Приговоренный обвиняет. Андре Банзимра

Приговоренный обвиняет. Андре Банзимра

В бесконечно длинных коридорах, где царил полумрак, шаги раздавались удивительно громко. Клак... клак... Казалось, этим галереям, куда никогда не проникал дневной свет, не будет конца. На гладком, как стекло, паркете, отражались блики неярких электрических ламп. Клак... клак... У массивной двери шаги на какое-то время затихли. Послышались звяканье ключей, скрежет петель.

— Проходите...

Еще один коридор, конец которого теряется вдали. Человек высокого роста, шедший впереди, выглядел предельно истощенным. Надбровные дуги нависали над двумя затененными провалами, в глубине которых едва можно было различить глаза. Он смотрел прямо перед собой.

Этот коридор сразу показался ему непохожим на предыдущие. Сначала он не понял почему. Так же, как и в других, здесь царил полумрак. Но по мере того как они шли, по обеим сторонам возникало какое-то движение. Не поворачивая головы, человек попытался боковым зрением увидеть, что происходило справа и слева от него. Обе стороны коридора были забраны решетками. За толстыми железными прутьями что-то шевелилось, кишело существами, похожими на животных. Пришелец увидел в устремленных на него взглядах тупое любопытство, с каким смотрят на посетителей гориллы в зоопарке. Человек и следовавшая за ним охрана достигли середины коридора, когда послышался неясный вначале, но нарастающий гул голосов, и вскоре уже можно было различить отдельные фразы:

— Нет, ты только посмотри!

— Неужели и в самом деле он?

— Эй, Адамс!

Человек вздрогнул. «Проходите, проходите!» — сказал один из охранников. И тут с обеих сторон, по всей длине коридора раздался хохот. Адамс, как во сне, шел по лабиринту, которым вели его стражники, подчиняясь их кратким и точным указаниям: направо! налево! прямо! Повсюду, где он проходил, его появление вызывало взрыв безумного восторга. Внезапно, когда всеобщее веселье достигло пароксизма, раздался крик:

— Послушайте, да его же ведут в отделение приговоренных к смерти!

При этих словах некоторые из заключенных повалились на пол, другие начали весело скакать в своих клетках.

Наконец человек и его сопровождающие вошли в отделение смертников.

Коридор отделения приговоренных к смерти насчитывал в длину всего метров двадцать. Из-за обилия неоновых ламп светло как днем. И тихо. Появление заключенного и стражников не вызвало здесь никакой реакции. Осужденные встретили вновь прибывшего полным равнодушием

Посредине коридора за небольшим столом на круглом высоком табурете сидел маленький человечек в форме надзирателя. Адамс и его охранники подошли к нему.

— Это Адамс? — спросил надзиратель.

— Да. Вот его карточка.

— Хорошо. Камера 3045.

Надзиратель взял со стола автомат и связку ключей.

— Пошли.

В этот момент затрещал телефон. Надзиратель протянул ключи одному из охранников, потом снял трубку. Направляясь к своей камере, Адамс слышал его голос:

— Алло? Да, господин директор... Нет... Нет... Во всяком случае, сейчас все в порядке. Хорошо, господин директор.

Адамс услышал, как позади него повернулся ключ в замке. Он задумчиво оглядел камеру. Это было помещение примерно двух с половиной метров в ширину и трех в длину. Стены выбелены известкой. В глубине под самым потолком через небольшое квадратное отверстие виднелось небо. Слева у стены — койка, застланная серым одеялом. Справа — умывальник. Адамс сделал несколько шагов и только тогда понял, что отныне он постоянно будет на виду у других. Уже сейчас чужие глаза следили за каждым его движением. И наблюдал за ним не надзиратель. Тот сидел, опустив глаза в газету. Адамс окинул взглядом коридор и заметил в камере напротив лысого человечка, пристально следящего за ним.

Адамс подошел к решетке и, в свою очередь, стал рассматривать своего визави. Крючковатый нос, тонкие и розовые, как у девочки, губы, темные и грустные глаза. Адамс знал этого человека. Они долго смотрели друг на друга. «Мог бы я сказать, что читаю ненависть в его взгляде? — подумал Адамс. — Пожалуй, нет. Только полное равнодушие».

Сидя за столом, надзиратель потягивал из стакана пиво

Внезапно Адамс вздрогнул, услышав удар по прутьям решетки с правой стороны его камеры.

— В чем дело?

Тихий голос произнес:

— Ты, новенький, как тебя зовут?

Адамс помедлил.

— А вас, — спросил он, — как вас зовут?

— Джо Керди. 12 июня 1932 — 22 августа... этого года.

Адамс сжал губы, потом сказал:

— Эдвард Адамс. 6 мая 1939 — 3 сентября...

— Значит, вы и есть тот инспектор полиции, которого приговорили за убийство?

— Да, — ответил Адамс.

— Того парня, напротив вас, Слима Эвера, вы арестовали? — спросил Джо Керди.

— Да, — сказал Адамс, чувствуя, что нервы его на пределе. — Я арестовал его и вот того, Самуэля Пикара. И в других отделениях найдется добрая дюжина, кто обязан мне тем, что находится здесь.

— Только эта добрая дюжина, — вмешался новый голос с сильным южным акцентом, — выйдет отсюда в один прекрасный день. А тебя, парень, вынесут ногами вперед.

— Кто это говорит? — спросил Адамс.

— Твой сосед слева, Эдуард Рэйон.

— Счастлив познакомиться, — сказал Адамс насмешливо. — Как дошли вы до жизни такой?

— По вине бедной беззащитной старушки, которая держала тысячу долларов дома, вместо того чтобы положить ее в банк.

Из камеры Рэйона потянуло сигаретным дымком. Адамс машинально ощупал карманы.

— Мне нечего курить, — сказал он. — Вы не угостите?

Вместо ответа к нему протянулась рука с сигаретами. Адамс на мгновение задержал пачку в своих пальцах.

— Вы, может быть, не расслышали мое имя? — сказал он. — Меня зовут Адамс. Я работал в уголовной полиции.

Снова послышался голос Рэйона, равнодушный, спокойный:

— Возьми сигарету и верни пачку. Она у меня последняя.

...В отделении приговоренных к смерти Нью-Веральской тюрьмы было шестнадцать камер, с номерами с 3039 до 3054 Большую часть времени половина из них пустовала, и обычно администрация старалась размещать осужденных поближе друг к другу, чтобы их не угнетало одиночество. Им были разрешены шахматы, шашки, сигареты, кофе. Четверги и воскресенья были днями посещений. Встречи происходили в юго-восточной части тюрьмы в большой комнате, разделенной как бы прилавком с установленной на нем решеткой. Адвокаты имели специальные пропуска: им предоставлялось право посещать своих клиентов в любое время суток прямо в камерах.

На следующий день к Адамсу пришли оба его адвоката: метр Изабелла Линдфорд и Грегори Пенсон. Изабелла Линдфорд была высокой, довольно красивой женщиной с суровым выражением лица и резкими движениями. Она считалась одним из лучших адвокатов округа. Осуждение Адамса было ее первым серьезным поражением за годы практики. Пока шло следствие, она строила защиту, исходя из того, что Адамс невиновен, но позднее, когда ей стали известны все козыри, которыми располагал генеральный прокурор, она вдруг сделала поворот на сто восемьдесят градусов. Самое лучшее, решила она, если они с метром Грегори Пенсоном будут строить защиту, опираясь на смягчающие обстоятельства. Но, начиная с этого момента, как уже тогда понял Адамс, у нее не было иллюзий в отношении исхода процесса.

Нужно признать, что рядом с ней Грегори Пенсон выглядел довольно жалко. Адвокат недостаточно опытный, хотя и исполненный доброй воли (тем более что он был другом Адамса), Пенсон добровольно согласился плестись в хвосте своего знаменитого коллеги.

В тот день, когда метр Изабелла Линдфорд пришла к нему и предложила помощь в качестве второго защитника Адамса, у Пенсона появилась надежда. Он был убежден в невиновности своего клиента и друга, но принадлежал к людям, которым необходимо, чтобы их убеждения находили поддержку.

— И ты согласился?! — воскликнул Адамс. — Но как я смогу с ней расплатиться? Ты предлагаешь мне одного из самых дорогих адвокатов округа.

Но Пенсон положил ему руку на плечо:

— Изабелла не возьмет ни цента. Ее интересует твое дело. Старик, у нас появился шанс выкарабкаться.

Но в субботу третьего августа этого шанса не стало...

При появлении адвокатов надзиратель Вильям Ли встал из-за стола.

— Не беспокойтесь, Ли, — сказала Изабелла Линдфорд. — Это метр Пенсон. У него есть пропуск.

— Хорошо, метр, — ответил надзиратель, — я сейчас вам открою.

Он бросил взгляд на бумагу, которую ему протянула молодая женщина.

— Камера 3045.

Пенсон поискал глазами указанный номер. На койке в глубине камеры без движения лежал его друг.

— Он в таком состоянии уже более полусуток, — сказал Вильям Ли. — Ничего не стал есть вчера вечером, а сегодня утром даже не притронулся к кофе.

Адамс не обратил ни малейшего внимания на посетителей.

— Послушайте! — сказала метр Линдфорд. — Вы что, так и будете лежать? Вы полагаете, что сейчас самое время махнуть на все рукой?

В следующее мгновение Адамс уже был на ногах.

— Здравствуйте, Иза, привет, Грег. Зачем пожаловали?

— Прекратите, Эд. Вы пребываете в депрессии со вчерашнего вечера, — продолжала Линдфорд — Надзиратель сказал, что вы ничего не едите.

Адамс пожал плечами.

— Да, да, — сказал он гневно — Я ничего не ем и махнул на все рукой, как вы говорите. Ну и что? А что мне еще остается?

— Эдвард... — начал Пенсон взволнованно.

— Нет, — перебил его Адамс, — никаких излияний, прошу тебя. Вы оба уверены, что я впал в уныние, пребываю в отчаянии. Ошибаетесь. Напротив, я чувствую себя удивительно спокойно. Теперь, когда все кончено...

— Вовсе нет! — воскликнула Изабелла Линдфорд. — Именно теперь-то все и начнется!

— Да, — подтвердил Пенсон. — Послушай, Эд... У нас еще есть кое-что в запасе.

Адамс смотрел на него некоторое время, потом сказал с горькой иронией:

— Вот, вот. Давайте последний залп! Поднимайте возню! Тащите губернатора за ногу из постели! Переворачивайте небо и землю! Что касается меня, то я отказываюсь от этой бешеной гонки. Во всяком случае, — добавил он твердо, — сидя в этих четырех стенах, я ничем не могу быть вам полезным. Поэтому, сделайте милость, не ставьте меня в известность ни о чем. Сообщайте только результаты. Я не хочу больше неопределенности. Снова оказаться в подвешенном состоянии?! Бога ради, ни за что на свете!

Он замолчал. Оба адвоката испытывали неловкость. Однако Изабелла Линдфорд быстро овладела собой:

— Но это же неслыханно, чтобы человек, которому вынесен приговор, отказывался проявлять интерес к своей судьбе. Что происходит, Адамс?

— Происходит то, что мне теперь необходим отдых, покой, тишина! — Эдвард сделал несколько шагов, и адвокаты посторонились, чтобы дать ему пройти.

— Нет, — сказал он, подойдя к решетке и сжав изо всех сил прутья руками. — Все, что произошло, настолько странно, что я отказываюсь что-либо понимать. Видите этого человека напротив меня? Это Слим Эвер. А вон тот, подальше, это Самуэль Пикар. Оба они убийцы и торговцы наркотиками. Кто их поймал? Я.

Те, кого он назвал, подошли к решеткам своих камер и стали прислушиваться.

— Справа от меня сидит Джо Керди. Он тоже пойдет в газовую камеру: изнасилование и похищение людей с целью выкупа. Слева сидит Эдуард Рэйон. Убийство ради тысячи долларов, которые он даже не успел истратить. И я среди них! Я! Так вот, если вы ничего не можете сделать для меня, убирайтесь! Оставьте меня в покое!

Изабелла Линдфорд сделала знак надзирателю.

— Хорошо, — сказала она. — Пусть будет, как вы хотите, Адамс. Мы не станем сообщать вам того, что можно будет не сообщать. Но сегодня у меня для вас особое известие. Может быть, вам интересно узнать, что ко мне приходила молодая женщина по имени Милли Берил? Она приехала из Англии, узнав из газет о вашем процессе и приговоре.

Адамс поднял голову.

— Милли? — прошептал он.

Изабелла Линдфорд вышла из камеры. Пенсон на несколько секунд задержался:

— Милли не забыла тебя, Эд. Она бросила мужа, узнав о твоем приговоре До встречи, Эд.

Оставшись один, Адамс снова вытянулся на койке и погрузился в свои мысли. Немного спустя, когда он очнулся, его взгляд случайно встретился со взглядом надзирателя Вильяма Ли. Тот как раз подносил ко рту стакан пива, но, почувствовав, что за ним наблюдают, поставил стакан на резиновый кружочек. Он казался смущенным. В тюрьме Нью-Вераля приговоренным пиво полагалось только по воскресеньям.

Ночи напролет Адамс слушал, как переговаривались между собой камеры. Сотни раз разговор затухал, и собеседники заявляли о своем намерении заснуть, но сотни раз отчаяние, страх, мысли о том, что их ожидает, заставляли заключенных снова и снова продолжать беседу.

Адамс не принимал участия в их разговорах. Его мысли были в прошлом. Он вспоминал Милли, когда ей было двадцать четыре года; ее коротко остриженную белокурую головку, веселый и открытый взгляд, ее несколько неловкую манеру держаться...

Эдвард вспомнил также их разрыв, свое увлечение другой женщиной, черты лица которой он сейчас не мог восстановить в памяти. Однажды Милли исчезла. Позже Адамс узнал от кого-то, что она уехала в Англию и вышла замуж за Бруно Берила.

Часто нить его воспоминаний прерывал Вильям Ли, предлагавший сигареты или сандвич.

— Вы совсем не едите, — замечал надзиратель сочувственно, — это никуда не годится.

У Вильяма Ли были умные глаза, смотревшие через очки в стальной оправе так, что создавалось впечатление, будто этот человек знает о вас все. Однако в этом открытом взгляде не было и тени нездорового любопытства. Его гладко выбритое, покрытое красноватыми прожилками лицо дышало добродушием.

У Адамса было достаточно времени, чтобы наблюдать за надзирателем в течение первых трех дней своего пребывания в камере, и вскоре он почувствовал к Вильяму Ли что-то вроде симпатии, о чем надзиратель так никогда и не узнал.

Заключенные относились к надзирателю Вильяму Ли терпимо, хотя иногда срывались на грубость.

Не уделяя этому особого внимания, Адамс узнал многое и о других обитателях отделения. Позднее, когда произошли события, из-за которых мы начали свой рассказ, сведения эти, весьма точные, хотя накапливались они подсознательно, сыграли очень важную роль. Так, например, Адамс знал, как ведет себя каждый из заключенных, думая о неизбежно приближавшейся казни. И больше всего боялся смерти Слим Эвер. Страх заставлял его вскакивать на ноги каждый раз, когда кто-нибудь поворачивался на своем матраце или когда Вильям Ли ставил свой стакан с пивом на стол. Тогда Эвер замирал, вцепившись в прутья решетки, и резким движением поворачивал голову, озираясь вокруг.

Через клетку от Эвера его бывший сообщник Самуэль Пикар медленно терял рассудок. Тюремный психиатр дважды в течение этих трех дней заходил к нему. Ночью заключенный бредил, стонал, а иногда, громким голосом, каким читают поэты, рассказывал о своем детстве. Главными персонажами этих бессвязных и трогательных историй были его мать и сестра.

Между камерами Эвера и Пикара находился шестидесятилетний Дик Лустон. Казалось, он не испытывал страха, в действительности же боролся с ним при помощи сна, сна беспокойного, во время которого его преследовали чудовищные кошмары. И тогда Лустона буквально подбрасывало на койке. Его приговорили к смерти за убийство маленькой девочки.

Слева от себя на протяжении всей ночи Адамс мог слышать беседы Эдуарда Рэйона и Рамона Обайи. Эти двое, не переставая, говорили о том, что их ждет. Каждый раз их беседы начинались примерно так:

— Как ты думаешь, будет больно?

— Говорят, это длится всего лишь несколько секунд, не успеваешь ничего сообразить.

— Откуда это известно? Кто мог рассказать о своей казни? Будет больно, будет ужасно страшно.

— По-моему, самое страшное — это ждать, пока упадут шарики циана...

— Это точно. Самое страшное — ждать.

— А разве сейчас мы не ждем? В сущности, будет так же, как сейчас...

Рэйон и Обайа были эмигрантами из Бразилии. Они, по-видимому, знали друг друга с давних пор. Однако судьбы у них были разные. Рэйон перепробовал много ремесел, исколесил в поисках удачи несколько штатов и, отчаявшись, опустившись на дно, совершил убийство с целью грабежа.

У Обайи же было тяжелое прошлое. За ним числилось множество преступлений. Юность его прошла в исправительных домах. Теперь ему предстояло понести наказание за похищение и убийство.

Сосед Адамса справа Джо Керди топил свой страх в шахматных партиях, которые он бесконечно разыгрывал через прутья решетки с восьмым обитателем коридора негром Микаэлом Вэнсом. Вэнс, единственный среди заключенных, ждал смерти относительно спокойно. Ладно, он умрет, но умрет отомщенным! Он убил полицейского. И вот этот полицейский шпик умрет той же смертью, что и он. Эта мысль приводила Вэнса в восторг, и, не отрываясь от шахматной доски, он время от времени доставлял себе удовольствие, чтобы крикнуть:

— Грязный шпик Адамс! Я подохну, но и тебе не избежать газовой камеры!

«Грязный шпик» слышал все это, но его мысли блуждали далеко...

Милли сошла на конечной остановке автобуса. Палило солнце, а подъем в гору был крутым.

Молодая женщина бросила взгляд на старые лачуги, видневшиеся на вершине холма, и в ее памяти всплыл прелестный коттедж, который прежде занимали Адамсы.

Номера на домах стерлись, найти нужный оказалось нелегко. «Вероятно, здесь», — подумала Милли. Дверь была приоткрыта; она собиралась постучать, когда услышала слегка дрожащий голос:

— Кто там?

Молодая женщина толкнула дверь и невольно вздрогнула: трудно было узнать в этой укутанной пледом старухе ту Флору Адамс, которую Милли знала прежде Мать Эдварда сидела в качалке, ее неухоженные волосы были совершенно седыми. Глаза, которые вот уже десять лет не видели дневного света, казались мертвыми.

— Кто там? — повторила она.

— Это я, Милли... — пробормотала молодая женщина.

— Милли... Милли Бентам?

В голосе старухи звучали одновременно недоверие и радостная надежда. У Милли не хватило мужества сказать слепой женщине, что она уже не Бентам.

— Как это мило с вашей стороны, дитя мое, что вы пришли! Но садитесь же.

Милли села рядом.

— Вы давно приехали?

— Вчера, миссис Адамс.

— Вот как! Тогда вы, наверное, не знаете, что случилось?

— Именно поэтому я здесь! — воскликнула Милли взволнованно.

— Дитя мое! — простонала Флора Адамс. — Я не могу понять, что произошло. Идет время, я иногда говорю себе, что все это неправда, что этот кошмар должен кончиться. Но они его не отпускают и просто-напросто хотят убить.

— Что же он сделал на самом деле? — спросила Милли. — Я не могу поверить, что Эд стал убийцей...

Старая женщина выпрямилась.

— Эдди невиновен, — уронила она. — Он мне в этом поклялся.

Милли посмотрела на нее отсутствующим взглядом. В памяти ее возник образ высокого худощавого человека, застенчивого и насмешливого одновременно. Но она хорошо помнила те слова, которые он сказал ей однажды: «Девочка, пойми... Прекрасной мечте наступил конец. Мы должны расстаться. Но не стоит грустить. Ты скоро станешь дипломированным историком, а я всего-навсего жалкий сыщик!» Нет, он никогда ее не любил. Он любил другую, эту Анну.

— Я встретилась с его адвокатом Изабеллой Линдфорд, — сказала Милли. — Когда я у нее спросила, верит ли она в невиновность Эдварда, метр Линдфорд ответила, что ей пришлось отказаться от мысли настаивать на его невиновности. Но как могло случиться, что Эдди согласился с ней? Когда человек невиновен, он на весь мир кричит об этом.

— Я понимаю, — ответила Флора Адамс. — Грегори Пенсон, которого вы хорошо знаете, объяснил, что Эдвард слишком скомпрометирован.

Милли откинулась на спинку стула. Все поплыло перед ее глазами.

— Значит... — у нее перехватило горло, — значит, нет... никакой надежды?

Старая женщина молча плакала.

— Метр Линдфорд и Грегори Пенсон, — сказала она сквозь слезы, — наняли частных сыщиков, чтобы попытаться узнать всю правду.

— И... что-нибудь удалось выяснить?

— Нет, пока еще нет. Сегодня десятое августа. Осталось немногим больше трех недель...

Милли вздохнула.

— Миссис Адамс, расскажите, что же все-таки произошло? Я ведь знаю только то, что писали лондонские газеты.

— Это запутанная история, — ответила старая женщина. — Мне кажется, Эдди проявил большую неосторожность. Он не верил, что это настолько опасно... Кроме того, он мне ничего не говорил, старался держать в стороне от своих дел, чтобы я не беспокоилась... Так вот, все, кажется, началось вскоре после вашего отъезда. Эдди часто встречался с этой женщиной — Анной Плэйтон. Она, кстати, куда-то скрылась накануне суда. Может быть, ей было стыдно, что она оказалась связанной с обвиняемым на таком громком процессе. Не знаю. Во всяком случае, о ней больше ничего не известно. Я никогда не видела эту женщину, но ненавижу ее. Она оказала плохое влияние на Эдди, в этом я уверена. Он из-за нее становился совсем другим, раздражительным, нервным. Малейшее мое замечание выводило его из себя. Ах, Милли! Почему он не женился на вас? С ним бы тогда ничего не случилось...

Флора Адамс замолчала, обхватила голову руками, словно успокаивая давнюю боль.

— Но как же именно все произошло? — спросила Милли.

— Да, да, — продолжала Адамс, — я отвлеклась. Так вот. В то время Эдди вел жестокую борьбу с торговцами наркотиками. Город был наводнен гангстерами разных банд, которые конкурировали между собой. Некоторые из них пользовались влиятельной поддержкой. Я думаю, расследование, которое вел Эдди, часто приостанавливалось распоряжениями свыше. Грегори Пенсон дал мне понять, что многим докладным, в которых Эдди изобличал должностных лиц, не давали хода. Но вы ведь знаете его. Мой сын упрям и приготовился к борьбе, которая, как он понимал, будет долгой и трудной. Ошибка его в том, что он вел эту борьбу в одиночку и действовал вопреки приказам начальства. Первые неприятности начались, когда уголовной полиции стало известно, что Эдди продался одной из гангстерских банд, торгующей наркотиками. Но все более или менее вошло в норму, когда Эдди объяснил, что это был единственный способ проникнуть в банду, чтобы собрать кое-какие сведения. Эдди знал, что с этого времени он стал находиться под пристальным вниманием полиции. Вероятно, там не до конца верили в чистоту его намерений. Так продолжалось до того дня... — Голос старой женщины прервался... — До того дня, когда совершилось преступление... Эдди пошел на квартиру к полицейскому осведомителю, некоему Лоренсу Бернхайму, сообщившему одному из инспекторов кое-какие факты об Эдди, о которых мой сын предпочел умолчать, вероятно, для того, чтобы иметь большую свободу действий. Лоренс Бернхайм был найден в тяжелейшем состоянии — он был ранен выстрелом в грудь. Эдди лежал тут же без сознания. Револьвер, был у него в руке. Полицию вызвал один из друзей пострадавшего. Он рассказал, что услышал выстрел в квартире Бернхайма, вбежал туда и, застав Эдди с оружием в руках, сумел оглушить его ударом по голове. Виновник был налицо. Инспектор, получивший сведения от Бернхайма, тут же доложил все, что ему было известно, и это стало уликой против Эдди.

— Но как же никому не пришло в голову, что этот человек, друг Лоренса Бернхайма, мог быть как-то замешан в преступлении?

— Арнольд Мэзон?..

— Разве он сам не мог совершить преступления или быть хотя бы сообщником? Ведь у него было время позаботиться о том, чтобы отпечатков его пальцев не оказалось на оружии...

— Именно на этом и хотели строить защиту адвокаты. Но у Мэзона не было никаких мотивов убивать Бернхайма, а у Эдди были, и притом явные. Кроме того, накануне процесса Бернхайм пришел в себя. Генеральный прокурор тотчас же приказал провести опознание.

— И Бернхайм указал на Эдди?

— Да.

В комнате воцарилось молчание.

Флора Адамс выглядела очень утомленной. Милли подумала: так ли уж в глубине души старая дама уверена в невиновности своего сына? А сама Милли, что она об этом думает? Она старалась вызвать в памяти лицо Эдварда Адамса, но видела лишь отдельные неясные черты, которые никак не могли сложиться в образ целиком, как это бывает в игре, когда картинка не получается, так как недостает основной детали. Милли вдруг показалось, что она никогда по-настоящему не знала Эдди и с недоумением подумала, зачем она бросила мужа и, едва захлопнув чемоданы, кинулась на аэродром. Теперь этот поступок показался ей нелепым.

В ночь с десятого на одиннадцатое августа, немного после полуночи, Дуглас Кристмас, директор тюрьмы в Нью-Верале, был разбужен телефонным звонком. Он снял трубку и в течение нескольких минут слушал, что ему говорили. Затем положил трубку и после некоторого раздумья набрал номер.

— Алло! Метр Уоррик? Говорит директор тюрьмы... Прошу прощения, что беспокою, но я подумал, что, вероятно, должен вас уведомить: ваш клиент Пикар снова откалывает номера. Может быть, вам важно при этом присутствовать?.. Тогда до встречи...

Несколько минут спустя директор был у дверей коридора смертников, где его уже ожидали трое вооруженных охранников.

— Можете открывать, — сказал он.

Инструкции по мерам безопасности выполнялись в тюрьме чрезвычайно тщательно, особенно в отделении приговоренных к смерти. Ключи от входной двери находились у дежурной охраны. Надзиратель отделения фактически содержался взаперти вместе со своими подопечными.

Все четверо вошли в помещение. Железные прутья сотрясались и скрежетали, стиснутые в бешеном порыве руками заключенных. Со всех сторон неслись ругательства.

Директор приказал зажечь все лампы.

— Тихо, — закричал он, — тихо!

Ему ответили оскорблениями. Он остановился перед одной из камер.

— Слушайте, вы, — приказал он, — замолчите сейчас же!

И среди общего гама он различил голос того, к кому обращался:

— Это вы мне? Но я единственный, кто молчит.

Директор, несколько сбитый с толку, узнал Эдварда Адамса, затем отошел от камеры и, остановившись в некоторой нерешительности, стал ожидать конца бури.

В камере 3050 на полу, запутавшись в простынях и одеялах, валялся Самуэль Пикар. Ноги у него застряли между ножками кровати. Пытаясь их освободить, он извивался и бился головой об пол. Сидя на корточках перед прутьями решетки, Вильям Ли напрасно пытался его успокоить.

— Ли! — крикнул директор. — Подойдите сюда.

Надзиратель приблизился к директору.

— Я категорически запрещаю разговаривать с ним сейчас. С минуты на минуту сюда придет психиатр. Он им займется.

Буря непокорности, только что бушевавшая в отделении, мало-помалу стихала. Признаком победы администрации было то, что заключенные начали ссориться между собой.

— Позор! — вопил Рэйон. — Они убьют больного!

— Ну и пусть подохнет, — кричал в исступлении Вэнс.

— Подлец, — стучал по прутьям своей клетки Джо Керди. — Грязный негр, твоя душа так же черна, как твоя кожа!

Директор, подождав еще немного, когда затихнет шум, произнес:

— Такое поведение недопустимо. Разве вы не понимаете, что весь этот крик приносит вред вашему больному товарищу? У вас нет никакого чувства солидарности.

В ответ раздался взрыв смеха.

— Предупреждаю, что, если нечто подобное повторится, администрация примет самые строгие меры.

— Нет, кроме шуток? — насмешливо прокричал Дик Лустон. — Мы умрем от страха, патрон!

— Негодяй! — крикнул Вэнс. — В газовую камеру его! — И он начал скандировать: — В газовую камеру! В газовую камеру! — пытаясь, впрочем, тщетно, увлечь за собой других заключенных. Убедившись, что никто не поддержал его, он замолчал.

Наступила тишина. В отделении приговоренных к смерти отчаяние снова вступило в свои права.

Доктор Артур Девон, психиатр тюрьмы в Нью-Верале, появился в отделении около двух часов ночи. Это был невысокий человек с седыми волосами, морщинистым лицом, в очках. Поставив свой чемоданчик на стол надзирателя, он пожал руку директору тюрьмы.

— Ваш пациент уже около двух часов в таком состоянии, — сказал последний, указывая на Пикара.

Психиатр пробормотал извинения: был на вызове в городе. Прежде чем войти к Пикару, психиатр повернулся к надзирателю.

— Вы дежурили, когда у него начался припадок?

— Да, сэр.

— Как это произошло?

Ли уже все рассказал директору. Пикар позвал его. Они немного поговорили. Казалось, приговоренному просто нужно было, чтобы его немного успокоили, и Ли сделал все, что было в его силах. Но потом понемногу речь Пикара стала бессвязной, по телу пробежали судороги...

— О чем он говорил? — спросил психиатр.

— Что-то непонятное. О матери, о сестре, потом о своих бывших сообщниках...

Психиатр при этих словах внимательно посмотрел на Вильяма Ли.

— Вот как? — сказал он. — Но, может быть, слова моего пациента заинтересуют полицию?

— Я почти ничего не разобрал, — сказал надзиратель.

Психиатр наклонился к нему и спросил тоном, вызывающим на откровенность.

— Он назвал какие-нибудь имена?

— Ну... В этот момент я не обратил внимания. В первую очередь я старался его успокоить.

— А потом...

Тут надзиратель понизил голос и прошептал:

— А потом, когда он начал говорить о своих сообщниках, вот тот, Слим Эвер, приказал ему замолчать, и Пикар почти тотчас же переменил тему.

— Так, — сказал психиатр. — Ну что ж, посмотрим нашего больного. Помогите мне только положить его на койку. Я сделаю ему успокаивающий укол.

Было уже без двадцати три. Прошло уже добрых десять минут, как психиатр, директор тюрьмы и дежурная охрана покинули отделение. Большинство осужденных спали или лежали в забытьи. Время от времени скрип металлической сетки говорил о том, что один из заключенных пытается на другом боку увидеть более милосердные сны.

За своим столом дремал Вильям Ли. В какое-то мгновение он вздрогнул, застигнутый в полусне мыслью, которая ускользала от него. Надзиратель выпрямился, как бы прислушиваясь к какому-то легкому беспокойству, потом, отказавшись уловить причину этого неопределенного беспокойства и чтобы доказать самому себе, что не придает этому никакого значения, разрешил себе выпить последний стакан пива.

Круглосуточное дежурство в отделении приговоренных к смертной казни обеспечивалось тремя надзирателями: Вильямом Ли, Эрнестом Миджуэем и Беном Оберном. Каждый из них оставался в отделении восемь часов. Если Вильям Ли проявлял по отношению к заключенным некоторое милосердие, то двое других надзирателей были людьми совсем иного сорта. Невежественные и наглые, желая угодить тюремному начальству, они относились к заключенным грубо и жестоко. Их, разумеется, ненавидели, и Бен Оберон смог убедиться в этом, когда один из заключенных заявил начальству, что в течение всего дежурства этот надзиратель непрерывно пил виски. Бена вызвали в кабинет директора, и он там получил все, что ему полагалось. С тех пор в течение восьми часов своего дежурства он испытывал все муки, на которые его обрекало вынужденное воздержание от алкоголя.

В этот день, четверг, 11 августа, Бен Оберон с нетерпением ждал смены. Стенные часы показывали уже семнадцать часов три минуты, а Ли все еще не было. Потребность в виски заставляла Оберона жестоко страдать. Он поморщился, взглянув на стакан, до половины наполненный пивом, который Ли всегда оставлял на столе. Пиво! Оберон презрительно пожал плечами. И однако жажда была так сильна!.. Он с отвращением поднес стакан ко рту. Ах нет, никогда бы он не смог привыкнуть к пиву...

Звук ключа, который поворачивался в замке, прервал его размышления.

— Ну, наконец-то!

Ли пробормотал извинение.

— На вот тебе регистрационный журнал. Все. Я смываюсь. С меня хватит.

Ли обошел все камеры, как он всегда это делал, проверил замки, убедился в том, что Самуэль Пикар был сегодня в лучшем состоянии, чем накануне, потом подошел к номеру 3045. Этот человек чем-то притягивал его. Ли неуверенно поздоровался с ним, но не получил ответа. Однако Адамс все же взглянул на него.

— У вас был посетитель? — спросил надзиратель доброжелательно.

— Да, — ответил Адамс равнодушно, — моя мать...

— Ах, ваша матушка! — сказал надзиратель. — Я ее, кажется, видел. У нее очень приятное лицо...

Адамс молчал, а когда поднял глаза, надзиратель уже отошел от его клетки.

Настроение у Адамса было мрачное. Вероятно, он заболел, а в таких случаях он всегда испытывает полный упадок сил.

В отделении смертников сейчас царило обманчивое спокойствие. Дней через десять, когда начнутся приготовления к первой казни, все будет выглядеть иначе.

Понемногу становилось темно, и, прежде чем вернуться за свой стол, Ли включил рубильник в глубине коридора. Адамс безразличным взором следил за движениями надзирателя. Тот протянул руку, чтобы достать бутылку и долить пива в наполовину пустой стакан.

Адамс уронил голову на подушку. Он не мог сказать, сколько прошло времени.

Что это, стук мисок, который доносится из других коридоров? Нет. Еще не время...

Небо, видневшееся через небольшое отверстие под потолком, совсем потемнело. Поблизости кто-то шевелится, вероятно, номер 3047, его скорее ощущаешь, нежели слышишь. Потом снова тишина.

Адамс приоткрыл веки. Вытянувшись на койке, уперев подбородок в грудь, он медленно скользит взглядом по той части коридора, которая попадает в поле его зрения.

Адамс зябко поеживается под тщательно заправленным одеялом. Ему уже гораздо лучше и не хочется спать. К тому же скоро принесут суп. Да, вот теперь он действительно слышит стук мисок, который доносится из соседнего коридора. Через десять минут приговоренным к смерти принесут их долю. Восемь ртов с отвращением, без всякого аппетита будут заглатывать эту бурду.

«У нее очень приятное лицо», — вспомнил Адамс слова надзирателя. Чем занят сейчас этот сфинкс, который судит о людях по их лицам? Сидит за своим столом. Адамс не может не обратить внимания на странную позу человека: он навалился грудью на стол и уронил лицо на руку. Вероятно, заснул.

Кусочек неба, видный из камеры, совсем потемнел. Должно быть уже семь часов. Послышался приглушенный телефонный звонок. Перед тем как доставить в отделение ужин, надзирателя всегда предупреждают по телефону.

«Но почему он не отвечает?»

Адамс вскакивает с койки, он чувствует раздражение. Телефон звонит без конца! Это невыносимо. В ярости Адамс бросается к решетке и замечает, что его опередили: все заключенные уже стоят у своих решеток и смотрят. Смотрят на надзирателя, который по-прежнему не отвечает и не делает ни малейшего движения, чтобы снять трубку. Вильям Ли продолжает сидеть в том же положении, в каком он сидел, когда Адамс недавно обратил на него внимание.

«Он мертв», — думает потрясенный Адамс.

Продолжение следует

ПОКАЗАТЬ КОММЕНТАРИИ
# Вопрос-Ответ