У Ягорбы реки

01 февраля 1980 года, 00:00

У Ягорбы реки

Наш дом стоял на околице северной деревни Большой Двор, пожалуй, даже между нею и деревней Ботово, около большака. Это был старый деревянный флигель, черный от времени, оставшийся от барской усадьбы. Верткая речка Ягорба, запутавшаяся в осиннике и березовых перелесках, протекала не так далеко от дома. Но все, что было за нею, считалось на краю света. Качая головами, бабы сокрушались: «Надо же, в такую даль собралси, аж за Ягорбу...»

По зимнику

Та вьюжная дорога, нескончаемый скрип санных полозьев и череда темных елей в стылой темноте никак не выходят из памяти.

От внезапно ударившего мороза утро было туманное, когда тетка Марья, соседка, решила съездить на мельницу.

— Куды ж в Чермасолово, за Ягорбу да посередь зимы, — ворчала моя бабка Аннушка.

— Робяты подсобят, — невозмутимо отвечала Марья, не выпуская изо рта самокрутку со злой домашней махрой.

А нам с Юркой было хоть куда — лишь бы не дома.

— Морозище как шибко продирает, — вернулась со двора Марья, — оболокайтесь-то теплее.

Мы замотали быстренько портянки, сунули ноги в катанки, подпоясали для тепла ватники и скатились с крыльца.

Марья, набросив на голову полушалок и завязав его узлом на спине, уже заводила у сарая в оглобли саней мерина Восхода, которого все упорно звали Доходом. Он только сморгнул слезу мудрыми глазами да прижал уши, когда мы надевали хомут на его шею. В санях уже были сложены кули с рожью, прикрытые рядниной.

— Но-о-о! Трогай, сокол, — прикрикнула Марья, и мы поехали.

По-утреннему резвый, Восход шел ходко, а я смотрел вдоль искристого следа полозьев на удалявшийся черный квадрат липовых аллей нашей усадьбы.

Пока мы добирались до Чермасолова да искали на берегу Ягорбы съезд на лед, да ждали своей очереди на помол, день заметно пошел на убыль. Под высокой мельничной крышей стали расплываться в сумерках стропила, покрытые мучной изморозью, и нехотя ворочались каменные жернова, словно уставшие от работы.

— Охтеньки, глупая я, не близкий край тащиться, ночи ведь прихватим, — причитала тетка Марья, проворно взнуздывая мерина, не желавшего расставаться с клоком сена. — Робяты, поворачивай оглобли к дому.

С натугой перевалив кули с мукой в сани, мы дернули вожжой, и Восход тронулся в обратный путь.

Полозья глухо стукнули о лед — сани выехали на Ягорбу.

— Давайте-тко двинем по старой дороге, все путь-та покороче будя. — Марья дернула левой вожжей, и мерин, покорно заворотив розвальни, затрусил зимником вниз по реке.

Потянулся замерший под снегом прибрежный ольшаник, за которым сторожевыми башнями торчали белые купола стогов. Когда мы подъехали к просеке, притихший лес стоял уже в синих сумерках. Восход, натянув постромки и пригнув голову, оскальзываясь задними ногами, выволок сани на старую дорогу.

Меж ветвями посвистывал ветер, на темный от пота круп лошади стали опускаться редкие снежинки, а потом закружили хороводом.

Внезапно под резкими порывами ветра дрогнули еловые лапы, лес наполнился гулом, и белая мгла упала на нас сверху.

— Тьфу, дораспотягивали, — чертыхнулась Марья, — метель застала, дай бог выбраться.

Ветер жестко стегал снегом по лицу, залеплял глаза. Деревья слились по сторонам в единый забор, а дорога еле угадывалась. Пурга раскручивала вокруг свои спирали, заставляя натягивать на лоб ушанку и все глубже уходить под ряднину среди кулей. От холода и усталости нас стало смаривать, клонить в сон.

Но тут сквозь свист ветра слабым порывом долетел до слуха далекий звук: не то стон, не то вой. Марья аж вскинулась на возу:

— Господи, никак волки!

От волнения она огрела вожжами мерина и, привстав, стала оглядываться по сторонам. Но разве что разберешь в снежной круговерти? А тоскливый вой на одной печальной ноте был подхвачен еще двумя-тремя голосами. Сна как не бывало. Спине стало знобко, а ноги сделались вялыми. Волчье многоголосье приближалось.

— Богородица, дева, за что не милуешь, — бормотала Марья, мелко крестя полушалок.

Когда вой раздался, казалось, совсем за спиной, нас с Юркой как ветром сдуло с воза. Марья изо всех сил нахлестывала лошадь. Мы, словно пристяжные, тянули с двух сторон розвальни, помогая коняге, у которого от такой гонки бока ходили ходуном.

Так мы неслись «тройкой» по старой дороге. Ветер вышибал слезы, и они сразу же замерзали на ресницах, мешая углядеть все колдобины. Не было минуты смахнуть рукавицей ледышки с глаз или потереть нос. Мы даже боялись повернуть назад голову: вдруг увидишь зеленый свет волчьих глаз. В голове проносились обрывки деревенских россказней: как волки гонятся за путниками, окружают их стаей, голодные прыгают на лошадей... И еще мелькало — что их отпугивают красные флажки и огонь. А где тут найдешь горящую головню, если и спичку-то не зажечь на таком ветру?!

Может, волки и помогли нам не сбиться с пути в такую пуржистую ночь, не замерзнуть и добраться до дому.

В теплых сенях, где я для виду шаркнул голиком по валенкам, сразу же распахнулся светлый дверной проем на бледном лице матери тревожно блестели глаза. Я еле развязал смерзшиеся завязки ушанки, погрел малость руки в кадушке с водой, а за столом стал дремать. Выпил только отвару липового цвета с малиной и полез на горячую печку. Всю ночь мне снилась бешеная гонка на лошадях, за которыми по белому снегу стлались дымчатые волки с горящими глазами.

Ледоход

В деревнях по Ягорбе все ожидали этого дня.

— Река-то стоит ишо? — спрашивали друг друга у колодцев, а в свободную минуту выходили к берегу и вглядывались в серую ленту Ягорбы

Придавленная набухшими влагой облаками, река уходила ноздреватой ледяной дорогой к чернеющей щеточке леса. На недвижном осевшем льду открылись все следы и тропки. Река молчала, и непонятно было, двинется ли она когда-либо.

— Ну, зимник держится, и то ладно, — по-хозяйски говорили односельчане и расходились. А в душе ледохода ждали как праздника. И весны нет, пока река не тронулась.

В чутком предутреннем сне я слышал словно гул отдаленных залпов, глухой треск льда. Осторожно ступая босиком по холодному полу, чтобы не скрипнула половица, подкрадывался к узорчатому от изморози окошку. В туманном мареве, из которого тянулись черные ветви лип, ледяная река лежала тихо и неподвижно. Однажды, выскочив на крыльцо под голубой купол неба, я увидел, что по взгорью спускаются темные фигурки людей, катятся клубки собак.

Даже в деревне было слышно, как снизу ползет ровный шорох, будто громадная змея шелестит прошлогодней листвой.

— Тронулась! — далеко разнесся в весеннем воздухе удивленный возглас.

Серая полоса реки неспешно двигалась подо мной, унося весь накопившийся за долгую зиму мусор, приметы прошедшего сурового времени. Плыли бесполезные теперь проруби, поблескивая кольцами наледи, словно прощально подмигивали круглыми глазами. Плыли отпечатанные в старом льду санные следы; мне показалось, что я узнал вешку, поставленную на зимнике, у мельницы. Несло даже чей-то мосток для полоскания белья с рыжей собачонкой, которая успела-таки сделать отчаянный прыжок на берег перед мостом.

У этого моста больше всего собиралось народу. Здесь льдины, которые неторопливо несла река на своей спине, вдруг убыстряли ход, сбивались в испуганное стадо, терлись, шурша боками, кувыркались и подныривали друг под друга. Подхватываемые быстрым течением, с гулом и треском бились они о деревянные быки. Потемневшие от старости опоры выстояли под ударами ветра и воды. Стойко они держались и теперь, хотя под напором ледяных глыб мост содрогался и скрипел всеми своими деревянными суставами.

А после моста, ниже по течению, испуганное бело-голубое стадо успокаивалось, и льдины гуськом, слегка покачиваясь, плавно проплывали мимо, будто диковинные птицы.

Я часами не мог отвести глаз от голубизны этих ледяных стай, родившихся здесь, на Ягорбе, под нашим холодным северным небом, и уплывавших теперь в никуда...

Скоро над чистой рекой, вобравшей в свою зеркальную ленту и прибрежный ивняк, и высокие облака, раздалось шлепанье вальков о белье, отзывающееся гулким уханьем в дальнем лесу. В деревне шла великая весенняя стирка.

На поскотине

Светлые дымы стояли над крышами изб, когда я подтащил на веревке, захлестнутой вокруг рогов, свою Зорьку к деревне Ботово. Хозяйки нехотя подгоняли буренок, упиравшихся у сараев. Было так рано и сонно, что даже шустрые бычки еле тянули ноги. Красные, черные, белые пятна медленно сливались в единое целое. Стадо пестрой рекой текло меж домов к выгону. Сотни копыт подняли облако пыли, позолоченное первыми лучами солнца.

Хотя я в ответе за все стадо — нынче мой черед ходить в подпасках, — больше всего беспокоит Зорька. Эта ладная корова красной масти с белой звездой на лбу — вечная причина хлопот...

Мы с пастухом вынули из железных скоб жерди, закрывающие ворота, и впустили теснящуюся скотину на кочковатый выгон. Все было ничего, пока не наступила дневная жара. Мошкара лезла скоту в глаза, жужжали надоедные мухи, пикировали на стадо слепни и оводы. Коровы мотали головами, нещадно хлестали себя хвостами, даже ногами пытались смахнуть с брюха летающую нечисть. Но слепня ведь не оторвешь, пока, насосавшись крови, он не отвалится сам...

Я почувствовал, как стадо незаметно дрогнуло и медленно двинулось с поскотины к мелкому кустарнику. Глянул вперед и ахнул: во главе стада, бодливо помахивая маленькой головой, выступала Зорька.

— Держи их, Лютый, — приказал я лохматой дворняге, состоящей при стаде за сторожа.

— Куды оне денутся, лешай их дяри, — лениво обронил пастух, развалясь на кочке, — тамо-тко вить Ягорба.

Но я-то знал, что Зорька в любой реке найдет брод, и припустил за ней, спотыкаясь о кочки.

Коровы уже набирали ход, не обращая внимания на брехливого пса. Только я хотел, обогнав стадо, обратать Зорьку веревочной петлей, как она стремительно метнулась в осинник. Кусты рвали рубаху, ветки хлестали по лицу, глазам, а я мчался, не чуя ног, по коровьей тропке. «Только бы не махнула за Ягорбу. Уйдет в леса, окаянная. Там же волки задрали корову из Чермасолова», — мелькало в голове, и на глазах выступали слезы от обиды и страха за Зорьку.

Вылетел я на берег с отчаянным криком: «Зорька!» Вздорная корова преспокойно стояла по брюхо в воде, помахивая хвостом.

Тихо подбираясь к ней, я просительно, как можно ласковее подзывал ее: «Зорька, Зоренька, тпрень, тпренюшка...»

Она повернула свою морду, с которой звонко падали на камни радужные капли воды, и, нехотя выкарабкавшись на берег, побрела в осинник. Там уже, забившись в тень, прохлаждалось все стадо...

Вымотанный жарой и волнением, я скинул одежонку и зашел в речку. Здесь, на перекате, был брод. Осторожно отворачивая обомшелые камни, чтобы не замутить воду, стал выискивать добычу. Под такими камнями, лучше широкими, плоскими, не вросшими в дно, обязательно водились бычки и костоусы. Присмотрев у самого берега корягу, тихонько качнул ее и запустил под нее руку. Что-то тугое и скользкое сильно ударило в ладонь и ушло в сторону. Тогда, придерживая коленом коряжину, я с двух сторон стал сводить ладони к середине. Какой-то миг — и под руками вскинулось гибкое рыбье тело.

— Ага, попался! — торжествовал я, выкидывая на берег налима.

Насобирав сухого плавника, запалил костерок. На угольях зажарил рыбу, поел и, сытый, растянулся на горячем песке. Коровы мерно жевали жвачку, спешить было некуда.

Запрокинув лицо вверх, я вглядывался в бездонную вылинявшую синь неба так, что слегка кружилась голова. Глаза бездумно следовали за легкими белыми облачками, спешащими куда-то в неизвестные мне дали.

За яблоней

Только оказавшись за рекой, я почувствовал, что лето кончилось: лес полыхал под солнцем всеми красками осени.

По краям тропинки горели рябины с тяжелыми гроздьями, отсвечивали белизной березки в лимонных шапках. За огненным кленом мелькнула наконец знакомая крыша с петушком.

К дому Федора Григорьева я пришел по делу. Он гостил у сына и наказывал выкопать по осени хоть яблоню. «Не то совсем одичает», — добавлял он в письмеце. Просунув руку между гнилых досок забора, я откинул щеколду и легонько толкнул калитку. С заросших бурьяном грядок на меня глянули анютины глазки, поздние оставшиеся цветы.

Яблоня замерла перед домом, как неживая, только в поредевшей листве ее рдело большое яблоко. Я слегка тряхнул ствол, и последний плод осени послушно подкатился к моим ногам. Прохладное яблоко тяжело лежало на ладони. Оно было хрусткое, сладкое. Если бы не загрубевшая кожица — не подумаешь, что дерево начало дичать.

Скинув ватник — стояли последние теплые дни бабьего лета, — я взял заступ и, прорезая опавшую листву, очертил вокруг ствола круг. Старательно, чтобы не подсечь корни, стал подкапываться под дерево. В лицо пахнуло разрытой застоявшейся землей и осенней прелью увядших трав. Яблоня дрогнула, где-то вглуби потеряв последнюю связь с землей, и тихо начала клониться ко мне. Бережно подхватив ее, я осторожно пошатал ствол, подрезав кое-где мелкие корни, и вынул из ямы все корневище. С торчащими во все стороны корнями, облепленными землей, оно напоминало лешачью голову.

Взвалив ствол на плечо, я потащил его через лес до Ягорбы. Там, положив дерево на зеленый еще от близости воды берег, обернул корневище мокрой мешковиной. Осенняя прохлада реки остужала разгоряченное лицо, сидеть на берегу под теплым солнцем было покойно, и радостно думалось, что вот доберусь скоро домой и посажу около крыльца такую хорошую яблоню.

Владимир Лебедев | Фото А. Маслова

Просмотров: 6162