Мой народ камба

01 мая 1980 года, 00:00

Мой народ камба

У деда в хижине

Мои детство и юность прошли деревне Тулиа. Впрочем, Тулиа можно назвать культурным, торговым и административным центром района Мутонгуни. Два раза в неделю сюда съезжаются люди сбывать свои продукты на базаре. Здесь же находятся школы, магазины.

Тулиа расположена на плоскогорье у подножия холмов Китуи. Живет там народ камба — земледельцы и охотники. Места эти засушливые, но мои соплеменники — усердные крестьяне. Неумелый и ленивый земледелец в Камбаленде просто бы не выжил.

Родился я в одной деревушке возле Тулиа. В то время в наших краях не было родильных домов. А если были, старейшина семьи не согласился бы, чтобы мою маму туда повезли. С первых же дней за мной ухаживала мама, и только она. Отец был на заработках в Найроби. Матери было тяжело, а что оставалось делать? У отца были три сестры и два младших брата, а все равно маме приходилось ходить за дровами и водой, когда мне была всего недель от роду. Через несколько месяцев она стала носить меня на спине, когда нужно было работать, молоть просо, мотыжить поле, готовить еду на всю семью. Молодая жена должна доказать свое трудолюбие. Иногда ей помогала молодая жена одного из многочисленных двоюродных братьев отца. Но той хватало и своих забот.

Однако стоило мне заболеть, как за дело брался дед. Сидя на трехногом табурете посреди хижины, окруженный всей семьей, дед перечислял всех наших покойных предков по старшинству, обещая принести им в жертву быка. При этом он лил на землю воду. Затем, устремив взор в одну точку, перечислял имена покойных врагов рода. Они-то чаще всего и насылали болезни. Дед умолял их оставить больного в покое. Потом брал в рот последние капли воды и брызгал мне на грудь. Этого я особенно боялся и, закрыв глаза, цеплялся за маму.

Потом мама поила меня отваром целебных трав.

Иногда по вечерам в нашу с мамой хижину приходила ее подруга. У нее муж тоже был на заработках у белых поселенцев. Мужчины-камба тогда чаще всего нанимались на плантации в Кабете, Кинагоп, Найроби и другие места.

Судача о том о сем, они изъяснялись намеками, пословицами, чтобы я ничего не понял. Негоже мальчику разбираться в таких делах ибо все женское считалось неполноценным для нас, будущих хранителей семьи. Воспитывали сыновей исключительно мужчины. И в отсутствие отца любая мать старалась привить сыну мужественность. Главным предметом обучения была история рода. Первое слово, которое узнавали мальчики, было «папа». А чуть погодя его учили говорить: «я сын того-то, мой отец сын того-то, сына того-то, сына...» Так дети зазубривали до двадцатого поколения, а то и дальше. Для пятилетнего мальчика считалось позорным не знать свою генеалогию. В невоспитанности сына люди винили мать, и ни одна мать-камба этого бы не допустила.

С пяти лет мальчика воспитывал дедушка вместе со старшими братьями и младшими дядьями. По вечерам у очага собирались все мужчины рода —- от мала до велика. Обсуждали проблемы, до которых женщинам не должно быть дела.

Отец редко приезжал домой. Ему очень нужны были деньги, чтобы заплатить налоги. Да еще отец должен был заработать на покупку своего скота. Мой дедушка был состоятельным человеком — у него насчитывалось больше двухсот коров. Моя бабушка — самая младшая жена деда, а большую часть скота привели в приданое старшие жены, и дети бабушки не могли трогать его. Потому мой отец должен был приобрести скот сам, сам и с тестем расплачивался.

Отец привозил домой конфеты, печенье, фрукты, странные европейские кушанья. Когда я подрос, получал книжки с картинками. Я, конечно, обожал эти книжки, но дед был недоволен: он опасался, что меня пошлют в школу. Школа — это чужое, считал дед. Мужчине-камба все это ни к чему.

И в шесть лет я начал пасти дедово стадо.

Меня хотят женить

Мне исполнилось девять лет, когда дед захотел сосватать за меня семнадцатилетнюю дочку своего близкого друга.

Чтобы увеличить благосостояние семьи, взрослую девушку порой выдавали замуж за мальчишку. Жениха с невестой даже не спрашивали...

Взрослая жена обязана была уважать его и во всем повиноваться. А следил за ней кто-нибудь из старших братьев ребенка-мужа. Мальчик привыкал к супруге, но когда вырастал, брал другую жену, свою ровесницу. В большинстве семей мужчины были многоженцами. Получалось даже выгодно: чем больше людей, тем больше земли можно обработать. Но сколько же судеб было разбито...

Осенним вечером мы сидели вдвоем с дедом у очага. Пришел отец. Постлав белый платок на обрубок дерева, уселся поудобнее и спросил меня, как дела на пастбище. Я ответил, что все в порядке, и встал, чтобы пойти спать. Но дедушка велел мне остаться. Они молча сидели друг против друга, а я между ними.

Дедушка откашлялся, как всегда делал, когда хотел начать важный разговор. Потом объявил, что договорился с отцом моей будущей жены, неким Э-з-Кико. Поутру они с отцом пойдут к этому почтенному человеку. Их будут ждать.

Дед закурил трубку, которую все это время набивал. Он долго втягивал дым, медленно выпускал его и ждал. Дед сидел с важным видом, на одно плечо накинуто было легкое одеяло, и второе плечо — голое — мерзло. Дед слегка ежился. Он не привык, чтобы ему возражали.

Когда дедушка объявил свою волю, отец долго сидел неподвижно и смотрел в одну точку.

Услышав дедушкино решение, я чуть не расхохотался, но опомнился: в присутствии отца я не смел вымолвить ни слова. Уставившись взглядом в очаг, я так и просидел часа полтора. Все вокруг уже давно спали, и тишину прерывали лишь вздохи коров в загоне за тоненькой стенкой.

Мне было странно, что дед, которого до сих пор я знал как самого строгого, самого решительного человека на свете, молчал тоже. Ведь его слово всегда было законом.

Отец, просидев в молчании больше часа, наконец невозмутимо ответил, что Тьека (так меня звали в детстве) пойдет в будущем году в школу. Хватит того, что его, отца, лишили возможности учиться, пусть сын будет образованным! Отец замолчал. Мы посидели еще несколько минут и пошли спать.

Не могу передать, что я чувствовал в эту ночь. Сон не шел. А вдруг меня и вправду женят? Девушка, которую дед мне прочил, в последнее время к нам зачастила. До сих пор я не понимал — почему?

Потом мне надоело думать о женитьбе, и я стал мечтать об учебе, о пугаче, который обещал привезти отец... Разбудили меня уже поздно. И я побежал пасти скот.

Не надо думать, что дедушка желал мне зла. Просто все, что не увязывалось с традициями камба, вызывало в нем противоречие. Раньше, рассказывал он, когда мужчины были настоящими мужчинами, кто бы мог представить, что слова старейшины подвергнут сомнению!

Но времена изменились. Мой отец еще молодым ушел из дому на плантации англичан поселенцев, побывал в больших городах — Найроби, Момбасе, Кисуму. Со своим «мастером»-хозяином он ездил и в Уганду, и в Танганьику, и на Занзибар.

Иной раз он не появлялся дома годами. Когда же он собирался остаться в деревне надолго, то приезжал в сентябре, до начала зимних ливней, чтобы помочь маме и бабушке подготовить поля для посева. Но домой его тянуло еще и другое: танцы! Отец был народным певцом. У нас это означает человека, который не только сочиняет песни, но продумывает и способ их исполнения с танцем. А камба на танцах учатся всему, что пригодится в жизни. Наши песни столь поэтичны, что их можно сравнить с европейской классической поэзией, только их не пишут, а поют.

Две науки

Народные песни и танцы камба долго заменяли народу школы, потому что в них учили молодежь почитать традиции и обычаи, они же помогали сохранять деревенскую общину. Только благодаря крепкой общине могли выжить люди в нашем неплодородном, засушливом крае. Дед говорил, что в его времена все делалось сообща — от обработки земли до уборки урожая, и люди были ближе друг к другу: среди камба все были равны. Но, конечно, не отец с сыном, старший с младшим, мужчина с женщиной. Куда бы ни пошел человек, его принимали как своего.

Когда колониальные власти поняли, что причины монолитности нашего миролюбивого народа в традиционном воспитании, миссионеры начали проповедовать, что ежевечерние танцы и народные песни — дело греховное. В нашем крае большинство школ принадлежало миссионерам. Дедушка давно познакомился с европейцами, когда попал в Найроби и Момбасу, и никогда им не доверял. Да и все старики того времени никогда не верили белым. И когда власти стали требовать в школу детей из каждой семьи, отцы посылали в школу самых непослушных сыновей. Или даже нанимали ребенка из бедной семьи.

Недоверие наших стариков было небеспричинно. Издавна было общеизвестно, что люди со светлой кожей собирают обманом молодых людей, чтобы продать их в рабство.

Но когда я родился, времена переменились, и в нашей деревне уже было несколько человек с начальным образованием. Родители даже старались посылать мальчиков в школу, но только чтобы научиться читать и писать. И не больше.

Дедушка старался воспитать меня настоящим камба, учил обычаям, показывал, как делать лук и стрелы, метко стрелять. Он рассказывал о прошлом, о засухах, о голоде, когда наши люди ходили приобретать пропитание у кикуйю и меру, о страшных битвах с масаями. Камба — миролюбивый и гостеприимный народ, но, когда нападали враги, они искусно и смело защищались.

Так я рос под строгим надзором дедушки, зная, что для меня табу, а что можно делать. Я многому мог научиться у него. Дед собственными глазами видел появление европейцев в наших краях. Он работал носильщиком, строил железную дорогу из Момбасы в Уганду. После окончания строительства железной дороги рабочих пытались оставить дробить камни молотками. Дед с другими односельчанами убежали. Они шли пешком из города Гильчиль в Китуи, без оружия, через края, заселенные воинственными племенами.

Они шли только ночью, а днем прятались в кустарниках. Кончилась еда. Иногда им давали мясо европейцы охотники, иногда делились едой «баньяне» — азиаты, которые работали инженерами на строительстве железной дороги. Как-то «баньяне» дали им такую наперченную еду, что трудно было, в рот взять, но с голоду чего не съешь.

Когда они месяц спустя добрались до Найроби, были полумертвы от голода и усталости.

Вот таков был мой первый учитель: веселый, умный и строгий.

Должен добавить, что деду давно уже больше ста лет, но он здоров, правда, в последнее время стал плохо видеть.

Школа

В школу меня не принимали до девяти лет: я был слишком маленьким для своего возраста. Еще до школы я умел читать и писать, отец научил. Учился хорошо. Родители не заставляли меня, но отцу нравилось, что я подробно пишу ему об успехах в школе и по окончании семестра посылаю подробное сообщение об экзаменах. Когда отец приезжал домой, он рассказывал о жизни в городах.

«Для человека без образования нет будущего. И не только в городе, — говорил он. — Образованные кенийцы уже работают вместе с «вазунгу» — белыми». Для меня, деревенского мальчика, ни разу в жизни еще не видевшего «вазунгу», все это было очень любопытно.

Рассказывал отец и о другом: о труде рабочих на плантациях, о жизни боя — домашнего слуги. Боев осыпали побоями за малейшее пятнышко, били за любую мелочь. И за каждый полученный удар они должны были сказать «азантэ, бвана» — «спасибо, мой хозяин». Но вообще об этом он рассказывать не любил, разве для того, чтобы я знал, что такое жизнь.

На традиционных танцах камба я почти не бывал, но вовсе не потому, что учащимся запрещали туда ходить. Просто действительно невозможно было одновременно учиться и ходить на танцы. Как-то во время каникул, после окончания четвертого класса, мои однолетки пришли к нам часов в шесть и уговорили меня пойти с ними на танцы. Ну и я тайком, чтобы мама не заметила, пошел с ними. Там было интересно, и я не заметил, как пролетело время. Отец в это время находился в Найроби, поэтому я мог ничего не опасаться. Часов в одиннадцать мы пошли домой, смеялись, пели. Подходя к нашей хижине, я увидел, что лампочка еще горит. Удивительного в этом ничего не было: мама обычно не ложилась спать, пока я не пришел. Подошел к нашей хижине, весело попрощался с друзьями. Вошел в хижину и окаменел. Около двери сидел отец. Он сидел так близко, что мог поймать меня рукой. Я выдавил из себя едва слышно: «Здравствуйте, отец!» И этим нарушил обычаи камба: здороваются старшие, младшие только отвечают. Вместо ответа отец велел мне пройти и садиться. Мама молча дала мне поесть, но аппетита у меня не было.

Отец посмотрел на меня и спокойным голосом сказал: «Запомни, Тьека, нельзя одновременно и свистеть и сморкаться». Больше он мне ничего не сказал и ни о чем не спрашивал. А пословица эта была мне знакома. Я понял, что он хотел этим сказать.

На танцы с тех пор я не ходил, а на учебу в школе налег еще больше. Но все же основу моего отношения к жизни заложил дедушка. Сейчас я ясно вижу эту связь.

Это отношение к труду, отношение к жизни своего народа и отношение к самим людям как единое и нерушимое целое. Конечно, многие из традиций камба неприемлемы для современного человека, но в свое время они были абсолютно необходимы для жизни племени. Перемены, конечно же, были нужны, но стоило все же сохранить все полезное в культуре нашего народа. Увы, ничего теперь не осталось. Многие получившие образование мои соплеменники теперь стараются восстановить нашу прежнюю культуру, но ничего у них не получается. Для нас это потеряно бесследно. Пришли «вазунгу» и сказали, что все, что у нас было, — все плохое. Мы все бросили, а теперь?..

Друзья из разных мест

Я даже не помню, как пролетели восемь лет в начальной школе. Конечно, были и трудности, но к учебе они отношения не имели. В семье стало туго с деньгами. К этому времени у отца было уже три жены, а кормилец — он один. Я помогал как мог на поле во время дождливого сезона, вставал утром часов в пять, работал в поле до семи и, завтракая на ходу, бежал к восьми в школу.

С поры моего отрочества я начал думать о судьбе нашего края и своего народа. Идя из школы домой, мы встречали по дороге возвращающихся с полей людей, покрытых грязью. Они весело разговаривали и смеялись, словно бы не устали. А когда нас возили на экскурсии в другие области страны, я видел иную картину: большие кофейные, чайные, кукурузные, сизальные фермы, землю, обработанную тракторами и хорошо орошенную. Здесь жили люди народа кикуйю, среди которых много образованных. Освоить современную технику им гораздо легче, чем нам, камба.

Я много думал о том, что нашему народу необходимо элементарное образование. Об этом мы часто говорили в школе. Но после окончания восьмого класса большинство ребят уехали в города. В деревне никто из молодежи не остался, там живут только взрослые, в основном женщины да маленькие ребятишки.

После восьмого класса я выдержал конкурсные экзамены и перешел в среднюю школу. Четыре года прожил в интернате. Там мы, ребята-камба, встретились впервые с ребятами разных народностей нашей республики: меру, эмбу, кикуйю, луо. Большинство, впрочем, было камба, так как школа находилась в Камба ленде.

У меня впервые появилась здесь возможность расширить свой кругозор. Удивительно, как быстро мы подружились, все ребята нашего класса! Мы словно жили в одной семье и стали братьями, все равно, кто из какого племени! Нас сближали кружки, дискуссии, спортивные игры.

Бывали у нас и встречи с ученицами женского интерната. Тут назначалась генеральная уборка, мы чистили и аккуратно гладили свои шорты цвета хаки и голубовато-белые рубашки — школьную форму, повязывали форменные галстуки и до глянца начищали обувь.

С благодарностью я вспоминаю наших учителей: среди них были и кенийцы, и «вазунгу» — белые. (Иногда я даже сомневался: те ли это «вазунгу», о жестокости которых я столько слышал от деда?) Здесь я понял: среди белых, как и среди чернокожих, есть разные люди. У меня исчезло недоверие к человеку только потому, что у него другой цвет кожи. Мои племенные патриотические чувства потихоньку стали перерастать в кенийский патриотизм. После школы у меня появились друзья не только из разных краев Камбаленда, но и из других народностей и племен Кении. Но разве от этого я стал хуже относиться к своему народу? Дед хотел воспитать меня хорошим камба, но он не видел дальше своего племени...

После средней школы меня приняли в колледж: опять экзамены, и очень трудные, кстати. Надо было набрать высокий балл или быть «чьим-то» сыном. Я был «ничьим» сыном, но все-таки попал.

Колледж находился в округе Киамбу, сердце земли кикуйю.

Здесь мне пришлось столкнуться с иным народом, нежели улыбающиеся люди в родной Киту и. Кикуйю, как я убедился, народ добрый, но замкнутый и глядящий на чужого недоверчиво. Долгое время не мог сойтись с ними, зато, когда это произошло, нашел среди кикуйю верных друзей.

Безработный

Надо сказать, что в колледже я изучал химию, физику и математику и хотел поступить в университет в Найроби на инженерный факультет. Мечтал стать инженером-строителем. Но мечты остались мечтами. В университет я не попал.

Неожиданные повороты судьбы всегда требуют твердого характера. Характер у меня был, но все же такого поворота я не ожидал. Тем более этого не ожидали родители, особенно отец.

Многие обстоятельства послужили тому причиной: мало мест, отсутствие связей. Последнее стало мне ясно только через восемь мучительных месяцев, которые я провел в поисках работы.

Да, это было больно. Через восемь месяцев после окончания колледжа я должен был покориться судьбе, хотя, казалось бы, после моего колледжа легко найти работу, но чего-то мне все время не хватало. Долгое время я не понимал, чего именно, а когда наконец-то понял, семье было не до меня. Отец разорился до нищеты, оплачивая мое образование. Сесть к нему на шею снова я не мог и, к сожалению, почти потерял надежду найти работу.

Чтобы убить время, я каждый день сидел в библиотеках столицы, читал наши и иностранные журналы и газеты. Купить газету был не в состоянии. Может быть, и к лучшему...

Этот отрезок моей жизни научил меня тому, чему бы я не научился ни в одном учебном заведении. Я размышлял обо всем, о чем читал. Времени, к сожалению, на это хватало. Размышлял, переворачивая каждую страницу своей короткой жизни, и многое понял.

Мне становилось ясно, что привело к моему краху. Не я подвел родителей и весь род, а обстоятельства привели меня к этому.

...Через восемь месяцев меня приняли на работу — лаборантом на кафедре геологии в Найробийском университете. Эта было спасением, потому что я был на грани отчаяния...

Я еду в Москву

Я проработал десять месяцев, когда появилась возможность поехать учиться в Советский Союз. Я бросил все и снова набросился на учебу. Правда, решиться на это было нелегко. Как воспримут родители? Но они приняли весть радостно и дали свое согласие. Труднее всего, однако, решиться самому. О Советском Союзе я знал довольно много из печати, хотя писали там по-разному. Главное, я знал кое-что об Университете дружбы народов имени Патриса Лумумбы, куда меня приглашали учиться. Заявление я написал не колеблясь. Сомнения вновь стали одолевать меня, когда пришло извещение, что я принят. Мне бы поговорить хоть с кем-нибудь, кто учился в Москве! Но тогда мне не удалось никого встретить. Однако бросать такой золотой шанс было грешно. И я окончательно решил: ехать.

Теперь-то я знаю, что принял правильное решение. Шесть лет, что я проучился в университете, пролетели точно шесть месяцев.

Когда я прилетел в Москву 22 июня 1973 года, не знал по-русски ни слова. Так тяжело было начинать все сначала, зубрить, как малыш, азбуку!

«А, б, в... ж... ы...» — особенно последние два звука доставляли мне неприятности. И другим студентам тоже. Но мы так хотели научиться говорить по-русски! Мы брали на урок маленькие зеркальца и смотрели, как поворачивается язык, когда мы произносим «ы» и «ж». Незаметно все мало-помалу стало получаться. За четыре месяца мы справились с этой трудностью. Мы были необычайно горды. Знать бы нам, что нас ждут еще падежи!

В июле 1973 года в Москве было довольно жарко, почти как в Найроби в ту же пору года, и я подумал, что слухи о русском морозе сильно преувеличены. Поразило меня в Москве другое: чистые улицы, зелень и простор.

Главное чудо ждало меня зимой. Я вырос у экватора и не знал, что такое снег; правда, видел его раз на вершине горы Кения, но только издали. Как я ждал первого снега! Однажды утром, часов в шесть, меня разбудил сосед по комнате: «Взгляни-ка в окно!» Я понял только слово «окно». За ним светилось что-то яркое, белое. Пришел долгожданный снег! Какая красота! Все вокруг стало белым. Не помню, сколько я простоял у окна, но в тот день я чуть не опоздал на урок. Все товарищи были оживлены и целый день только и выспрашивали преподавателя о снеге.

...Семь раз с тех пор выпал и стаял снег. Инженер-геолог, я готовлюсь проститься с Москвой, чтобы начать работу в засушливых степях родного Камбаленда. Может быть, я буду работать в другом месте Кении — все равно это моя родина.

Но... «Как не любить родной Москвы?» Это слова Баратынского, и я, первый, наверное, камба, прочитавший этого поэта, буду их повторять часто.

Очень часто.

Джастэс Туви, геолог, выпускник Университета дружбы народов имени П. Лумумбы

Просмотров: 6315