Аэростат ищет облака

01 мая 1980 года, 00:00

Пелена серых, низко летящих облаков затянула небо. Дождь то неспешно моросил, то, как в летнюю грозу, принимался хлестать косыми струями.

Занепогодило, по всей вероятности, надолго. Во всяком случае, ясно было, что не на один день. Но Владислав Евгеньевич Минервин, заведующий экспериментальной лабораторией ЦАО (ЦАО — Центральная аэрологическая обсерватория. В мае 1980 года исполняется 40 лет ее существования), стоя в дверях вагончика, доверху напичканного всевозможными приборами, с тоской поглядывал на небеса и, качая головой, приговаривал: «Экая погодка пропадает».

— Ветер, говорит, на высоте, — простуженным голосом жаловался он мне на молодого синоптика Люду. — Да разве это ветер! Уж если в такой ветер не летать, то когда же работать? Нет, мало она, видно, с диспетчерами ругалась, хотя и говорит, что работала раньше в аэропортах Сибири. Нам ведь именно такая погода нужна. При ясном небе, — он ткнул пальцем вверх, — нечего там делать...

Минервин известен как ученый, проводивший особо сложные эксперименты по изучению атмосферы. За свою долгую жизнь он немало полетал в облаках на различных типах самолетов и сейчас собирался подниматься в небо на аэростате. Необходимо это было для того, чтобы откалибровать, как говорят специалисты, прибор, который в конечном счете должен был послужить авиации.

Прибор, детище последних достижений науки и техники, мог с точностью до метра в любое время суток определять высоту нижней границы облачности. Его прожектор непрерывно посылал под различными углами к горизонту серию мощных световых импульсов, а приемник улавливал тот, что отражался от облаков, и в ту же секунду на электрическом табло загорались цифры, показывающие высоту кромки. Этот прибор явился бы отличным подспорьем для диспетчеров аэропортов, помог бы сажать самолеты при более низкой облачности, чем принято теперь, но... для этого исследователям требовалось самим побывать на той высоте, которую фиксировал прибор.

— Раньше, лет двадцать назад, — размышлял Минервин, — можно было бы эту работу с опытным пилотом провернуть на самолете, но теперь в авиации порядки стали строже. Вот, смотрите, прибор указывает высоту кромки облачности сто сорок шесть метров. Ну какой диспетчер согласится выпустить при таких условиях самолет? Об этом нечего и мечтать. И ничего не остается, как воспользоваться для блага же авиации... аэростатом.

Не странно ли, — почти шепотом продолжал он, голос его совсем сел, — лазеры, электроника — и рядом вот эта перкалевая «коломбина». — Он махнул рукой на зеленое поле, где, накрепко привязанный к земле штормовыми поясами, покоился аэростат. — Однако лучшего аппарата для подобного эксперимента, да и для многих других, не придумаешь. Ведь эта «птица» обладает по сравнению с самолетом изумительнейшим качеством: она может стоять в облаках, позволяя делать «площадки» хоть через метр. Беда только, что такие привязные аэростаты больше не выпускают. Забываются секреты сооружения их, и вот на всю страну остался один — у нас в ЦАО...

Понаблюдав за работой прибора и еще раз оценивающе оглядев небеса, Владислав Евгеньевич решил, что тянуть больше нечего и надо идти отстаивать свои права перед синоптиком, иначе разрешения на вылет не дождешься никогда.

— Мало, видно, она с диспетчерами ругалась, — ворчал он шепотом, поднимаясь по крутой деревянной лестнице на берег Сейма, где находился КП Рыльской экспедиции ЦАО.

Дождь прекратился внезапно. Облачность приподняло, небо посветлело, и над рекою тучею закружились сотни галок и ворон. Иван Александрович Шагин, в недалеком прошлом аэронавт, а ныне начальник старта, посмотрев на птичий хоровод, уверенно изрек, что погода разгулялась ненадолго, завтра опять польет дождь. Такого же мнения была и синоптик Люда Шуманова, хотя она и не верила в приметы. Она разложила перед Минервиным синоптические карты, только что принятые по фототелеграфу, и, не робея перед испытателем, спокойно объяснила, что один циклон действительно прошел, но второй на подходе. Затишье ненадолго, и вновь на высоте начнется ветер. Работать на аэростате будет опасно. При значительном давлении ветра, как известно, обтекаемая оболочка аэростата может вогнуться, получится так называемая «ложка», и тогда аэростат превратится в огромный парус, который никакому тросу уже не удержать.

— Но до сильного ветра, — убеждал Минервин, — по меньшей мере несколько часов, а возможно, и целые сутки...

Пилот-воздухоплаватель, Виктор Васильевич Трофимов, большелобый, удивительно спокойный человек, внимательно вглядываясь в карту, сказал, что, пожалуй, при такой обстановке осуществить подъем аэростата на несколько часов будет возможно. И, к нескрываемой радости Минервина, Люда на это согласилась.

Выпуск аэростата не такое простое, как казалось бы, дело. Прежде чем дать аппарату, наполненному газом, который легче воздуха, подняться, его надо попридержать. И для этого по инструкции требуется уйма народа, а Шагин располагал лишь двумя десятками человек — всей экспедицией ЦАО в Рыльске, включая научный состав. И он отправил гонцов во все уголки Рыльска.

— Тихоновна, — обратился Шагин к седоволосой женщине в солдатской зеленой куртке и сапогах, — пока мы тут людей собираем, спускайтесь на поле да осмотрите, все ли там в порядке.

Пожилая женщина согласно кивнула, потуже затянула концы красного платка и по деревянной лестнице, кратчайшей дорогой, направилась к аэростату. Я пошел вместе с ней.

Ксения Тихоновна Кондрашева была мастером-такелажником. Почти полстолетия проработала она с аэронавтами, участвуя в запуске многих воздушных кораблей. В тридцать восьмом году проводила дирижабль В-6, на котором в последний полет ушел ее муж — бортмеханик Николай Кондрашев. Дирижабль летел снимать со льдины отважную четверку папанинцев, но над Кольским полуостровом взорвался, столкнувшись с высокой вершиной горы Небло. Тяжело было горе тогда еще молодой женщины, но духом она не пала, не ушла из аэронавтики, продолжала готовить к запуску все новые летательные аппараты. По возрасту Ксения Тихоновна давно могла бы уйти на пенсию, но сидеть дома не желает и по-прежнему продолжает оставаться верной помощницей, правой рукой начальника стартовой команды.

Подойдя к аэростату, она обошла его, оглядела придирчиво со всех сторон. На серебристом боку его еще можно было разглядеть след пятиконечной звезды.

— Звезду он носил, — сказала Тихоновна об аэростате как о живом человеке. — Во время войны, когда корректировщиком был. В основном-то аэростаты как заградительные использовались. Их поднимали, чтобы фашистские самолеты не могли прорваться к городам, а этот с людьми поднимали, чтобы засекать вражеские батареи. Немало он на пользу людям тогда послужил. А после войны звезду сняли, на «гражданку» перевели, науке помогать стал...

Говоря так, она подошла к отдельно стоящей корзине. На ней были установлены различные приборы. Сняла с нее вымокший брезент: ни одна капля воды при этом не попала внутрь. Я заглянул в сплетенную из ивовых прутьев корзину, тая про себя давнюю мечту как-нибудь подняться в ней к облакам. Но увы! Там с трудом могли стоять два человека, и третьему в ней места просто не было. До чего же надо быть влюбленным в аэронавтику, чтобы провести в этом теснейшем сооружении почти без движения сутки, а то и двое!

Потом прикатили машины с наскоро сколоченной стартовой командой. Пустынный берег Сейма сразу оживился. Высокий Шагин, в шляпе и темной куртке, повертел головой, раскрыл широко рот, поймал ветер и сказал, что, раз в ушах не гудит, значит, ветер не сильный — всего метра четыре в секунду. Но, однако, всех призвал к вниманию и полнейшему подчинению его командам.

— Мы должны очень быстро осуществить поворот аэростата носом к ветру. Если замешкаться, ветер может погнать его в реку вместе с людьми. Однажды такое едва не случилось.

Земля встречает.

Шагин встал перед аэростатом, приказал рассредоточиться остальным по трое у поясных тросов, которые были закреплены за железные крючья, вбитые в землю, и, как дирижер, взмахивая длинными руками в перчатках, стал отдавать волнующие команды, привычные уху лишь аэронавтов.

— Снять штормовые, взять поясные, — командовал он. Аэростат приподнялся, его удерживали лишь тяжелые мешки с балластом да люди, повиснувшие на тросах. И в тот момент, когда балласт сняли и оставалось двинуться по кругу. Шагин гаркнул так, будто взял в руки мощный мегафон. Оказалось, один из новичков, принимавший участие в запуске, забыл снять свой трос с железного крюка. Но Тихоновна уже подоспела новичку на помощь, трос был отсоединен, и Шагин, взяв себя в руки, скомандовал разворот — аэростат застыл в нужном положении, носом к ветру. Его быстро прикрепили к тросу лебедки специальной машины. Расторопные бортаэрологи уже подтаскивали корзину, когда Ксения Тихоновна заметила в днище небольшую дыру. Полевые мыши, которых дожди и холода повыгоняли из нор, приняли аэростат за стог и устроили под ним жилье. Шагин чертыхнулся. Нужно было заклеивать дыру, а к аэростату уже подъезжала машина с пилотом-воздухоплавателем.

Трофимов чинно и неторопливо вышел из машины. Он был в полной готовности. В черном кожаном шлеме, шубе, желтых меховых штанах и рыжих собачьих унтах. Ему оставалось только пристегнуть парашют и отправиться в небо, но мыши едва не испортили торжественность ответственнейших минут. Пришлось воздухоплавателю расстегнуться и посидеть подождать.

С Трофимовым на аэростате поднимался Михаил Мезрин, молодой физик. Глядя на аэронавта, он пристегнул парашют, присел, пошевелил руками, и, когда Трофимов устроился в корзине, Миша, взявшись за тросы, с горделивым видом тоже взобрался туда.

И Миша и Трофимов только что стояли рядом с нами. Тут же стояли Шагин и Ксения Тихоновна. И вдруг люди бесшумно поплыли вверх — корзина закачалась над нашими головами. Серебристая сигара, распустившая хвостовое оперение, плавно уходила в небо. Еще несколько секунд — и она исчезла в серой облачной пелене.

Люди попрыгали в машины и уехали. На поле остались лежать балластные мешки. Стояла зеленая машина, от нее уходил трос в облака. Слушая команды Трофимова, сидевший у лебедки водитель то задерживал аэростат, то поднимал его до нужной высоты. Минервин сновал между вагончиком и прожектором, который прошивал сероватую мглу стремительными пучками света. Испытания начались.

Я представлял, как сыро и холодно сейчас в облаках. С аэростата, наверное, ручьями течет вода, людям там очень неуютно, но не мог отделаться от чувства, что все-таки сам бы не прочь оказаться сейчас на их месте. Была бы корзина на троих — без разговору улетел...

— Будут хорошие дни, — успокаивал Минервин, — поднимем вас. В облаках-то что хорошего летать. Поднимем при солнышке, когда далеко видно вокруг.

Работа аэронавтов продолжалась до вечера. Неожиданно облачность унесло. Засияло ясное синее небо, и прибор Минервина перестал работать. Лучи его уносились в космос и не возвращались. Этого не ожидал никто — ни Шагин, ни синоптик. Аэростат в низких лучах солнца стал золотистым, удивительно красивым. Он медленно спускался, отражаясь в глади заводи. Трофимов все так же спокойно стоял на своем месте и, свесившись через корзину, смотрел на встречающих его людей, чуть заметно улыбаясь.

Аэростат подтянули за поясные тросы к земле. Продрогший до костей аэронавт вышел из, корзины и с видом человека, исполнившего долг, не торопясь прошел к своей машине и укатил, оставив Шагина устанавливать аэростат на биваке, закреплять его штормовыми поясами.

Миша Мезрин тоже подхватил парашют и хотел было нырнуть в машину аэронавта, но Шагин громоподобным голосом объявил на всю округу, что всем следует оставаться на площадке до тех пор, пока не закончат установку аэростата. Миша смутился и пристроился к своим друзьям, тянувшим за тросы.

— Так-то лучше разогреешься, — поддел его кто-то из товарищей. — Два раза слетал, а туда же — в аэронавты захотел. Наверно, когда спускался, надеялся, что тебя будут встречать с цветами...

— Да идите вы... — улыбаясь, отмахивался Мезрин, не скрывая, что летать ему и в самом деле понравилось.

— А по-честному, — спросил я его, когда все садились в машину, — не страшно было?

— Там ведь работать приходилось. Я об этом как-то и подумать не успел. И потом Трофимов был рядом.

— Ну а если бы пришлось прыгать с парашютом? — спросил я Мишу, зная, что он еще не делал этого ни разу в жизни. — Прыгнули бы?

— Если бы понадобилось, — вмешался Минервин, — Трофимов его сам бы вышвырнул и размышлять не позволил. Такое было. С ним девушка полетела, Надя Батова, а аэростат падать начал... Трофимов ее взял и из корзины выбросил.

— Ну и как? — поинтересовался я.

— Удачно приземлилась. Только она на кораблях погоды с той поры плавает, — ответил под общий смех Минервин. — На аэростатах летать перестала.

Вечером я сидел в доме на горе, в комнате, за столом аэронавта. Виктор Васильевич был в мягком шерстяном свитере, говорил, что немножко, должно быть, простудился, пил чай и имел какой-то домашний, располагающий к разговору вид.

Я спросил у него, что произошло тогда, когда он «вышвырнул» из аэростата Надю Батову.

— Ну, во-первых, я ее не «вышвыривал». Надежда Тимофеевна прыгала сама. И, во-вторых, на кораблях она плавать стала совсем не потому, что летать испугалась, — ответил, смутившись, Трофимов. — Тут наговорят. Пошутить у нас любят. А получилось вот что. Было это давно. Летали мы тогда без радиосвязи. И с синоптиками особенно не советовались. Поднялись на высоту, а там ветер. И чем выше, тем сильнее он становился. Сообщить лебедчику о том, чтобы тот приостановил подъем, я не могу. Он знай себе по заранее составленному плану сдает и сдает, нас все выше поднимает. И тут случилось самое неприятное. Эта самая ложка. Аэростат стал плоским. Перкаль как живая извивается, газ пошел через клапан, мы начали падать. Нужно срочно было облегчить корзину. Я только повернулся к Надежде Тимофеевне, а она смелая была, все вмиг сообразила. Я только кольцо помог ей выдернуть, парашюты-то тогда не такие были, менее удобные. И прыгнула из корзины.

...В тот вечер мы еще долго разговаривали о том, что время дирижаблей и воздушных шаров не прошло окончательно, что они еще пригодятся людям. Ведь есть сейчас и прочные синтетические материалы, и газ, который не взрывается, да и грузоподъемность дирижаблей остается недоступной современным лайнерам. Напрасно мы, видимо, и от борьбы за установление рекордов на воздушных шарах отстранились. Есть у нас еще и аэронавты, и воздушные шары, на которых можно было бы летать вокруг земного шара.

— Тут главное, — говорил Трофимов, — повыше забраться, найти струйное течение...

— По прогнозу-то, — сказал, входя, Минервин, — облачность и дождь на завтра дают. Как думаешь, будем запускаться?

— Завтра и посмотрим, — решил аэронавт.

В. Орлов, наш спец. корр.
Фото автора

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 5741