От викингов к нормандцам

01 марта 1980 года, 00:00

— Лягушатники проклятые! Мало мы вас били в свое время!

В маленьком тесном баре я вздрогнул, услышав эти слова, и с удивлением посмотрел на невысокого черноволосого человека средних лет, стоявшего за стойкой чуть в стороне от других посетителей. Мне стало боязно за него: в лицо французам вдруг бросить эдакое! И где — в рабочем квартале Парижа! Ведь так и побить могут...

Но завсегдатаи бара лишь дружно расхохотались.

— Эх ты, завоеватель! Смотри как разошелся! Чего теперь-то кулаками махать?..

— Ничего! Мы еще вам покажем! — гневно воскликнул смутьян и вышел, хлопнув дверью.

Я вернулся к стойке и тихо спросил у бармена:

— Кто это такой? Он что... не француз?

— Конечно, нет. Он — викинг! — улыбнулся бармен, но, заметив мое удивление, пояснил чуть серьезнее:— Самый что ни на есть француз, мсье. Живет в Париже, работает с этими же ребятами, с которыми только что ругался. Родился он, правда, в Нормандии, а потому считает себя нормандцем, викингом, одним словам. Сегодня он в мрачном настроении. Нормандская футбольная команда проиграла парижской с крупным счетом. Понимаете?

Через пять минут «викинг» снова появился в баре и заказал кальвадос на всю компанию...

Викинги пришли

Когда-то французам было не до шуток. Сытые и благополучные, гордые своими городами и дорогами, построенными еще в период римского владычества, они пришли в ужас, когда в IX веке у их берегов появились корабли с драконами и змеями на носу, а правили ими хищные завоеватели, за которыми не стояла культура римской цивилизации, которым чужды были нормы религиозной морали раннего христианства, но зато они прекрасно владели искусством навигации и «искусством» грабежей и убийств.

Один из них, Рагнар Лудборг, в июне 847 года во главе целой флотилии вошел в устье Сены — «Лебединого пути», как окрестили ее норманны, — и стал подниматься вверх по течению. Едва ли не на каждом речном повороте ему попадался монастырь, где было вдоволь вина и хлеба и где обитатели почти не пытались сопротивляться незваным гостям: молились господу, стремясь страстной своей молитвой отвратить беду. Вернувшись к себе на родину, в Скандинавию, Рагнар принялся с восторгом описывать чуждый, но искусительный заморский образ жизни: хлеба и скота разного сколько угодно, вина тоже, а покойников эти чудаки зарывают в землю вместе с золотом и драгоценностями — достаточно приподнять надгробную плиту, и ты станешь обладателем целого состояния.

Грабежам и насилиям не было конца до тех пор, пока не пришел самый большой грабитель и великим грабежом своим положил конец грабежу как таковому.

Звали его вроде бы Рольф. Родом то ли из Норвегии, то ли из Дании, по некоторым источникам, был он изгнан со своей родины за какие-то, современным языком выражаясь, валютные махинации. Доподлинно известно, что где-то между 890 и 892 годами этот Рольф — или Роллон, как его назвали на берегах Сены, — штурмом овладел городом Байе, до того успешно сопротивлявшимся, после чего разграбил Шартр, осадил Париж, неистовствовал в Лотарингии. Тогдашнему королю Карлу III Простоватому ничего не оставалось, как в 911 году заключить с Роллоном мирное соглашение, оставив за ним уже захваченные норманнами епархии и тем самым как бы выдав запоздалое свидетельство о рождении уже родившемуся герцогству Нормандия.

Правителем Роллон оказался неплохим. Да простят его певцы нордического духа, именно от духа этого он отказался в первую очередь: быстренько крестился и крестил свою языческую братию, заменил старый боевой клич «Да поможет нам Тор!» на «Да поможет нам бог!» и принялся строить церкви да укреплять монастыри. Нет, не во искупление прежних грехов, а, очевидно, увидев в христианской церкви экономическую и культурную силу и решив сделать ее союзником.

Туман в кафе

Он был неожидан и почти мгновенен. Только что — яркое солнце и пронзительно голубое небо, а впереди, обсаженная деревьями, петляет между пастбищами и небольшими фермерскими полями дорога, упираясь на горизонте в маленький городок или разросшуюся деревеньку с двухэтажными клетчатыми фахверковыми домами. И вдруг все исчезает, блекнет и растворяется...

— Ну и туман! Пятый год работаю во Франции, а такого еще не видел. Считай, что тебе повезло! — восхищенно произнес мой товарищ, сидевший за рулем. Но, заметив, что я вовсе не обрадовался своему «везению», поспешил меня утешить: — Ничего! Нормандия от нас скрылась, но нормандский обед никуда не денется. Если верить путеводителю, тут в десяти километрах должна быть приличная оберж...

В словарях «оберж» переводится как «гостиница». Да, небольшая гостиница, если вы желаете переночевать и если найдете свободное место. Но если хотите просто выпить чашку кофе и рюмку кальвадоса, то это бар, если слепку перекусить, то кафе, а если плотно пообедать, то стелется на стол бумажная скатерть, и кафе превращается в ресторан. Если же надобно свадьбу справить или другое торжество — пожалуйста: на втором этаже есть соответствующее помещение. В нижнем этаже за стеклянной раздвижной перегородкой уголок для хозяев: доза кресла и журнальный столик...

За окном оберж — в стороне моря — протяжно завывала сирена на маяке, не светом, так воем предупреждавшем корабли о близком соседстве скалистого берега. Я не удержался от неожиданного желания, приподнял раму, и туман потек в помещение.

— Осторожно, мсье. Не лишайте нас последнего прибежища! — обратились ко мне с соседнего столика, за которым сидела группа молодых людей — то ли студентов, то ли старших школьников.

Разговор завязался сам собой. Через пятнадцать минут мы сдвинули столы и, по очереди угощая друг друга сидром, в беседе коротали ожидание.

Собеседники наши оказались, как бы мы сказали, «бойцами студенческого строительного отряда». Ребята только окончили лицей, сдали вступительные экзамены в Руанский университет и, имея в запасе три месяца свободного времени, решили провести его на стройплощадке, реставрируя полуразрушенный замок. За работу свою, тяжелую, грязную, они не получали ни единого сантима.

— ?!

— А что здесь удивительного? Торчать на пляже быстро надоедает. Хочется разнообразия, главное же — чувствовать себя нужным в этом мире. До этого мы были разобщенными одиночками, а приехав сюда, почувствовали... Как бы вам это сказать... Работа помогла нам найти друг друга и каждому — самого себя. Вместе преодолевать усталость, вместе отдыхать. Вместе улыбаться и не терять чувства юмора... Нас здесь уважают, считают за своих: ведь мы восстанавливаем историю Франции. Да, денег мы не получаем, но нас бесплатно кормят, предоставляют жилье, а это при нынешних ценах на жизнь — та же зарплата... Да и в деньгах ли счастье!

Я согласился с этой справедливой, но, увы, мало распространенной во Франции точкой зрения и стал рассказывать ребятам о наших советских студенческих строительных отрядах. Они слушали с большим интересом, но, как мне показалось, с недоверием.

Да, буржуазная пропаганда своего добивается. Даже эти юноши и девушки, критически и самостоятельно мыслящие, по всему видно, разуверившиеся уже во многих ценностях окружающего их общества, в чужие ценности и реалии с трудом могли поверить.

И вдруг оказывается, что советские студенты едут абсолютно добровольно, что принимают в отряды лишь успевающих и трудолюбивых, что зарабатывают они в месяц подчас больше профессоров высших учебных заведений, что с песнями, с плясками провожают студентов на вокзалах... — нет, больно уж здорово, а значит, нереально, значит, «красная пропаганда», значит, неловкие улыбки и недоверчивые взгляды. И лишь когда я, вспомнив о своем студенческом прошлом, стал рассказывать, как сам работал в стройотрядах, сколько интереснейших, далеких мест — Камчатка, Байкал, Алтай — увидел, стал рассказывать в деталях, с подробным описанием работы и досуга, упоминая некоторые несуразности и неудобства быта — ведь одни только розовые тона не убедят! — тогда вроде бы наконец поверили, а одна девушка грустно вздохнула:

— А нас многие считают «психами».

— Ничего! Наших далеких предков тоже считали за сумасшедших, а они открывали новые миры, — возразил ее товарищ.

В 1016 году какая-то сотня нормандских «паломников» храбро защищала от сарацинов итальянский город Салерно, а в 1074 году нормандский дворянин Роже де Отвиль вместе с сыном, впоследствии Роже II, основал государство на берегах Средиземного моря, в 1130 году ставшее «Королевством Обеих Сицилии». Царствие нормандское длилось, правда, недолго: в 1194 году, в соответствии с предварительной «договоренностью» с Фридрихом Барбароссой, сицилийское королевство перешло к Гогенштауфенам, но след свой нормандцы оставили. Свидетельством тому — знаменитая Салернская школа медицины, а также Неапольский университет, основанный самолично Роже II...

Все это мне рассказал один из «стройотрядовцев» — Габриэль. Историю своей страны он знал великолепно, давно ею увлекался и собирался поступить на исторический факультет, то есть, как он выразился, «сознательно выбрал себе самую безработную профессию».

— К тому же, — поспешно добавил он, точно пожалев о вырвавшемся замечании и стараясь переменить тему, — замок, который мы реставрируем, некогда принадлежал Роже де Отвилю. Тому самому, сицилийскому...

Коровы под яблонями

Мой знакомый француз, узнав, что я заинтересовался историей Нормандии и собираюсь туда поехать, заметил скептически:

— Викингов вы там не найдете. На самом западе полуострова Котантен, как утверждают путеводители, вроде бы можно встретить нордический тип, но, честно говоря, я его там ни разу не встречал. Символ современной Нормандии, если хотите, это корова, жующая сочную травку под цветущей яблоней и со всех сторон окруженная туристами с фотоаппаратами. Что может быть общего у коровы и леопарда — гербового животного древних норманнов?!

Путешествуя по Нормандии, коров именно под яблонями я, правда, не видел, но в отдельности то и другое встречалось довольно часто, не говоря уже о туристах. Не удивительно: ведь Нормандия дает более четверти мясомолочной продукции Франции и такую же долю доходов с «туристского оборота».

Из нормандского молока получаются прекрасные сливки, а из сливок делают знаменитые нормандские сыры, названные по месту их рождения: «Пон-л' Эвек», «Ливаро», «Камамбер».

— Как делается камамбер? О, проще простого, мсье! — воскликнул владелец одного из парижских магазинов — большой знаток нормандской кухни и нормандец по происхождению. — Главное — не спешить сначала, а потом не терять ни секунды. Понимаете, камамбер как ребенок: его первые шаги очень неустойчивы, он все время спотыкается, ищет себя, растет и совершенствуется. Пока он повзрослеет, наберется сил, пройдет 28 дней. Далее месяц с небольшим ему потребуется на то, чтобы облагородиться. Когда же камамбер наконец готов, нельзя терять ни минуты, ибо с каждым мгновением он утрачивает свои чудесные качества. О да! Камамбер — королевский сыр и любит точность...

Кальвадос не менее известное детище Нормандии. На протяжении веков нормандцы считали этот напиток своего рода панацеей от бед, пытались лечить им все болезни и даже подливали его в бутылочку с молоком для младенцев, дабы согласно поверью сделать их более чуткими к людям, умными и предприимчивыми. Увы, вместо чуткости и предприимчивости дети чаще всего приобретали склонность к алкоголизму, так что традиция эта не получила широкого распространения и была заменена другой: при рождении ребенка заливали свежедистиллированным кальвадосом бочонок, а то и два, и выдерживали его до свадьбы.

Кальвадос дистиллируется из яблочного сидра, в который перерабатывается большая часть нормандских яблок. Раньше в каждой деревне имелся специальный каменный пресс — своеобразная «яблочная мельница» из двух тяжелых жерновов с высокими краями. Жернова вставляли друг в друга и приводили в движение ходившей по кругу лошадью. Ныне каменные прессы почти всюду заменены гидравлическими. В прежние времена сам сидр пользовался в Нормандии не меньшей популярностью, чем кальвадос, но теперь он все более уступает свои позиции привозному виноградному вину. «Ничто не вечно в этом мире. Все приходит и уходит. И только кальва бессмертна», — говорят нормандцы.

Кальвадос обычно называют яблочной водкой, но по способу изготовления его вернее было бы считать яблочным коньяком. Дистилляция лишь промежуточный этап, за которым обязательно следует период выдержки в бочках. Как и виноградный коньяк, кальвадос чем старше, тем больше ценится, и его возраст — предмет особой опеки. Когда я был во Франции, против производителя кальвадоса Андриена Камю было возбуждено судебное дело за обманное «устарение» продукции...

«Тетушка Матильда

Замка мы так и не увидели, зато попали на ферму, настоящую нормандскую ферму.

Туман исчез так же мгновенно и неожиданно, как и появился. Пока мы в сопровождении Габриэля и его подружки шли к «тетушке Матильде», Габриэль успел прочесть целую лекцию о «нормандской натуре».

— Между прочим, вам повезло, что встретили нас, — сообщил он. — Нормандцы, как правило, люди недоверчивые, не любят посторонних. Но коль скоро вы прошли здесь испытательный срок или вас представили свои, вас принимают, как близких родственников.

Нормандцы, пожалуй, более, чем другие жители Франции, сохраняют верность обычаям старины. Например, достаточно нормандцу крикнуть «Аро!», и все, кто его услышит, обязаны тотчас же прийти на помощь. Будьте уверены, обязательно придут... Другое типичное нормандское словцо — «топла». Оно означает — «по рукам». Нормандец скуп на обещания, но, дав слово, держит его исправно. Издавна оно имело для него абсолютную ценность, а большинство торговых сделок совершалось без единого письменного документа.

— До сих пор, — продолжал Габриэль, — сохраняется древний семейный уклад. Девушки в нормандской семье, как правило, получают лишь приданое, не участвуя в разделе имущества после смерти родителей. Зато в семье мужа нормандка — полноправная хозяйка. Попробуйте предложить нормандцу сделку, и он, прежде чем дать согласие, обязательно скажет: «Я должен посоветоваться с женой». Отсюда удивительная для Франции супружеская верность.

«Тетушка Матильда» оказалась моложавой, стройной, высокой женщиной. Она вдова, живет на ферме с двумя сыновьями двадцати четырех и двадцати лет; во время нашего посещения оба отсутствовали по хозяйским надобностям.

Габриэль представил нас хозяйке, предварительно детально расспросив ее о здоровье и самочувствии каких-то Нажёз, Нитуш, Англэз. Как мы потом поняли, речь шла о коровах. Их у хозяйки более ста голов, и всех она знает по именам. По просьбе Габриэля «тетушка Матильда» достала с полки ящичек — картотеку своего стада, куда были занесены клички коров, их «биографии» и родословные до четвертого колена, — а также несколько альбомов, в которых вместо фотографий родственников были снимки всех рогатых обитателей фермы. Многих из «их давно уже не было в живых, о чем можно судить по траурной кайме вокруг фотографии.

— Вот этот бычок — ровесник Мишеля, моего младшего сына. А этот бык, представляете, вошел в историю. Во время оккупации он поднял на рога немецкого солдата. Беднягу пристрелили из автоматов, а свекра моего чуть не посадили. Об этом потом написали в подпольной газете, — рассказывала хозяйка.

Вела она себя с нами запросто, точно каждый день ей приходилось принимать у себя русских из Москвы. Единственное, о чем она нас спросила, внимательно оглядев, — давно ли мы знаем Габриэля. Габриэль толкнул меня под столом ногой, и я ответил, что давно, конечно же, давным-давно...

На прощание нас угостили кальвадосом. Вернее, сначала в соответствии с современным нормандским этикетом на стол была поставлена бутылка виноградного вина. Но после того как Габриэль заговорщически подмигнул хозяйке, рядом с «импортным» вином появилась массивная деревянная бутыль с самодельной «кальвой».

— Жаль, что вы спешите, — сказала «тетушка Матильда», — а то я угостила бы вас свежей рыбой. У меня хорошие карпы.

— Ты знаешь, она их ловит прямо из гостиной, — сказал Габриэль, когда, распростившись с «тетушкой Матильдой», мы покинули ферму. — Прямо под окном у нее пруд, в котором она разводит карпов. Я несколько раз присутствовал при этой процедуре. Распахивает окно, берет леску с крючком, насаживает на него кусочек картофеля, бросает в пруд и тут же тащит обратно... Карпы у нее действительно замечательные. Идиллия, не правда ли?

Я кивнул, но, честно говоря, мне мешала статистика, почерпнутая из французских газет. Мне было известно, например, что реальное положение мелких и средних ферм во Франции, к коим принадлежала и ферма «тетушки Матильды», далеко от идиллического. С 1960 по 1977 год исчезло более 700 тысяч крестьянских хозяйств. Тем же семейным хозяйствам, которые уцелели ценой самоотверженных усилий, напряженного труда и значительных затрат на модернизацию, каждый день приходится сражаться за существование. Под давлением крупных монополий и в результате борьбы правительства за рентабельность сельского хозяйства — то есть, по сути дела, борьбы против мелких хозяйств — с 1974 года доходы крестьян постоянно уменьшаются, а их расходы возрастают. В 1972 году цена одного трактора мощностью 45 лошадиных сил равнялась цене 39 тысяч литров молока, а спустя пять лет такой трактор можно было окупить уже 50 тысячами литров.

Эти сухие цифры, уже изрядно надоевшие городским жителям, меркнут, словно в тумане, на фоне ослепительно зеленых нормандских пастбищ, опрятных фермерских домиков, яблоневых рощ на склонах холмов. Но ведь не из воздуха возникли эти цифры, ведь стояли же за ними и реальные человеческие судьбы, и живые люди. Возможно, что и у них, не выдержавших конкуренции и разорившихся, тоже когда-то были уютные коттеджи с мебелью под старину, на полках заботливо хранились архивы коровьего стада, а под окном резвились жирные карпы, но потом медленно и мучительно или разом, в один день, вдруг все исчезло, и остались лишь туман на дорогах и горькая неизвестность, поджидающая в чужих и не ждущих никого из них городах...

В одном из городков, неподалеку от Мон-Сен-Мишель, центральная площадь была завалена картофелем. Я поначалу решил, что это своего рода оптовый рынок. Но когда мы свернули с площади, мой товарищ сказал, не спуская глаз с дороги:

— Видел картошку? Это фермеры из окрестных районов выражают протест. Местный рынок захватили итальянские и греческие экспортеры, а Англия установила эмбарго на ввоз французского картофеля. В результате нормандцам приходится сбывать оптовым торговцам свою продукцию по ценам, которые даже не покрывают расходов по сбору. Это грозит разорением сотням хозяйств...

Нормандское чудо

Во время прилива это маленький скалистый островок. Когда море отступает, обнажая песчаное дно, он становится частью материка. Чудо природы и чудо гения человеческого в ста метрах от побережья Нормандии... Мон-Сен-Мишель...

Монастырь здесь был основан в 709 году, а в 1058 году под мощными его сводами самый знаменитый нормандский герцог, Гийом Незаконнорожденный, принимал своего друга Гарольда Саксонского, которого несколькими годами ранее спас от плена. Менестрель Гийома Тайфер пел им «Песнь о Роланде». Кто бы мог тогда подумать, что через восемь лет Гийом во главе грозной флотилии из 5 тысяч кораблей высадится по другую сторону Ла-Манша, разобьет в битве при Гастингсе своего недавнего друга Гарольда и на рождество коронуется в Вестминстере королем Вильгельмом, превратится из Незаконнорожденного в Завоевателя и даже в Триумфатора, затем закатит невиданный доселе праздник по всей Нормандии — с фейерверками и королевскими подношениями монастырям — и по иронии судьбы тем самым сделает первый шаг к постепенному закату герцогства Нормандия, так как впредь нормандские герцоги будут радеть главным образом о сохранении английской короны, запустив свою вотчину, которую еще через 150 лет французский король Филипп II Август отберет у последних «нормандских» Плантагенетов — Ричарда Львиное Сердце и Иоанна Безземельного...

Я слушал объяснения гида и не мог представить, как людям удалось сотворить этакое, столь великолепно дополнив и завершив созданное природой, воздвигнув на гранитном пьедестале, возвышающемся на сотню метров над уровнем моря, два изумительных по красоте монастыря? Как на крутые скалы, не имеющие ни одной плоской площадки, люди доставляли огромные гранитные глыбы, как они обтесывали их в ровные кубы и параллелепипеды, как укладывали в отвесные ряды крепостных стен, как сооружали просторные сводчатые залы с резными колоннами и воздушными пролетами окон? Что помогло древним строителям осуществить свой грандиозный замысел?

— Вдохновение, мсье. И вера в собственные силы, — серьезно пояснил мне экскурсовод.

Не смею описывать красоты Сен-Мишеля, так как это уже давно сделали другие, с которыми мне не тягаться. Виктор Гюго назвал его «сооружением величественным и чудесным, высящимся то как пирамида Хеопса над песчаной пустыней, то как остров Тенерифе — над морем». А Огюст Роден при виде его воскликнул: «Давайте помолчим, друзья! Ничто в мире не приносит нам такого счастья, как созерцание и мечта...»

Много ипостасей претерпел Мон-Сен-Мишель: был и убежищем монахов-отшельников, и береговой крепостью, за стенами которой окрестное население пряталось от феодалов и морских разбойников, был и тюрьмой — почти неизбежная участь уединенных и хорошо защищенных монастырей. Французская революция освободила заключенных и провозгласила остров «Городом свободы», но ненадолго. Полиция Наполеона тайно отправляла сюда противников империи, а в годы царствования Луи-Филиппа на Мон-Сен-Мишеле «гостили» революционеры Огюст Бланки, Арман Барбес и их товарищи; впрочем, они были первыми, кому удалось отсюда убежать.

Та же французская революция упразднила монастырь и выгнала монахов. Им было разрешено вернуться на остров только лет десять назад и лишь с тем условием, что они займут здесь небольшое помещение и не будут мешать туристам...

В прежние времена к Мон-Сен-Мишелю добирались либо на лодках, либо пешком по дну морскому. Теперь скала соединена с материком высокой дамбой, подходящей к старинным крепостным воротам — единственному входу на единственную улицу городка. По этому тесному коридору, стиснутому двухэтажными кельями, ныне превращенными в магазинчики сувениров и ресторанчики, отели с крошечными комнатами («Все с видом на море», — как заверяют их владельцы), и дальше — по каменным ступеням крутой лестницы, серпантином ведущей на вершину к аббатству, нескончаемым потоком, наступая друг другу на пятки, толкая локтями, зонтами и пачкая рядом идущих грязными подошвами усаженных «а шеи детей, движутся нынешние паломники — туристы. Ежегодно их «бывает здесь более полумиллиона.

У подножия горы в небольшом кафе за специально предназначенными для них столиками закусывают и потягивают «кальву» и «пасти» — анисовый ликер (всё — в два раза дешевле) водители автобусов и заказных машин. Они обмениваются рассказами о дорожных происшествиях и видом немного напоминают работорговцев, доставивших живой груз на рынки рабов. А наверху, на всем протяжении Главной улицы, идет охота: «крабы-отшельники», неожиданно высовывающиеся из своих нор-келий, цепляют крепкой клешней зазевавшегося в бурлящем потоке туриста и тянут его в лавку, в кафе, ресторанчики, в созданные на скорую руку музейчики, в которых, пожалуй, самый красочный экспонат — вывеска над дверью.

— Главное в нашем деле — перехватить клиента, пока он не добрался до аббатства, — беззастенчиво сообщил мне один из них. — После экскурсии он уже для нас не добыча. Нахватается впечатлений, наслушается гида, всучат ему там дюжину открыток и путеводителей. Несерьезно!.. Что вы сказали, мсье? Мы? Много зарабатываем? Это при нынешних-то налогах?! Да ну вас, ей-богу! — И возмущенно повернулся ко мне спиной.

«Настоящий викинг»

Я все-таки встретил его. Ранним утром на набережной в Авранше. Высокий, рыжеволосый и ясноглазый, с жилистой обветренной шеей, торчащей из воротника белой рубашки, уверенной походкой хозяина он двигался по набережной вдоль лодок и выставленных рядом с ними корзин с дарами моря, лишь на секунду задерживаясь перед каждым уловом и тут же выкликая цену. Он почти не смотрел на (покупателей, а рассуждал как бы сам с собой:

— О да, чудесные омары! Всего за четыреста франков!.. Четыреста двадцать? Правильно! Они стоят все пятьсот!.. Прекрасно! За четыреста пятьдесят новых франков они проданы мсье Пишену. Благодарю вас!— И шел к следующей корзине, а его помощник записывал в тетрадь цену покупки и имя покупателя, непонятным образом установленных: ведь все толпившиеся на набережной хранили молчание.

Я был настолько заинтригован зрелищем, что упросил товарища несколько отложить наш отъезд, и, дождавшись конца аукциона, подошел к его распорядителю.

— Все очень просто, мсье. Я знаю всех своих оптовиков. У каждого своя манера делать ставку: один кивает головой, другой почесывает за ухом, третий подмигивает. Мы понимаем друг друга без слов — к чему зря терять время! Меня ждет следующий аукцион, а им надо скорее погрузить рыбу на грузовики и доставить по назначению: в Кан, в Руан, в Париж. Мы небогаты, поэтому надо крутиться вовсю! — объяснил рыжеволосый и, едва кончив говорить, сел на мотоцикл, завел его с пол-оборота и укатил вдоль набережной. Я так и не успел полюбопытствовать насчет его скандинавских предков. Но точно — викинг, самый настоящий!

Мы сели в машину и вслед за колонной грузовиков со свежей рыбой поехали в Париж, куда теперь, судя по указателям, вели все дороги...

Юрий Симонов

Просмотров: 8695