Главный бой солдата

Главный бой солдата

Главный бой солдата

Окровавленного товарища разведчики притащили на плащ-палатке. Он скончался в дороге.

— Нигде и мышь не проскочит... — Старшой вытер рукавом телогрейки грязь с лица. — Каждый дом как крепость, никаким фугасом не возьмешь.

— Как она называется? — спросил Павел Дубинда командира роты.

Заулин посмотрел на карту — немецкую километровку, на которой русскими буквами были подпечатаны названия городов и крупных населенных пунктов: управление картографии фронта отставало от общего наступления с печатанием собственных карт.

— Бла-ди-ау, — по слогам прочитал Заулин.

— Понятно, — коротко кивнул Дубинда.

— Что «понятно»? — не понял капитал.

— Понятно, говорю: хочешь не хочешь, а деревню брать придется.

Заулин озабоченно сдвинул фуражку на лоб, как бы прикрываясь от солнца, хотя только начинало светать и с моря наползал холодный мартовский туман.

Получилось так, что во время наступления основные силы полка прошли по большаку, что тянулся вдоль морского берега, и деревня осталась в стороне, на мысу, километрах в пяти от дороги. Бойцы из роты второго эшелона въехали было в деревню, но их обстреляли из пулеметов и почти всех перебили. Командир роты капитан Заулин по рации доложил о происшествии комбату, тот приказал разведать и взять деревню своими силами. Разведка вернулась ни с чем, а из своих сил оставался лишь неполный взвод Дубинды, поскольку рота тоже ушла вперед и срывать ее с марша не было смысла.

Заулин, несмотря на свои двадцать пять, успел повоевать, попадал в окружение, выглядел на все сорок, держался тихо, думал долго, был он не из тех счастливцев, у кого и рукавица — граната. Меньше всего хотелось капитану рисковать жизнью бойцов. Шел март сорок пятого. Судя по всему, маячил долгожданный конец, и больно было, ох как больно, терять людей в последние дни. В деревне, прижатой к морю, полагал он, укрылось не больше роты. В лоб брать ее ни к чему. Как сказано в законе войны, наступающих погибает втрое больше, чем тех, кто обороняется. Каждый дом и сарай сложены из померанского гранита, строились с расчетом на длительную оборону, голыми руками не возьмешь, а танков и пушек для штурма никто не даст.

Разматывая ход своих мыслей дальше, Заулин пришел к такому выводу: фашистам рано или поздно придется вылезать из мышеловки, они попытаются пробиться к своим, и как можно скорей, пока фронт близко; значит, выйдут в чистое поле, и тут-то, пожалуй, и хватит взвода Дубинды...

Перед тем как отъехать, Заулин поделился с Дубиндой своими соображениями и добавил на прощание:

— Только на рожон не лезь, Павел. Горяч ты в бою, удержу нет. Как попрут — бей, а сам вперед не суйся, успеешь.

— Ясно, товарищ капитан. Нам-то теперь торопиться вроде некуда, — хитрил Павел, легонько подталкивая Заулина к «виллису», чтобы тот уезжал поскорее и дал время заняться делом.

Бойцы успели окопаться вдоль дороги, перешеек закрыли. Слева росли сосны, туда Дубинда поставил «дегтярь», справа, у брошенного сарая-коптильни, расположил станковый пулемет. А центр, насколько хватало голов, усилил автоматчиками. У каждого в подсумке было по две гранаты да столько же в «заначке» у бывалых, которые особо ценили круглые Ф-1 — «лимонки», или «фомки»: они не выпирали из вещмешка и вообще хороши были в ближней схватке в окопе и уличном бою. Патронами тоже пока все были обеспечены. Оставалось ждать.

Военная судьба Павла Дубинды складывалась так, что он часто попадал в рукопашный бой, оказывался впереди всех, первым врывался во вражеский окоп. То ли ноги были длинней, то ли кулак увесистей, то ли характером пошел в драчуна отца, который родом вышел с Херсонщины, из Прогноев, описанных Горьким в рассказе «На соли». Издавна Прогнои славились биндюжниками. Отсюда выходили матросы, рыбаки, портовые амбалы, созданные для тяжелой морской работы. Позднее Прогнои назвали Геройским, поскольку дали они Отечеству двух матросов-потемкинцев, одного балтийца-большевика и четырех Героев Советского Союза.

Как и все его одногодки, Павел сызмальства привыкал к морю, рыбачил, ходил на парусниках. Он и служить попал на крейсер «Червона Украина», куда брали ребят гвардейского роста, недюжинной силы и обезьяньей ловкости, чтобы могли и кувалдой цепь расклепать, и вертеться в рассчитанном до дюйма пространстве между переборками, вентилями и другой начинкой военного корабля.

Когда началась война, крейсер защищал от врага с моря Одессу, Перекоп, Керчь и Севастополь. Очень выручили Павла в те дни его выносливость и ловкость. Но особенно нужной оказалась природная хватка, когда, подобно тысячам матросов, пришлось ему идти в морскую пехоту.

В память о море оставил Павел себе тельняшку. Она согревала его в морозы, в ней он валялся по госпиталям, упорно отказываясь от больничных халатов, надевал ее, когда предстоял нешуточный бой. Не прятался Павел от пуль, но и на рожон не лез. Жизнь, как и пуля, щадит храброго и бьет труса. Награждали его орденами Славы за бои при ликвидации Бобруйского котла в Белоруссии, за освобождение польской деревни Мостувка, за город Шталлупен уже здесь, в Восточной Пруссии.

А вот как обернется дело у этой самой деревни Бладиау, Павел не знал. Деревня как всякая немецкая деревня. Каждый домик в порядке, как клавиши в аккордеоне, — беленькие стены, аккуратный садик, черепичная крыша, двор для просушки сетей, хлев для скотины. У площади — кирха и помещичий двор, огороженный высоким каменным забором с островерхими башенками по углам, с воротами из дубовых досок, окованных железом. В центре двора — двухэтажный дом с готическими узкими окнами и колоннами, прямой и строгой, как в казарме, кирпичной кладки. Позади дома многочисленные службы — конюшни, сеновалы, холодильники, погреба, свинарники и скотные дворы. Там-то, догадывался Павел, и находились главные силы. А в окраинных домах засели пулеметчики дозора. Ясно было, что фашисты затаились, когда по большаку шли наши главные войска, они пережидали, чтобы после выйти к своим по тылам. Значит, их было не так много, чтобы решиться на открытый бой, и не так мало, раз они сразились с ротной разведкой. Теперь гитлеровцы поняли, что обнаружены, и ждать не станут.

Знал Павел, что полезут напролом, но не догадывался, что так скоро.

Уехал Заулин, тут же, у дороги, похоронили убитого разведчика, туман ушел, рассвело. Тогда-то и показались фашисты. Они передвигались перебежками. Пробегут, пригнутся, осмотрятся — и дальше. По тому, как они умело прижимались к бугоркам, выискивали канавки, чтобы стать незаметней, понял, встревожившись, Дубинда, что будет иметь дело не с юнцами из гитлерюгенда и не со старичками из фольксштурма, а с солдатами-фронтовиками.

— Патроны беречь! Бить по моей команде и наверняка! — крикнул он и сам лег за бруствер, поставил автомат на одиночный бой: так лучше видно, попал в кого или промазал. Пожалел, что теперь нет с ним самозарядки СВТ, хоть и капризничала она порой, но стрелять можно было издалека, не сравнить ее убойную силу с автоматом, да и кинжальный штык был у той винтовки — опять же в рукопашном бою вещь незаменимая.

Фашистов в лощинке перед окопами уже набралось порядочно, за сто. Затявкал пулемет, начал чертить по окопной бровке смертельные строчки. Под его прикрытием рванулись немецкие автоматчики — без крика, без ругани, ожесточаясь молча.

Павел заметил одного — в пятнистой накидке, ботинках, в кепи с длинным козырьком, — повел его на мушке. Подумал, что сейчас все тридцать семь его бойцов тоже взяли в прицел по одному. Пусть даже кто-то не попадет, промажет, так и то полвзвода уже не поднимется.

«Его» гитлеровец бежал скачками, по-заячьи, то появляясь на мушке, то пропадая. Уже стало вроде различаться лицо — носатое, вытянутое, без бровей и ресниц. Павел тихо нажал на спуск. Мягко толкнул в плечо автомат. Кепи с фашиста слетело, обнажив стриженную под бокс белобрысую голову. Он как бежал, так и воткнулся в землю.

И тут, охнув, забубнили автоматы, загаркали винтовки.

— Патроны беречь! — крикнул Павел что есть силы, но его голос потонул в грохоте разом начавшегося боя. Теперь приказы его не услышат, каждый станет стрелять и действовать сам по себе и до тех пор, пока не наступит пауза — словно глубокий вздох перед тем, как снова пуститься во все тяжкие... Если что надо сказать бойцам, так вот в эту паузу. Тогда зацепятся слова в разгоряченном мозгу, заставят действовать по-другому. Гитлеровцы откатились, оставив на поле трупы. И Павел, уловив паузу, крикнул нарочно резко, матерно, чтоб задело:

— Патроны! Так и растак!

И когда фашисты снова пошли в атаку, Павел с удовлетворением отметил, что бойцы стали стрелять экономней и попадать точней. Но и фашистские пули, стегая песок, то рюхали перед глазами, то взвизгивали над головой. Полетели донесения о потерях. Захлебнулся «дегтярь». Надо бы туда сбегать, да двинуться нет возможности — лезут упорно и густо. А каждый убитый боец оставлял в обороне невосполнимую брешь... Было мгновение, когда показалось, вот-вот сомнут. Закувыркались в воздухе немецкие гранаты с длинными деревянными ручками. Но ожил «дегтярь», резанул в бок и спину наступающих. И снова дрогнули гитлеровцы. Перетянули струну — лопнула.

Павел опустился на дно окопа, медленно стянул каску с мокрой головы, вытер пот со лба и закрыл глаза. В который раз помянул святых, что не было у немцев ни танков, ни пушек, ни минометов, а перла обычная пехтура, гренадеры.

Подбежал ординарец Кугыльтинов, стрельнул черными глазами — не убит ли командир, доложил, что осталось в живых двадцать два. «На две атаки хватит», — подумал Павел, проваливаясь в сон.

После обеда гитлеровцы в бой не пошли. Зато, выспавшись днем, колготились всю ночь. Судя по истошному визгу свиней, кудахтанью кур и пьяным крикам, они решили отпировать в последний раз и с рассветом навалиться на русских.

Павел прошел по окопам. Чего боялся, то и случилось — патроны у всех были на исходе. Ребята дожевывали последние сухари.

Кондрашин, пулеметчик «дегтяря», был ранен в плечо и живот. Вот он и замолчал. Немцы посчитали его за убитого, пробежали мимо. Очнувшись, он из последних сил развернул пулемет и ударил по фашистской цепи. Теперь пулеметчик умирал, терзаемый болью. Дубинда не мог облегчить его страдания, сам мучился от бессилия и жалости, и великая злость поднималась в нем на фашистов.

И когда гитлеровцы полезли снова, он не стал таиться пуль, расстрелял все диски, расшвырял гранаты, оставив у груди как талисман последнюю «фомку». Беспомощно оглянулся — может, где завалялся еще один диск, но в этот момент сверху на него свалился фашист, звякнул о каску кованым сапогом. Изогнувшись, Дубинда успел схватить его за полу шинели, рвануть на себя. Немец дыхнул перегаром. Кулаком, как гирей, Павел припечатал его к стенке окопа, вскочил на бруствер и, размахивая автоматом, врезался в толпу фашистов. Вражеский пулеметчик как раз всадил в гнездо новый диск, оставалось передернуть затвор и нажать на спуск, но в эту секунду Дубинда достал его. Павел выдернул пулемет, перебросил желтые дубленые ремни на себя и открыл огонь. Скорострельный МГ забился в его руках, выкосил плешину в оцепеневшей от ужаса толпе.

Бежали фашисты, бежал Дубинда, бежали, впав в ярость, бойцы. Гитлеровцы успели скрыться за воротами господского двора, тогда Дубинда выдернул кольцо у своего «талисмана» и разнес ворота гранатой. Не дожидаясь, когда развеется дым, он бросился вперед. Окровавленный, в разорванной гимнастерке, сквозь которую проглядывала тельняшка, со сбитой набок каской, с глазами, побелевшими от гнева, Павел ворвался во двор. Гитлеровцы побросали оружие и подняли руки. Их было человек сорок, не меньше. У Дубинды же оставалось всего десять бойцов...

За проявленное мужество при ликвидации восточно-прусской группировки противника командиру стрелкового взвода 293-го стрелкового полка Павлу Христофоровичу Дубинде было присвоено звание Героя Советского Союза. Этот бой Павел Христофорович и сегодня помнит так, словно и не было тридцати пяти лет после.

Правду говорят, что к страху привыкнуть нельзя. Говорил так и Андрей Васильевич Алешин, как рассказывали мне его родственники и односельчане, когда вспоминал он о днях войны. Сколько перевидел Андрей Алешин немецких танков в атаке, а всякий раз мельтешила мысль, что на этот раз идет верная смерть. Ну какой был из Алешина солдат?! В деревне разве что девки его не били, а так даже мальчишки норовили ткнуть в бок, знали — не будет сдачи. Большая семья была — беднее некуда. Когда Андрей был подростком, время в рост идти, сил набираться, — шла гражданская война, на лебеде да соломенной трухе не больно разойдешься. Потом отец надорвался, все заботы пали на старшего, Андрея. Поскольку тщедушен был старший, в колхозе поставили его счетоводом. Когда война началась, то умение вести быстрый счет показалось в военкомате достаточным, чтобы определить новобранца в артиллерийскую школу младшего комсостава, откуда Алешин, пройдя ускоренный курс, вышел командиром орудия.

После того как у Андрея разбило сорокапятку, дали ему 76-миллиметровое орудие. Оно выдвигалось в боевые порядки пехоты, подавляло неприятельские дзоты и пулеметные гнезда. Но у Алешина так сложилась военная судьба, что чаще всего приходилось ему сражаться с танками. При встрече с ними он испытывал щемящее чувство испуга: а вдруг не выдержит, не устоит? Но страх подавлял, начинал командовать расчетом, где каждый знал свое место и понимал, что обойтись без него другим будет трудно, потому работал с полной выкладкой, и дело понемногу шло.

...Пушку переправляли через Днепр на плоту ночью. В трепетном свете ракет и разрывов фашисты видели плот и били по нему прицельно. Горячая, с паром и тротиловой вонью вода окатывала бойцов, плот угрожающе кренился, пушка дергалась на веревках, Алешин мокрыми трясущимися руками ощупывал узлы. Мина накрыла соседний плот. В момент от него не осталось ни щепки. Плыл только что — и пропал, будто его и не было.

«Господи, пронеси и помилуй», — шептал Алешин одеревеневшими от страха и холода губами. Холодный ноябрьский ветер метался над Днепром. Вымокшие шинели покрывались льдинками, душа тоже леденела от увиденных смертей, от неизвестности перед темнеющей вдали стеной берега, от бездвиженья, когда остается только лежать и ждать.

Но вот плот ткнулся в берег. Андрей спрыгнул первым, как и подобает командиру, и заскользил на вязкой глине. В сапоги полилась холодная вода, бойцы сбросили брусья, заготовленные на левом берегу, стали связывать их, чтобы не разъехались, когда потащат пушку. Плот качало. Высокий берег скрывал свет. Люди долго не могли поставить скользящие колеса пушки, обутые в ребристую резину, на брусья. Потом искали на берегу лошадей. Обычно смирные крестьянские коняги, напуганные стрельбой, качкой, руганью, шарахались, ржали, бились в постромках. Одолеть крутой склон им было трудно, они скользили и падали, сшибали людей. И все же наконец вытащили полуторатонное орудие...

Дальше солдаты окапывались, рыли щели, маскировали пушку. Командир определил позицию перед лощиной у дороги, по которой могут пойти немецкие танки. И вот наступил рассвет. В небе показались «лапти», так называли немецкие пикировщики «Юнкерс-87» за неубирающееся шасси с толстыми обтекателями. Вытянувшись цепью, они начали долбить плацдарм, использовав свой излюбленный прием — «карусель». Один самолет выходил из пике, другой бросал бомбу, третий заходил на цель, четвертый разворачивался... И так без передыху. С воем, ревом, грохотом «лапти» терзали землю и всех, кто на ней находился.

Хуже всего начинать бой, когда не выспишься, не поешь, не попьешь.

По застывшим ребрам грязи, оставленным когда-то телегами, проскакали два мотоцикла с колясками. Солдаты в мешковатых длиннополых шинелях с белыми строчками пуговиц не доехали до окопов метров триста, приподнялись с сидений, загалдели, что-то увидев. С нашей стороны хлестнул одиночный выстрел. Мотоциклисты нажали на газы, крутнулись чуть не на месте и скоро пропали из глаз.

Не прошло и получаса, как послышался гул. Он рос, ширился, густел, заполняя пространство. Где-то впереди скапливалась немалая сила, и было пока непонятно, куда она попрет. Шевельнулась у Андрея надежда, что сила эта обойдет его пушку, но из-за пригорка, заросшего боярышником, высунулась черная голова танка со скошенным лбом и длинным стволом с ребристым набалдашником дульного тормоза. За первым танком показался второй, третий... Они шли не по дороге, которую могли заминировать, а по луговине вдоль нее. Требовалось довернуть орудие. Андрей скомандовал, бойцы развернули пушку.

Приник к прицелу наводчик, закрутил маховиком поворотного механизма. Заработал правильный. С лязгом ушел снаряд в поршневое гнездо. Замковый закрыл затвор.

— Готов! — крикнул наводчик.

Танк, раскачиваясь на ухабах, мчался, сердито лязгая гусеницами, стуча ленивцами. Взрыв вскинул желтоватый фонтан мерзлой земли, танк стряхнул комья и наддал быстрей.

Замковый успел схватить рычаг рукоятки затвора, когда ствол, отдернувшись назад, побежал вперед, гонимый накатником. Вылетела стреляная гильза. Наводчик восстановил сбившийся уровень прицела. Подносчик бросил заряжающему новый снаряд. Снова рявкнула пушка. Стукнувшись о первую, гулко зазвенела пустая гильза.

На выпущенный снаряд действует много сил — изношенность ствола, сбитая «тысячная» с прицела, некачественный заряд, плотность воздуха, направление и сила ветра, почти незаметный наклон пушки — и снаряд летит мимо, тем более что цель не стоит на месте, а мчится на тебя, меняя направление, ныряя по рытвинам, как по волнам, и ее заволакивает пылью и дымом. Но в этот раз еще не увидел, скорее почувствовал Алешин, что снаряд угодил в танк. Сталь врезалась в сталь, тугой хлопок сорвал башню, ровно выбил пробку из бутылки, и жирный маслянистый дым окутал машину...

Другой танк, прикрывшись завесой, остановился, заводил пушкой, как бы принюхиваясь. Танкист еще не видел замаскированного орудия и в увеличенной панораме триплекса отыскивал его. Он выстрелил наугад, и тут же ударила пушка. Фашисты начали выпрыгивать из люков еще до того, как загорелся мотор.

Снова налетели самолеты. Теперь они увидели пушку и начали точно класть бомбы. Убило замкового, Алешину пришлось встать к орудию и продолжать стрельбу, поскольку танки катили на позиции. Они тоже стреляли, однако и на их пушки распространялся тот же закон вероятности попадания — и снаряды рвались то впереди, то сзади, то сбоку. Ранило одного из ящичных — молоденького бойца по фамилии Бобря. Алешин наспех перевязал его и приказал идти в тыл доложить командиру батареи о потерях. Скрипнув зубами от боли, Бобря поднялся и, пошатываясь, пошел. И тут взрыв накрыл солдата. Когда улеглась земля, человека просто не было, а чернела в сером, припорошенном снегом поле лишь одна воронка...

Андрей повернулся к орудию и похолодел — так близко был танк. Наводчик прижался к панораме, будто заснул. Толкнул его, тот стал валиться набок... Алешин прижал глаз к скользкому от крови окуляру. Четырехкратное увеличение подбросило танк, увиделась даже потрескавшаяся сизо-серая краска на броневых плитах. Крестик прицела уперся в «поддых» — под уязвимый низ башни. Алешин нажал на спуск, но выстрела, не последовало. Не заметил он, пока наводил пушку, самолета. Летчик с пике обстрелял из пулемета, заряжающий упал, не успев донести снаряд.

За секунду танк сместился. За ним снова надо охотиться прицелом. Сверкнуло пламя. Полыхнуло жаром, завизжали осколки. Потребовалось повернуть орудие. Алешин крикнул правильному. Тот налег со всей силой, но сошник слишком глубоко врезался в землю. Еще одна задержка в этот смертельно опасный момент! Алешин подскочил к бойцу, стал разворачивать пушку. С танка застучал пулемет. Пули дробно стегнули по щиту, свалили правильного. На прицеливание уже не оставалось времени. Алешин выстрелил, когда до танка оставалось метров двадцать...

Он вытянул шею, высматривая, куда идут другие машины. Батарея еще жила. То там, то здесь дымили подбитые танки, но оставалось и много целых. Из пушки Алешина стрелять было некому — весь расчет погиб. Но стрелять, как это было ни тяжело, надо. Алешин подошел к лафету, вытащил новый ящик со снарядами. Открыл замки, разобрал маркировку. Зарядил пушку. Навел орудие. Выстрелил по танку, который шел сбоку. Открыл затвор, выбил стреляную гильзу. Пошел за другим снарядом. Использовал и этот. И так вел бой, заменив ящичного, заряжающего, правильного, замкового, наводчика. Осколки и пули рвали его тело. Сначала пытался перевязывать раны, потом не мог делать и этого, но, оглохший, отупевший от боли, все продолжал свою работу...

Он стрелял, пока оставались снаряды. Потом на берег высадилась подмога. Танки ушли. На этом участке фашисты так и не сумели остановить наступление.

Свой первый орден Славы Андрей Алешин получил, лежа в госпитале. Позднее Алешин участвовал в сражениях в Прибалтике, Восточной Пруссии, Померании. За бой в Дидерлаге против батальона юнкеров фашистского артиллерийского училища получил Золотую Звезду Героя.

Для летчика Ивана Драченко самой памятной из всех наград была Слава третьей степени. Он получил ее в 1944 году, уже после того, как сражался на Курской дуге, участвовал в освобождении Белгорода, громил харьковскую группировку врага.

...Однажды, выполняя боевой полет, попал Иван под сильный зенитный огонь. Снаряд разнес мотор. Впились в лицо осколки, были повреждены глаза. Задыхаясь в дыму, он все же сумел сбросить фонарь и выпрыгнуть с парашютом. Но упал, к несчастью, на чужую территорию. Немцы подобрали тяжело раненного летчика. Попал Иван в лагерь для военнопленных. Здесь русский врач сделал ему сложнейшую операцию, спас жизнь, однако сохранить правый глаз не смог. Едва поправившись, начал помышлять Иван о побеге. По натуре горячий, деятельный, он быстро сошелся с ребятами, которые тоже хотели бежать.

План удалось осуществить, когда военнопленных на грузовиках стали эвакуировать в другой лагерь. Драченко с товарищами перешел линию фронта. Его сразу же направили в госпиталь, в Москву. Опытный хирург вставил вместо поврежденного глаза протез, настолько искусный, что трудно было отличить от настоящего.

При выписке Иван схитрил. Он попросил писаря, чтобы тот выдал стандартную справку о том, что такой-то направляется в свою часть для дальнейшего прохождения службы... И ни слова о глазах.

Отыскивая свой полк, Иван случайно встретил дружка — техника эскадрильи. Недаром же говорится, что человек без друга, что суп без соли. Тот ремонтировал во фронтовых мастерских самолет и был озабочен, как перегнать его на свой аэродром. После взаимных приветствий и расспросов друг кивнул на шрамы на лице Ивана, проговорил осторожно:

— Здорово тебя разделали...

— Ерунда! Зато здоров, буду летать.

— Слушай! А перегнать машину сможешь?

— Да хоть с закрытыми глазами!

Самолет заправили. Техник полез в кабину стрелка, Иван опустился в родное пилотское кресло. Стараясь подавить волнение, взялся за ручку управления, положил левую руку на сектор газа, поработал мотором на разных режимах, запросил по радио разрешение на взлет. Медленно двинул рукоятку газа, машина затряслась от напряжения мощного мотора. Отпустил тормоза. Тяжело припадая на неровностях, штурмовик покатил к старту.

Через час с небольшим Иван приземлился на аэродроме дивизии. С радостью встретили его фронтовые друзья-товарищи.

Недолго думая, командир полка зачислил Ивана в состав боевой эскадрильи. Все видели, как шрам искромсал лицо Драченко, но никто, даже врачи, не заподозрили, что один глаз у него искусственный...

С жадностью изголодавшегося человека взялся Иван за работу. Рвал эшелоны на железных дорогах, высыпал на вражеские колонны тучи ПТАБов (ПТАБы — противотанковые авиационные бомбы весом в 2,5 килограмма), «эрэсами» (РС — реактивные снаряды) и пушками уничтожал зенитные батареи.

6 апреля 1944 года командование фронта приказало провести глубокую воздушную разведку в районе Ясс. Командир корпуса генерал Рязанов выделил для этой цели лучшие экипажи — Константина Круглова и Ивана Драченко. Техники установили фотоаппараты для плановой и перспективной съемки, подвесили бомбы, зарядили пулеметы и пушки. Полет предстоял неблизкий. И разумеется, опасный. Когда штурмовики, к примеру, вылетали на бомбежку, то обязательно группой — в составе эскадрильи или полка. Держались они кучно и дружно. Самый уязвимый задний сектор успешно прикрывали стрелки, создавая такую огневую завесу, что вражеские истребители прорываться не рисковали. Пара же самолетов в разведке, в глуби вражеской территории, представляла для фашистских истребителей хорошую цель, так как она менее обеспечена защитным огнем.

— Не робь, Ваня, — сказал Круг лов, застегивая комбинезон. — Знаешь, кто будет нас прикрывать? Сережа Луганский! 3 А у него в эскадрилье все герои, асы.

3 С. Д. Луганский — впоследствии дважды Герой Советского Союза, генерал-майор авиации запаса.

— Тогда, может, и до Бухареста слетаем?

— Запросто...

Летчики пошли к своим самолетам.

В задней кабине штурмовика Ивана уже проверял оружие стрелок Саша Попудин.

Облачность над аэродромом была метров шестьсот. Это вселяло надежду, что в случае опасности можно будет спрятаться в тучах. Но когда Иван и Костя подлетели к линии фронта, небо вдруг расчистилось. Видимость стала, как говорят в авиации, миллион на миллион. Вверху показались истребители прикрытия. Но в любой момент гитлеровцы могли поднять свои самолеты с аэродромов, разбросанных по всей Бессарабии.

— Ваня! Слева сверху двенадцать «худых»! — раздался голос Кости.

«Мессершмитты» начали расходиться для атаки. Восемь самолетов потянулись к шестерке Луганского, четыре стали пикировать на Илы.

Началась свистопляска. Самолеты крутили петли, то взлетая, то падая, рычали моторами на форсажах, стремясь занять выгодную позицию. Илы выполняли противопулеметный маневр — «ножницы», то прижимаясь, то разлетаясь в стороны, не позволяя «мессерам» вести прицельный огонь.

— Сережа! — крикнул Луганскому Иван. — Отгони!

— Не могу! Связали, сволочи!

Иван и так видел, что наши истребители попали в тяжелое положение. На помощь «худым» прилетели «фоккеры». Они оказались в выгодном положении — шли в атаку сверху и со стороны солнца.

— Костя! — позвал Иван ведомого.

— Слушаю...

— В бой не ввязывайся! Летим дальше!

На какое-то время фашистские летчики потеряли Илы, которые спустились до бреющего и ускользнули. Штурмовики произвели фотографирование, высыпали бомбы на железнодорожные станции, отстрелялись «эрэсами». Выполнив главное задание, летчики повернули назад. Тут на них снова набросились «мессеры» и «фоккеры». Они атаковали сверху, а спаренные автоматические «эрликоны», прозванные летчиками «бобиками», били снизу.

Стрелки отбивались как могли. Форсируя моторы, разгоняясь на планировании, резко тормозя на разворотах, Илы увертывались от атак, следующих с неотвязной настойчивостью и яростью. Только отвалит от трассы стрелков один истребитель, на его место подлетает второй. Желтобрюхий «фоккер», увлекшись, проскочил вперед и попал в сетку прицела Ивана. Палец, лежавший на гашетке, кажется, сработал помимо сознания. Залп разнес желтобрюхого на куски. Но другой «фокке-вульф» с боевого разворота вышел сбоку на штурмовик Кости. Иван увидел, как ведомый, выбрасывая из мотора сизую струйку, стал отставать...

Иван не знал, что немцы поднимали новые и новые самолеты, что они уже потеряли больше десятка машин, что Луганский остался один и на последних каплях бензина продолжал бой. Ему казалось, что теперь вся туча вражеских истребителей обрушилась на его единственный самолет. Спина была мокрая от пота, откуда-то в кабину рвался ветер, свистела перебитая антенна, грохотал лист обшивки на центроплане.

— Жив, Саша! — чтобы ободрить себя, кричал Иван стрелку и в ответ слышал тяжелый стук пушки, отбивавшей очередную атаку.

Неожиданно показался Прут. Ил трудно одолел крутой берег, перепрыгнул через деревья. Вынырнула церквушка. Иван закружился над ней, чтобы отвязаться от настырного «фоккера», летчик которого, видно, поставил цель во что бы то ни стало разделаться с русским. Несколько раз фашист налетал коршуном, но промахивался. Потом куда-то исчез. Драченко развернулся к своему аэродрому, и тут снова появился «фоккер». Он свалился почти отвесно, потому и не заметил его Иван. Тупой удар тряхнул самолет. Потянуло гарью.

«Нет, судьбу не обманешь», — подумал Иван, безвольно откидываясь на спинку сиденья. Одеревеневшее тело обмякло. Слишком велика была перегрузка для нервов, и слишком тяжелым был полет, который начался с боя над линией фронта и продолжался почти все время, пока Драченко был в воздухе, чтобы надеяться на счастливый исход. Иван понял, что долго на войне везти не может. Машина неслась сама по себе, чихая и раскачиваясь с крыла на крыло. С запоздалым удивлением Иван обнаружил, что «мессеры» и «фоккеры» исчезли. Наверное, они сожгли бензин и ушли на заправку. Иван потянулся к рукоятке триммера — машина послушалась. Этого движения оказалось достаточно, чтобы понять, что машина тоже хочет уцелеть. И Драченко, проникаясь нежностью к этому безответному, неодушевленному существу, подумал: «Пусть взорвусь, но машину не брошу...»

Он не помнил, сколько времени летел в разбитом, почти неуправляемом самолете. Казалось, очень и очень долго. И еще удивлялся: как это работает двигатель, бензонасосы качают из баков горючее, тянет простреленный винт, сотрясая моторную раму?

Садился он на аэродром, не выполняя «коробочки», не выпуская шасси. Только перекрыл бак и выключил зажигание. Ил облегченно ухнул вниз и брюхом пропахал землю...

Значит, и на войне иногда везет. Когда самолет окружили летчики и техники, они насчитали на нем 367 пробоин. Но вот что удивительно! Все было перебито, съедено огнем, рассечено осколками, сломано при посадке, но уцелели фотоаппараты, не засветилась пленка. Ее быстро проявили, дешифровщики положили снимки перед командованием. Сведения оказались настолько ценными, что потребовалось выполнить еще один контрольный полет с более дальним обзором. Командование в то время уже разрабатывало знаменитую Яссо-Кишиневскую операцию.

— Сможешь слетать еще раз? — спросил командир Ивана, хотя знал, что летчик измотан до предела; но только он, теперь уже знакомый с обстановкой, мог бы провести самолет и более точно выполнить приказ. Драченко посмотрел на стрелка, которому досталось сегодня не меньше. Саша Попудин опустил глаза:

— Не могу, командир. Сердце лопнет...

— Ладно, — понял его Иван.

Когда Иван шел к новому самолету, он чувствовал, как дрожат руки и ноги. Но вот сел в кабину, привычно оглянулся на стрелка — в этот раз на Аркашу Кирильца, запустил мотор, порулил на взлет — и все стало на свои места.

В этот день Иван Драченко заработал Славу третьей степени.

А подбитый в бою Костя Круглов спасся. Через некоторое время он пришел в свой полк.

Вот так и воевали кавалеры ордена Славы и Герои Советского Союза Павел Дубинда, Андрей Алешин, Иван Драченко. В тревожное время родились они. Трудная доля выпала их поколению. Подобно миллионам своих сверстников, они взяли в руки оружие и пошли защищать Родину. После войны Дубинда работал в Херсонском порту, плавал на судах китобойных флотилий «Слава» и «Советская Украина». Андрей Алешин до самой смерти работал бухгалтером в совхозе «Красный плодовод» Калужской области. Иван Драченко был директором школы рабочей молодежи, работал во Дворце культуры в Киеве, сейчас заместитель председателя Совета по изучению производительных сил Академии наук УССР.

Они были простыми воинами и такими же скромными людьми остались в дни мира.

Евгений Федоровский, наш спец. корр.

ПОКАЗАТЬ КОММЕНТАРИИ
# Вопрос-Ответ