорослые ровные деревья казались стеклянными, и от этого небо над ними — пронзительно чистым, как грустное воспоминание.

Плотина вблизи будто дышала. Прислушавшись, я понял: где-то в глубине гудят трансформаторы. Но трудно было привыкнуть к общей, до сих пор неизвестной здесь тишине там, где обычно стоял многоголосый шум — от техники и от людей. А сейчас лишь на расстоянии покажется человек и вскоре исчезнет. Прежде, стоило только появиться на эстакаде, встречал то одного, то другого знакомого, от них узнавал что-то о третьих, и так по цепочке, смотришь, всех обошел...

Разглядывая плотину, я думал, что все недоделки на ее теле — и водосливы, и темнеющие дыры — «карманы», облицовочные работы — все это относится к хозяйству Геннадия Хамчука.

Основательно продрогнув на морозе, я выбрал из нескольких выстроившихся в ряд прорабских будок одну. И не ошибся. Не поднимая головы от бумаг, Хамчук спросил:

— Чего надо?

Но, увидев меня, как и всегда, прежде чем протянуть руку, долго и хорошо улыбнулся.

— Где люди? — С ходу в шутку я обрушился на него. — Как будто стройка остановилась...

— Все идет к концу... — смущенно ответил он. — Одни уехали на Бурею, другие рассосались по лабиринтам плотины, а кто-то вовсе уехал... Помнишь Лапина, машинный зал готовил перед пуском? Уехал на Богучаны.

Я знал этого тихого и основательного в делах парня. Много с ним походил здесь... Мне почему-то вдруг стало грустно за него. Грустно потому, что именно он не подождал завершения плотины. Ведь немало отдал сил этой стройке, думал я.

— А Ломакин где?

— Здесь. И Ипатов на месте. Его люди теперь тянут ЛЭП на Зейск...

— А ты когда на Бурею?

Вопрос мой, видимо, оказался неожиданным.

— На Бурею... Если туда, то не скоро. Некуда там пока класть бетон, — говорил он так, словно прикидывал все «за» и «против» отъезда на талаканский створ. — Ведь мое дело, оно так... Дали бетон, есть куда — кладу. А у них даже не готов техпроект на строительство. Да и здесь для меня дела еще хватит.

Я слушал Геннадия, его рассуждения о бетоне и вспоминал ситуацию, в какой я познакомился с ним. Помню, привезли бетон, вывалили в бадью, и кран перенес ее на блок. Смотрю — рядом со мной стоит человек в спецовке и тоже наблюдает. А над квадратом блока, с вибратором в руке — паренек, пытается уплотнять бетон и сам тонет. Начинает вроде вытаскивать вибратор, продолжает дальше тонуть. Никак не может правильно вести себя, казалось, не он таскает вибратор, а вибратор его. В один миг он даже сапог оставил, в жиже раствора. Смотрю на других ребят, у них все в порядке: постоянно пританцовывают вокруг вибратора, а паренек раз отступил, где тонул, и снова ступает на старое место... Вижу, человек, стоящий рядом со мной, наблюдает эту сцену и улыбается.

— Чего не поможете, — спрашиваю, — не подскажете?

— Ничего, научится, — говорит он мне в ответ, а сам не отрывает взгляда от парня. — Аккурат, как я начинал на Красноярской...

Так мы и познакомились с Хамчуком.

Сколько знаю его, всегда был начальником участка на основных сооружениях. И если я хотел встретиться с ним, приходил прямо на эстакаду и сразу находил. Как сейчас.

— А если не на Бурею, то куда? — спрашиваю его.

— Предлагали на Украину, на Чернобыль, там строится атомная электростанция. Не согласился. Я сибиряк, не смогу. Тесно мне будет в тамошней природе...

В этот день на плотине встретился еще с одним знакомым, Георгием Аркадьевичем Ипатовым. Пожалуй, он был первым человеком на стройке, с которым я познакомился сразу и кто с терпеливостью школьного учителя наглядно разъяснял мне азы гидротехники. Показывая на разрытые берега и котлованы, говорил, что к чему: почему сначала перекрыли правую половину реки, а затем левую, как пропускается вода и лед через гребенку строящейся плотины; водил по бетонным галереям, по немыслимым трапам к самой нижней отметке, к ложу реки... Объяснял, что собой представляет столь загадочный «зуб плотины», и многое такое, от чего кружилась голова, во рту появлялась сухость. Теперь же, как только я зашел в его кабинет, после короткого приветствия сразу же он повел меня в машинный зал, над входом которого сияла дощечка: «Зейская ГЭС имени 60-летия комсомола». Нетрудно было сообразить, что сюда пришли эксплуатационники со своей дирекцией и своими порядками, в чем я тут же убедился, как только оказался на контрольно-пропускном пункте.

Пять красных куполов в еще не отделанном зале в одном ряду. Мерно сопели агрегаты, крутились валы генераторов. Место шестого и последнего агрегата пустовало, и единственное замечание Георгия Аркадьевича касалось его:

— У нас все под шестой агрегат готово. Только завезти и поставить... В Ленинграде стараются с экспортными поставками, а мы ждем своей очереди с агрегатом...

Вскоре, выйдя на морозный воздух, Ипатов показал мне на опоры, уходящие от открытого распределительного участка в глубь хребтов.

— Прости, — сказал он, — тороплюсь, надо съездить к ребятам на девяносто пятый километр трассы... Тянем ЛЭП на Зейск.

Двери распахнулись, и шумно вошли три человека. Они столпились было у входа, но Конько, выключив селектор, попросил их рассаживаться. В дверях показалась и женщина; увидев, что у главного инженера много народу, она повернулась к выходу.

— Анна Ивановна, куда вы? Все ждут вас.

Казалось, женщина была удивлена этим сообщением. Она устроилась в стороне и, усевшись, скинула шубу на спинку стула.

Владимир Васильевич оглядел всех присутствующих:

— Ночью из Благовещенска мне звонил Щупляков. Он и постройком прибыли туда на городскую профсоюзную конференцию. Так вот, позвонил и сказал, что не успел устроиться в гостинице, как ему сообщили: ночью на Талакане сгорела столовая. Вагончики вспыхнули изнутри от проводов... Я велел им немедленно вернуться на Бурею и позвонить мне. — Владимир Васильевич посмотрел на часы. — Анна Ивановна, подумайте, что мы можем оборудовать под столовую... Кстати, где вагончики, которые мы взяли у начальника Северной сети?

— Один на хоздворе, — сказал кто-то из мужчин, — а вот где второй?..

— Значит, оба надо немедленно оборудовать и вывезти в Тыгду. — Конько потянулся к телефону. — Я позвоню, попрошу железнодорожников сделать зеленую улицу. Алло... Девушка, соедините меня с Щупляковым... Он должен быть уже там, — говорил Конько.

Люди, почувствовав, что Конько уже переключился на другую плоскость, на других людей, поторопились покинуть кабинет главного инженера.

Кто такой Щупляков, я не знал.

На талаканском створе я был в тот год, когда на Зейской гидроэлектростанции два агрегата уже давали ток, готовился к пуску следующий. Как раз в это время и объявили о строительстве ГЭС на соседней реке, на Бурее. Из Зеи на Талакан через Амур пошли баржи и суда с техникой, с оборудованием. Приехал на Бурею и первый десяток строителей «Зеягэсстроя». Они начали расчищать ниже створа площадку под временный поселок. А чуть выше, у самого прижима, в глухомани, уже который год жили и работали изыскатели. Определив и выбрав створ будущей плотины, они начали пробивать нити дорог, подходы к промплощадкам... Одним словом, прежде чем «лезть в воду», и строители и изыскатели создавали «фундамент» для тех; кто будет возводить плотину. И теперь, сидя в кабинете Конько, я пытался представить пятачок над рекой, окруженный могучим лесом, дома временного поселка... И напрасно хотел я разобраться во всем до конца. Напрасно, потому что самое простое дело могло показаться непостижимым, а сложное, скрывающее за собой невероятную инженерную мысль, — пустячком... Все разговоры о последнем, шестом агрегате, грузах на Бурею, температурах наружного воздуха, запретах и режимах, телеграммах, сроках и, наконец, заботы о сгоревшей столовой — все говорило о том, что центр тяжести строительства постепенно отсюда, с Зеи, перемещался на Талакан, на Бурею...

— А кто такой Щупляков? — спросил я у Конько.

— Владимир Владимирович Щупляков, заместитель начальника строительства по Бурейской ГЭС, — ответил Конько, откинулся устало на спинку кресла, улыбнулся и, как бы отвлекаясь от забот, спросил:

— Хамчука видел?

— Видел.

— Хорошо, что видел. — Владимир Васильевич покрутился с креслом из стороны в сторону, встал и заходил по кабинету. — А Ломакина?.. — спросил он рассеянно. — Когда пустили мы первый агрегат, помнишь?

— В ноябре семьдесят пятого.

— А сколько с тех пор энергии дали, тоже знаешь?

Этого я не знал.

— На сегодняшний день восемь миллиардов киловатт-часов. Восемь миллиардов. Понимаешь?..

Я напомнил Владимиру Васильевичу, как, когда приехал на Зею в первый раз, он попросил меня пойти в соседнюю деревню, отыскать там остатки маленькой деревянной гидроэлектростанции. Ее построили на речушке Гулик в пятьдесят втором. Поехали мы туда с гидромонтажником Виктором Ломакиным. Долго плутали и все же нашли. У самой сопки. Деревянное сооружение было засыпано камнями и завалено бревнами. Но Виктор быстро соображал, что к чему, находил на траве, в тальниках детали и узлы. И, ловко двигаясь по невысокому ряжевому срубу, глазами прощупывал дно речки, где виднелась плита, выложенная из бревен. Ломакин то разглядывал и трогал вороток с коваными, как у колодца, заржавевшими кольцами, то какую-нибудь трубу или бревно, и все восторгался: «Ай да плотники! Ряж рубили рядом, лошади были...»

Нашли мы тогда в деревне и одного из плотников, старика Худякова. Он говорил нам, что сами и электриками были, и механиками, и строителями; говорил, как тянули ЛЭП, сколько получали энергии...

Узнав, что мы разыскали деревянную ГЭС, Владимир Васильевич попросил Виктора рассказать о ней поподробнее, а потом взял бумагу и карандаш — начал вычисления: «Говорите, за десять лет она дала полтора миллиона киловатт-часов? — И подытожил свои расчеты: — Эту энергию при средней работе Зейская гидроэлектростанция даст... ну за два неполных часа...»

Конько, сев за письменный стол, долго смотрел в окно, он даже не прореагировал на телефонный звонок, подождал и, когда кабинет снова погрузился в тишину, повернулся ко мне:

— Ну что ж, — сказал он. — Мы видим и воспринимаем настоящее в сравнении с пусть не очень далеким, но все-таки прошлым... И от того это настоящее острее и емче.

— А как дожди? — желая отвлечь его, спросил я.

— Идут... — И после некоторого молчания добавил: — Но странно, оказывается, можно полюбить и муссонные дожди...

Кажется, Владимир Васильевич уже думал о чем-то другом. Я встал. Закрывая за собой дверь, услышал:

— Диспетчер? Конько говорит. Узнайте, пожалуйста, должны были отправить на Бурею катерпиллеры...

Фото А.Лехмуса, А.Рогова

Просмотров: 5532