Зеленая коса Приморска

01 марта 1980 года, 00:00

Карта под номером XII атласа «Железные дороги России», которым постоянно пользовался в своей работе В. И. Ленин. Губернии Таврическая, Екатеринославская, Херсонская. Крестик на чистом желтом поле листа и только одно слово, написанное Лениным: «Ногайск».

Лето 1920 года. В начале июня накаленная зноем тишина была разбита канонадой: дивизии барона Врангеля вырвались из Крыма через Перекоп и Чонгар на просторы Северной Таврии и отодвинули фронт на север и восток от крымских перешейков.

В сентябре Реввоенсовет республики создал отдельный противоврангелевокий Южный фронт под командованием М. В. Фрунзе. Ход военных действий в приазовской Таврии летом и осенью 1920 года сложился так, что городок Ногайск трижды был узловым ориентирам: конечный рубеж первого, июньского, наступления врангелевцев; исходный рубеж второго, сентябрьского, наступления врангелевцев; исходный рубеж решающего октябрьско-ноябрьского наступления Красной Армии на белогвардейцев в Крыму.

...События того лета стали уже достоянием истории. И человеку, приехавшему сегодня в приазовские степи, в бывший городок Ногайск — нынешний Приморск, — только воображение и знание истории гражданской войны может помочь восстановить картины прошлого. Ныне Приморск — курортный городок, перед которым современная жизнь ставит сегодняшние мирные проблемы. Одна из важнейших — охрана окружающей среды. И в ее решении приходят на помощь ленинские декреты и ленинские мысли о рациональном природопользовании.

В Приморск я добирался на попутной машине. Стояла поздняя осень. Поля были убраны. Лишь кое-где работали «Кировцы» — мощные колесные тракторы, заканчивая вспашку полей под зябь. Над ними, как над рыболовецкими сейнерами, хлопотливо кружили черноголовые чайки. С придорожных тополей облетали шуршащие листья. Небо было серым, и, пожалуй, пейзаж являл бы собой унылую картину, не обрамляй черноту вспаханных полей выстроившиеся в ряд деревья.

Словно прочитав мои мысли, водитель сказал, что в былые времена деревьев здесь не было. Все занимала степь, и, наверно, она была по-своему красива. Но в XVIII веке ногайцы откочевали в Турцию и здесь поселились русские, болгары, молдаване, украинцы. Степь распахали, стали сеять пшеницу, однако до середины нашего столетия в ней еще оставались нетронутыми большие участки, где выпасали скот и заготавливали на зиму сено.

Теперь настоящую степь увидишь разве что в заповедниках. Где-нибудь в «Хомутовской степи» или заповеднике «Стрельцовская степь». А в остальных местах все распахано — нужен был хлеб. Однако в первые же годы после распашки столкнулись с такими явлениями, что впору было сожалеть о содеянном.

Замучили суховеи. Жаркие весенние ветры — обычные для этих мест — превратились в страшную беду. Они поднимали тучи черной пыли, заносили дома, грозили начисто уничтожить плодородный слой чернозема. Тогда-то в срочном порядке начали высаживать на полях лесозащитные полосы. «К счастью, — докончил водитель, — в этом деле преуспели. Всю степь сумели засадить лесами...» Тонкоствольные деревца, посаженные через определенные промежутки в ряд, помогли укротить черный смерч над полями, защитить главное богатство этих мест — плодороднейшую землю.

Случилось так, что первым человеком, с которым мне довелось познакомиться в Приморске, оказался Николай Дмитриевич Кревсун, директор лесомелиоративной станции, которая с шестидесятых годов ведет планомерную посадку лесозащитных полос. Я был рад этому знакомству: ведь именно природоохранные вопросы, за решение которых в Приазовье взялись сегодня достаточно энергично, привели меня сюда. В частности, я знал, что Совет Министров Украинской ССР включил Обиточную косу, которая расположена неподалеку от Приморска, в перечень мест, где к 1980 году решено было создать заповедник.

Эта коса, почти на пятьдесят километров вдающаяся в Азовское море, славится обилием птичьих гнездовий, на ней отдыхают многие виды пернатых и во время перелетов. Живут на косе олени и кабаны, еноты и лисы; произрастает немало интереснейших растений... Мне же хотелось попасть на этот клочок земли, окруженный морем, еще и потому, что была у меня мечта посмотреть на большую белую цаплю, с незапамятных времен населявшую камышовые заросли кос и устьев рек в Приазовье.

Птица эта едва не исчезла. Виною тому стали красивые перья — эгретки, которые весною вырастали у нее на спине. Перья эти в прошлом веке пользовались большим спросом у европейских модниц, и, если бы не меры охраны, принятые нашим правительством после революции, больших белых цапель не осталось бы и в помине. В настоящее время, как уверяют ученые, численность этой редкой птицы возросла, но, сколько мы ни ездили с главой бердянских рыбинспекторов Владимиром Мартьяновичем Тимченко, по берегам Бердянской косы, Молочного лимана и косы Федотовой, встретить ее так и не удалось. Возможно, не там ездили — Тимченко не скрывал, что он больше специалист по рыбе, чем по птицам. Возможно, не подходящим для этого было время, но в конце концов мы пришли с ним к выводу, что искать цаплю надо только на косе Обиточной.

На косе вот уже десять лет, как создан охотничий заказник, и, чтобы получить разрешение на посещение этих мест, следовало обратиться к директору лесомелиоративной станции.

Кревсун показался мне человеком мягким, не строгим, но в деле принципиальным. Выслушал Кревсун меня со вниманием. Обещал съездить со мной на косу, но попросил подождать его до обеда, пока не закончит более насущные дела, связанные с доставкой саженцев для посадки из Бердянского лесопитомника. Николай Дмитриевич заехал за мной ровно в час, как и обещал. Выл он в синем мундире лесничего, форменной фуражке с листочками дуба на тулии — на косу он отправлялся и по делам.

На мой вопрос, отчего морская территория, мало имеющая отношения к повышению урожаев пшеницы в этих краях, попала под опеку лесомелиораторов, Кревсун, пожав плечами, ответил, что лесомелиораторам, как, к примеру, и врачам, не к чему выяснять, к какой категории относится земля, если ее надо спасать.

Признаться, этот ответ несколько озадачил меня: разве такой райский уголок, каким мне представлялась Обиточная коса, мог когда-либо нуждаться в спасении?! Но Николай Дмитриевич снял фуражку, потер рукою лоб и категорично отрезал: «Да!»

Миновав город, мы вновь оказались среди полей. Приморск находится в нескольких километрах от моря. В то время, когда закладывался город, никому и в голову не могло прийти, что когда-либо он сможет превратиться в курортный центр. Побережье Азовского моря казалось мало привлекательным для отдыхающих. Лишь в последнее десятилетие нашего века люди обратили внимание, что вода в Азовских лиманах теплее, грязи целебнее, а открытые всем ветрам песчаные пляжи ничуть не хуже черноморских. С тех пор и начался тут курортный бум. Приморск вынужден был повернуться лицом к морю: прямое как стрела шоссе теперь соединяет его с пляжами.

Машина легко взлетела на курган, и перед нами открылась панорама пустынного моря. На пляжах не было видно ни души. Сиротливо маячили грибки, защищавшие в зной от солнца. С ритмичностью телеграфных столбов по всему побережью поднимались здания турбаз и санаториев.

— Лет десять-двенадцать назад, — сказал Кревсун, — всего этого здесь не было. Берег был чист. И наверно, некоторым хозяйственникам плохо спалось от мысли, что зря пропадает вся эта «никудышная» земля...

На Обиточной косе до недавних пор находился поселок рыбаков. Но, когда уловы уменьшились — это связано с зарегулированием рек, уменьшением их стока и осолонением Азовского моря за счет более соленой воды Черного, — покинули косу и рыбаки. И вот тогда, чтобы земля косы напрасно не пропадала, решили ее передать прибрежным совхозам. Те поделили косу на участки и загнали на нее и крупный и мелкий рогатый скот. Коса превратилась в откормочную площадку.

Известно, что, только хорошо зная природу, можно заниматься ее перестройкой и интенсивным использованием ее богатств. В. И. Ленин писал, что «...пока мы не знаем закона природы, он, существуя и действия помимо, вне нашего познания, делает нас рабами «слепой необходимости».

Те, кто осваивал косу Обиточную, похоже, не задумывались над особенностями ее жизни, не учитывали продуктивность пастбищ, не подсчитывали, когда и какое количество скота можно на ней содержать. И в результате через несколько лет пастбища были выбиты. Коса превратилась в пустыню, и на ней появились песчаные барханы.

Однако урок не пошел впрок. Решили устроить на ее берегах утиную ферму. Но на косе не хватало пресной воды, а одомашненные утки погибали во время штормов. Словно вознегодовав на нерадивость хозяйственников, природа взбунтовалась, и однажды в сильный шторм коса оказалась отделенной от берега и превратилась в остров.

На острове остались люди, волны топили уток. Трое смельчаков решили пробиться к острову на тракторе — образовавшийся пролив казался неглубоким. Но на полдороге трактор провалился по кабину...

Тогда-то и появилось предложение передать территорию Обиточной косы на излечение лесомелиораторам.

Машина объехала стороной болото с целебными грязями и хилым кустарником и остановилась перед деревянным шлагбаумом. Через всю косу у самого изначалья ее была протянута металлическая сетка.

— С этого и пришлось начинать, — сказал Кревсун. — Переутомленной земле, как и человеку, прежде всего следует дать покой и отдых.

Пожилая женщина в черном спортивном костюме, выйдя из сторожки, окинула нас недружелюбным взглядом и, не признав начальника, сурово потребовала пропуск.

— Свои, — произнес Кревсун как пароль, и лицо женщины осветилось улыбкой, шлагбаум был поднят, и мы оказались в непроходимых зарослях. Камыш и тростник рос здесь так густо, что порой казалось, будто машина едет по тоннелю. Лишь небо виднелось впереди.

— Три года ждали, — продолжал Николай Дмитриевич. — Поверьте, земля на косе была как утрамбованная колея. Затем появилась первая травка, песчаный грунт задернился. На берегах солоноватых озер и лагун зазеленел камыш...

Временами стена камыша расступалась, и ненадолго открывалась голубовато-зеленая гладь воды. Множество уток-шилохвосток и крякв кормилось на ее поверхности. Легко взмахивая крыльями, проносились чайки.

Увлекшись разговором, мы оба настроились, должно быть, на полное уединение и едва не врезались в грузовик, доверху груженный какой-то зеленой массой. Он возник перед нами как в горах, на повороте. Кревсун едва успел отвернуть, нажав на тормоза.

— Фу ты, черт, — ругнулся он. — Совсем забыл. Бригада тут у нас морскую траву собирает. Комка по-здешнему называется. Не горит, никакая пакость в ней не заводится. Раньше-то ею диваны да матрасы набивали. А сейчас используют как утеплитель при строительстве скотных дворов. Тоже дело. Мы разрешаем. Заодно и берега косы очищают.

Мы въехали в заросли лоха, акации, тамариска. Пожелтевшие прутья тростника пронзали крону деревьев, и, если бы не продуманная строгость рядов посадки, можно было бы предположить, что мы оказались в среднеазиатских тугайниках.

— Только фазанов не хватает, — невольно воскликнул я.

— Есть, — ответил Кревсун. — Два вида завезли. Возможно, увидим.

Он с увлечением начал рассказывать, как нелегко было вырастить на косе лес. Бродячие пески заносили посадки, губили саженцы. Вначале кустарники приживались на расстоянии не ближе, чем в сто метров. И только дождавшись, когда они подрастут, можно было подсаживать другие, уже между ними. На всю работу по восстановлению растительности на косе ушло без малого десять лет. За это время природа косы не только восстановила свой прежний облик, но и обогатилась новыми видами.

На одном из деревьев я приметил гнездо сороки. Зная, что обычно в охотничьих заказниках эту птицу не милуют, уничтожают, как и лису, я указал на него Николаю Дмитриевичу.

— Пусть живет, — ответил он. — Хороший признак. Сорока, где лес худой, жить не станет. К нам и удоды теперь прилетают, а, было дело, однажды даже лоси пожаловали. Как они узнали о существовании леса, до сих пор в толк взять не могу.

В это время впереди на фоне полупросвечивающего кустарника мелькнул силуэт крупного зверя. Это была самка оленя. Она метнулась в заросли, но, отбежав немного, остановилась, разглядывая людей.

Николай Дмитриевич рассказал, что оленей привезли на косу несколько лет назад. Первое время держали в загоне. Егерь кормил их из соски, а как оленята подросли — выпустили. И вот с тех пор живут они здесь. Сформировалось стадо. Вожак изгоняет холостяков. Были случаи, когда те переплывали залив, заходили в город, но затем вновь возвращались на косу. Стадо растет, каждый год рождаются оленята.

Неподалеку от оленухи мы приметили двух почти взрослых молодых оленей. И когда направились к ним, решив разглядеть поближе, перед нами внезапно поднялся из зарослей тростника словно гора олень-самец. Его огромные рога разметались над головой, как раскинутые крылья птицы. Олень был великолепен в своей мощи — это был, несомненно, вожак, и я растерялся, не зная, что делать. Словно вдруг я очутился в дремучем лесу. Разгневанному хозяину зарослей, казалось, ничего не стоило атаковать нас.

— Малыш, Малышка, — воскликнул Кревсун. — Ну вот и встретились. Гляди-ка, какой красавец вымахал.

И вожак в тот же миг повернул голову, перестав обращать на меня внимание. Я заметил, что в глазах вожака не было и тени страха. И злобы к людям, оказывается, никакой не питал. Он встал потому, что едва не наступили на него. В траве олень отдыхал.

Потом, за то время, пока мы разъезжали по косе, было еще немало интересных встреч. Видели охотящихся коршунов, встречали покопки кабанов, наткнулись на целый выводок рыжеватых сов, приметили крупного сокола, золотистого фазана. Но спокойный взгляд оленя — почти дикого животного — не выходил из головы. Большое это счастье — встретиться с таким красавцем и не увидеть в его глазах страха перед людьми. Подумалось, что такая встреча, пожалуй, могла быть достойной наградой всякому, кто хоть чем-то помогает сохранению на земле всего живого.

Большой белой цапли мы, однако, не отыскали. Дело близилось к вечеру, небо потемнело, а на озерах и лагунах нам попадались только утки да чайки.

— На завтра по прогнозу снег обещали, — словно, сам с собою рассуждал вслух Кревсун, — вот, может, и улетели. Подались в более теплые края. Но то, что они тут живут, — истинная правда. Сам не так давно видел.

Вы бы лучше к нам летом приехали, — сказал Николай Дмитриевич. — Такая тут красота! Воздух — не надышишься... А птиц просто уйма. И утки, и цапли, и трескунки. Есть и чайки-хохотушки. Как трава на косе поднялась, так птицы и потянулись. Год от года все больше прилетает.

Кстати, — спохватился он, — вот вам и польза от косы. Я уж не говорю о том, какое удовольствие пройтись по этой земле. Организованным группам туристов посещать косу мы разрешаем. Не говорю о том, что ученые открыли на косе исследовательский полигон — насекомых, рыб и птиц изучают. Отовсюду приезжают и наблюдения ведут. Но и практическая польза есть: сделали косу заказником, и утки стали здесь отдыхать во время перелетов, гнездиться, размножаться. И добыча охотников от таких мер отнюдь не пострадала. Напротив, предполагаю, увеличилась.

Я уже и не думал искать цаплю. В другой раз увижу, раз она тут живет. Судьба и так меня одарила встречей с таким человеком, как Николай Дмитриевич. А он, расстегнув форменный китель, мечтал о будущем, рассказывая, как еще больше преобразится жизнь косы, когда здесь будет создан заповедник. Браконьеры ведь балуют. То лебедя подстрелят, то утку, то косулю. И пока нет с ними сладу, мал у лесомелиораторов штат. А как заповедник будет, так и егерей прибавится, специальные катера дадут. Заповедованию подлежит не только территория косы, но километровая зона моря, где плавают утки и подрастает рыбья молодь.

Я слушал его и думал, что не каждый специалист-эколог согласился бы во всем с Кревсуном, — он мечтал растить лес на косе, завозить разных птиц и зверей. Теперь же все более утверждается среди ученых мнение, что заповедник — это прежде всего эталон нетронутой природы, куда нельзя внедрять несвойственные ей формы жизни, что он должен быть экспериментальной лабораторией ученых, куда закрыт доступ всем остальным людям... Но в тот миг я был целиком и полностью согласен с Кревсуном: заповедник на Обиточной косе нужно организовывать непременно. И пусть он будет таким, каким его мыслит Николай Дмитриевич. Пусть Обиточная коса станет наглядным примером того, как щедро платит природа за разумное отношение к ней.

Когда мы выбрались за шлагбаум и покатили по шоссе в сторону города, я вдруг припомнил, что не видел пролива, разделившего когда-то косу.

— Пролива больше нет, — отвечал Николай Дмитриевич. — Когда коса задернилась и пески перестали по ней гулять, мы бросили в пролив несколько мешков с цементом, несколько бетонных плит, и море само замыло проливчик. Соединило остров с берегом. Ширина косы там сейчас метров сто, все травой поросло.

Кревсун, прибавив скорость, направился в сторону вызвездившегося огнями Приморска.

В. Орлов / Фото автора

Рубрика: Атлас Ленина
Просмотров: 6620