«Он был манчего и храбрый кабальеро»

01 февраля 1980 года, 00:00

«Он был манчего и храбрый кабальеро»

Самая громкая слава Ла-Манчи — ее бессмертный Дон-Кихот. Здесь, в этой печальной стране, родился и умер рыцарь печального образа со своим знаменитым конюшим, и народ до сих пор показывает места их подвигав... Простой народ даже верит действительному существованию Дон-Кихота! «Слыхали вы о Дон-Кихоте?» — спросил я в одной деревне у мужика. — «Да, senor, он был манчего (Манчего — житель Ла-Манчи (или Ламанчи), провинции Испании.) и очень храбрый caballero». — «Давно ли он жил?» — «Давно: больше тысячи лет». Хозяин одной венты, где мы останавливались пить воду, с гордостью сказал мне, что в его венте останавливался и ночевал Дон-Кихот».

Эти слова встретились мне в книге известного русского литератора В. П. Боткина «Письма об Испании», что вышла в серии «Литературные памятники».

Боткин путешествовал по Испании в 1845 году, то есть спустя два с половиной столетия после того, как было написано одно из самых выдающихся произведений мировой литературы.

Но вот что интересно. Уверенность в историчности Дон-Кихота подкрепляется некоторыми литературоведческими исследованиями наших дней. Как-то, листая официальный вестник «Эспанья культураль», издаваемый испанским правительством для иностранных дипломатов и журналистов, я наткнулся на такое сообщение: «В одном из городов Ла-Манчи опознан дом, принадлежавший дворянину, который, по некоторым данным, вдохновил Сервантеса на создание образа Дон-Кихота». Далее указывалось, что речь идет о городе Алькасар-де-Сан-Хуая, и приводились подробности поисков, произведенных местным исследователем Анхелем Лихеро. Надо ли говорить, что при первой возможности я постарался увидеть своими глазами «дом Дон-Кихота».

По шоссе, стрелой убегающему на юг от Мадрида, сто пятьдесят километров — полтора часа пути. Позади остаются парки и фонтаны королевской резиденции Аранхузс, оливковые рощи Оканьи, пастбища Темблеке. Пейзаж постепенно принимает бурую окраску, оазисы зелени встречаются все реже. И вот по обе стороны дороги не видно ничего, кроме испепеленной солнцем, потрескавшейся земли.

Проехав городок Мадридехос, сворачиваем на боковую дорогу. Несколько минут спустя петляем по улицам, где когда-то расхаживал Рыцарь Печального Образа. Бели, конечно, утверждения Анхеля Лихеро подкреплены научными доказательствами и, следовательно, соответствуют истине.

Но как найти исследователя, познакомиться с его работами? Вообще-то этот вопрос должен был возникнуть еще в Мадриде. Теперь же надо было искать на месте. А это нелегко: мы приехали в Алькасар в выходной день, и все городские учреждения закрыты.

К счастью, один из нас вспомнил, что в этом городе у него есть знакомый — парикмахер Доминго Парра. Некоторое время тому назад он приезжал в Мадрид, чтобы оформить документы для туристской поездки в Советский Союз. «Помните Фигаро? — говорил он тогда. — Я тоже цирюльник, только не севильский, а алькасарский. И тоже знаю в своем городе всех, а все знают меня».

Цирюльник нисколько не преувеличил своей популярности. Первый же встречный на вопрос: «Где здесь парикмахерская Доминго Парры?»-сразу ответил: «Кто этого не знает? Перед сквером на центральной площади».

Цирюльня была открыта, и в ней не было никого, кроме парикмахера, низкорослого толстячка с добродушным лицом и хитрыми глазками. Он будто ждал нашего визита:

— Наконец-то и вы добрались до самого сердца Ла-Манчи! Надеюсь, у вас есть нежного времени, чтобы познакомиться с достопримечательностями Алькасара. Впрочем, главную из них вы уже видели: это моя цирюльня.

Доминго подвел нас к стенду с фотографиями. Часть из них была снята в Ла-Манче, другие — во время путешествия парикмахера в Советский Союз. Кремль, собор Василия Блаженного, Невский проспект, Крещатик. И улыбающиеся люди вокруг невысокой фигуры толстячка с неизменной гитарой в руках.

— Знаете, — рассказывал Доминго, — «Интурист» устроил для нас билеты в театр на оперу «Севильский цирюльник» и балет «Дон-Кихот». Мы познакомились с исполнителями главных ролей и в этих спектаклях, и в жизни. Кстати, меня называли то Фигаро, то Санчо Пансой...

Пожалуй, у Доминго Парры и впрямь есть что-то от Санчо Пансы. Что? Смекалка, рассудительность, умение остаться самим собой при самых различных обстоятельствах, предприимчивость и доброта.

Напоминание о Санчо Пансе возвращает нас к главной цели приезда в Алькасар. К великой нашей радости, Доминго знаком с Анхелем Лихеро.

— Сразу же после обеда пойдем все вместе к Анхелю. Кстати, вам известно, как он стал крупнейшим специалистом по Сервантесу?

И парикмахер принимается рассказывать.

Во время гражданской войны Анхель Лихеро был политкомиссаром одного из подразделений республиканской армии и, попав в лапы к врагу, не ждал снисхождения. Каждое утро Анхель знал, что наступающий день может оказаться для него последним. Ему была уготована гаррота — смертная казнь через медленное удушение. Ожидание смерти длилось два года. Потом казнь заменили многолетним тюремным заключением. Сырые холодные застенки Оканьи и Бургоса, пытки и издевательства тюремщиков — через все прошел, все вынес Анхель Лихеро.

И вот он на свободе. Но какова эта свобода? В стране хозяйничают франкисты. Каждый шаг, каждое слово «красного комиссара» регистрируются местными властями. В любой момент его могут опять схватить. Знакомые и соседи обходят вчерашнего заключенного стороной: как бы чего не вышло...

Среди немногих смельчаков, отваживающихся встречаться с «подозрительным элементом», — Доминго Парра. Они подолгу беседуют, когда Анхель приходит постричься. Иногда Доминго заглядывает в магазинчик, где Анхель продает электробытовые и хозяйственные товары. Все чаще они говорят о прошлом родного края, воспетого Сервантесом. И сама собой возникает идея: попытаться заглянуть в глубь веков, поискать там современников писателя и его героев.

Идея, в общем-то, неновая. С тех пор как Сервантес обессмертил себя и этот край, сочинив «Дон-Кихота», ученые мужи не раз пытались разгадать, с кого он писал идальго, с кого — его верного оруженосца и других действующих лиц романа. Было названо немало имен, отчасти подсказанных самим писателем, который сообщал о своем герое: «Иные утверждают, что он носил фамилию Кихада, иные — Кесада. В сем случае авторы, писавшие о нем, расходятся; однако ж у нас есть все основания полагать, что фамилия его была Кехана» (Здесь и далее цитируется по книге Сервантеса «Дон-Кихот». М.» «Молодая гвардия», 1975.).

Следуя этой шутливой «подсказке», исследователи нашли десятки реальных личностей — современников Сервантеса, носивших одну из названных фамилий. Спор шел лишь о том, кто из них был действительным прототипом Рыцаря Печального Образа.

Анхель Лихеро внимательно ознакомился с предыдущими исследованиями. Ему удалось съездить в Мадрид, где он прочитал массу литературы, хранящейся в Национальной библиотеке. И приступил к собственным исследованиям в своем родном городе. Не без посредничества того же Доминго Парры приходский священник предоставил в его распоряжение церковные книги, а мэр — муниципальный архив с документами минувших веков.

Рассказ Анхеля, к которому привел нас алькасарский цирюльник, начался так:

— Я не ставил своей целью найти людей, чьи судьбы были бы абсолютно идентичны судьбам героев романа нашего великого соотечественника. Подобная цель невыполнима уже по одной простой причине: Сервантес вошел в историю не как журналист и летописец, а как писатель. И было бы величайшим заблуждением ставить знак равенства между кем-либо из персонажей «Дон-Кихота» и теми, кого знал его автор.

— И все же вы занялись поисками реальных людей, которые могли вдохновить Сервантеса на создание образов действующих лиц его книги?..

— Да, — соглашается Анхель Лихеро, — ибо, хотя и нет полной идентичности между прообразами и литературным персонажем, я считаю ошибкой отвергать саму возможность обращения Сервантеса к местному материалу. И испытываю огромное удовлетворение всякий раз, когда обнаруживаю корни его творчества здесь, в моем городе»

— А почему вы занялись своими исследованиями именно в Алькасаре? Не потому ли, что это «ваш» город? Разве действительный Дон-Кихот, если он когда-нибудь существовал, не мог родиться в другом месте? Ведь Ла-Манча, велика! Анхель, однако» не обиделся на это недвусмысленное выражение сомнения в его беспристрастности.

— Постараюсь вас убедить. Видите ли, согласно данным, которые представляются мне достоверными, Сервантес родился и провел часть своей жизни в Алькасаре. И он хорошо знал жителей города — своих современников.

— А я видел дом, где он родился, в городе Алькала-де-Энарес, километрах в тридцати к северу от Мадрида. Там тоже установлена мемориальная доска.

— Да, этот дом известен многим. Но «дом Сервантеса» с мемориальной доской существует и в Алькасаре. А в старинной церкви Санта Мария Майор вы можете увидеть табличку: «Здесь был крещен Мигель де Сервантес Сааведра». Это подтверждают и документы, которые хранятся в церковных и муниципальных архивах.

— Они были открыты вами?

— Нет. Запись о крещении Мигеля, сына Бласа Сервантеса Сааведры и Каталины Лопес, была обнаружена в книге регистрации актов гражданского состояния по приходу Санта Мария Майор еще в 1740 году. Тогда же кто-то написал рядом на полях: «Это автор истории о Дон-Кихоте». А мемориальную доску установили над купелью в 1905 году, когда отмечалось трехсотлетие романа.

(Объективности ради, следует отметить, что «открытие», сделанное в Алькасаре в 1740 году, было скептически встречено большинством специалистов по Сервантесу, и почти все биографы писателя, как в прошлом, так и в наши дни, считают его родиной Алькала-де-Энарес.)

Но предположим, что Мигель, сын Бласа Сервантеса Сааведры и Каталины Лопес, принявший обряд крещения в Алькасаре, и Мигель де Сервантес Сааведра, автор «Дон-Кихота», действительно одно и то же лицо. Означает ли это, что писатель должен был непременно искать своих героев среди жителей родного города?

Для Анхеля Лихеро такого вопроса просто не существует:

— Я забыл вам напомнить, что, по давно установленным и признанным бесспорными сведениям, наш соотечественник сочинял свой роман — по крайней мере, первые его главы, — сидя в тюрьме в местечке Аргамасилья-де-Альба. А знаете ли вы, что оно расположено здесь же, неподалеку от Алькасара? Вот и еще одна привязка к данной местности. И, наконец, главные доказательства. Я приберег их, так сказать, на десерт...

Анхель достает из ящика целую пачку фотокопий различных документов, найденных им в архивах. Улыбаясь, он протягивает их нам вместе с карточками, на которых текст записей изложен уже не витиеватым и малопонятным почерком средневековых писарей, а напечатан на пишущей машинке.

— Сначала немного истории, — говорит он. — В 1162 году король Альфонс VIII передал несколько населенных пунктов в этом районе, где проходила граница с маврами, религиозно-рыцарскому ордену Сан-Хуан — святого Иоанна. Вскоре рыцари заняли и Алькасар. Вот один из приказов по ордену, относящийся к 1330 году. В нем перечисляются владения рыцарей, причем они объединяются одним общим названием Монте Арагон. Упоминания о Монте Арагоне встречаются и в ряде других документов.

— И это открытие имело какое-то значение для ваших поисков?

— Огромное! Ведь именно по Монте Арагону в книге Сервантеса путешествует Рыцарь Печального Образа. Некоторые литературоведы, незнакомые с географией раннего средневековья, не поняли подсказки писателя. Они сделали неправильный вывод, будто отдельные эпизоды происходили в области Арагон, что к северу от Мадрида. Для меня же двух мнений быть не может: речь идет именно об Алькасаре и его окрестностях.

Анхель Лихеро смотрит на нас вопрошающе, как бы проверяя, какое впечатление произвели его слова. После минутного молчания берет со стола книгу со множеством закладок — это «Дон-Кихот»,-быстро находит нужную страницу и зачитывает то место, где рассказывается о споре идальго с каноником по поводу реальности персонажей рыцарских романов.

С особым выражением он цитирует слова Дон-Кихота: «И пусть мне скажут... что в той же самой Бургундии не было приключений у отважных испанцев Педро Барбы и Гутьерре Кихады (от коего я происхожу по мужской линии), которые бросили вызов сыновьям графа де Сен-Поля и одолели их».

— А теперь вернемся к историческим документам, — продолжает Анхель. — Вот протоколы судебного разбирательства, состоявшегося в Алькасаре в 1529 году. Иеронимо де Айон (запомним эту фамилию!), казначей настоятеля ордена святого Иоанна, оспаривает у городских властей Толедо право на владение пастбищами Вильясентенос. При этом он ссылается на тот факт, что его мать, Каталина Вела, была дочерью и наследницей некоего Хуана Лопеса Кабальеро, который получил пастбища непосредственно от ордена святого Иоанна.

— Вы назвали три новых для нас имени: Иеронимо де Айон, Каталина Вела я Хуан Лопес Кабальеро, — не сдаюсь я. — Они тоже упоминаются в романе Сервантеса?

— Нет, — улыбается Анхель Лихеро. — Но не торопитесь. Взгляните на эти бумаги. Оказывается, помимо дочери, у Хуана Лопеса Кабальеро были сыновья: Хуан и Педро Барба. Нас интересует Педро Барба. Он действительно воевал в Бургундии вместе с Гутьерре Кихадой. На сей счет в нашем распоряжении множество исторических свидетельств.

— Значит, Гутьерре Кихада тоже реальная личность?

— Вне всякого сомнения. Кстати, об этом было известно задолго до моих исследований. Он упоминается во многих хрониках, относящихся к истории нашего города.

— Все эти сведения нужны нам, чтобы подойти к самому Дон-Кихоту?

— Конечно, — и литературовед кладет перед нами новые пачки фотокопий. — Вот выписки из книги крещений. Они документально подтверждают факт появления на свет дона Алонсо де Айона Гутьерре де Кисадо, чьими предками по мужской линии были упоминавшиеся нами выше де Айоны, а по женской — Кесада (другой вариант произношения — Кихада).

— Именно дон Алонсо де Айон, он же Гутьерре Кихада, и послужил в известной степени прообразом хитроумного идальго, — утверждает Анхель Лихеро. — Хотя Сервантес, следуя своему творческому замыслу, заставил его совершать такие поступки и произносить такие речи, которые тому, может быть, даже не снились. И чтобы окончательно отвести от себя всякие обвинения, несколько изменил родословную своего героя, превратив его в потомка семейства Кихада, но не по женской (как это было на самом деле), а по мужской линии.

Нам известно и о том, как сложилась далее жизнь дона Алонсо де Айона. Он был небогатым дворянином и проживал в Алькасаре с женой и двумя дочерьми. Старшая вышла замуж за человека, носившего знаменитую фамилию. С возрастом дона Алонсо стали считать чудаковатым, и в конце концов...

— Слушайте, — Анхель Лихеро читает вслух завещание, оставленное женой идальго: — «Настоящим представляю компетентным судебным властям нижайшую просьбу назначить попечителем и опекуном младшей дочери Клары, коей исполнилось восемь лет, моего зятя Педро де Сервантеса (!), учитывая, что муж мой, Алонсо де Айон, недееспособен и лишен права распоряжаться имуществом...»

— Итак, вы полагаете, что Дон-Кихот и Дон Алонсо де Айон — одно лицо?

— Безусловно, но с учетом тех поправок, о которых мы говорили раньше.

— А кто такой этот Педро де Сервантес? Уж не родственник ли писателя?

Анхель Лихеро разводит руками.

— Фамилии Сервантес и Сааведра принадлежали многим жителям Алькасара, и в их числе создателю «Дон-Кихота». Но состоял ли с ним в родстве Педро де Сервантес, упоминаемый в завещании жены идальго, этого мы документально подтвердить не в состоянии... Пока...

Закрыв глаза, наш собеседник цитирует:

— «В некоем селе Ламанчском, которого название у меня нет охоты припоминать, не так давно жил-был один из тех идальго, чье имущество заключается в фамильном копье, древнем щите, тощей кляче и борзой собаке».

Слова «щит» и «герб» по-испански «эскудо». Но в данном случае Сервантес употребил слово «адарга», которое означает только «щит». Значит ли это, что у Дон-Кихота не было наследственного герба? Анхель Лихеро как будто читает мои мысли. Он просит парикмахера:

— Доминго, помоги мне, пожалуйста, достать из чулана «эскудо» идальго де Айона.

Они приносят увесистую плиту, на которой изображен увенчанный короной двуглавый орел. Туловище его прикрыто щитом с изображениями башен, львов, скрещенных мечей и копий, цветов лилии. У лап хищной птицы — перевитые лентами факелы. Вверху дата: 1392 год.

— Нашли мы и другой интересный герб, — рассказывает Анхель. — Он принадлежал предкам дона Алонсо де Айона по женской линии — Кихада, украшал их дом в Алькасаре, а потом был перенесен на мельницу, которая известна во всей округе под названием «Росинант». На нем, помимо обычных изображений замков, львов и рыцарского оружия, фигура мужчины с поднятыми руками. Это один из сыновей графа де Сен-Поля, взятый в плен Гутьерре Кихадой в Бургундии. Вот, возьмите фотографию.

— А нельзя своими глазами поглядеть «дом Дон-Кихота»?

— Почему же нельзя? Поглядим обязательно.

Анхель аккуратно складывает и убирает документы, уносит плиту с гербом де Айонов. Тем временем мы оглядываем его контору: старый письменный стол с лампой, простой стул, большой ящик, где хранятся фотокопии архивных материалов, шкаф, на полках которого рядом с книгами в специальных коробках сложены многочисленные карточки.

— Это моя картотека, — поясняет исследователь. — В ней несколько тысяч записей: цитаты из книги и рядом — выписки из документов. Карточки заведены на каждого из персонажей романа, а это 669 человек, принадлежавших ко всем слоям общества. Так вот, оказывается, у многих из них были реально существовавшие «двойники».

— Но, вероятно, как и в случае с Дон-Кихотом, полной идентичности между одними и другими не существует?

— Конечно. Тем занятнее, когда мы открываем, что Сервантес выставляет в неблагоприятном свете людей, которые и в жизни были приспособленцами, карьеристами, подхалимами, лжецами.

Выходим на улицу и вскоре оказываемся на площади, где воздвигнут памятник Дон-Кихоту и Санчо Пансе. Памятников идальго в Испании сотни, если не тысячи, но ни один из них не повторяет другой. Алькасарский Дон-Кихот, как мне показалось, слишком моложав и щеголеват; да и Санчо непохож на того, каким я привык его себе представлять: он напоминает скорее озорного мальчишку, чем простоватого крестьянина.

Сворачиваем в переулок, застроенный старинными двухэтажными особняками. Потом еще поворот, еще... И вот мы на улице Святого Иоанна, где жил Дон Алонсо де Айон, он же, по словам наших спутников, Дон-Кихот.

Останавливаемся перед старой повысившейся дверью заброшенного дома.

— Это фасад. Но дверь забита, — поясняет Анхель. — Если хотите, можно заглянуть со стороны двора.

Ворота двора выходят на другую улицу, и, прежде чем достигнуть их, нам приходится обойти целый квартал. Вот они. Деревянные, испещренные огромными металлическими гвоздями двери укреплены на петлях, вмазанных в каменную стену. Стена, как и дом, крыта черепицей.

Анхель упирается обеими руками в калитку, она со скрипом отворяется, и перед нами дорожка, ведущая через двор прямо в дом. На дорожке — остатки двухколесной деревянной повозки. Слева — высокая каменная ограда, справа — пустырь, где, видимо, когда-то размещался скотный двор. Второй этаж дома смотрит во двор двумя окнами.

— Одно из этих окон, — говорит Анхель, — в комнате, где, как легко себе представить, размещалась библиотека дона Алонсо, то бишь Дон-Кихота Ламанчского. Помните, чем кончился первый неудачный выезд идальго, когда он вернулся домой изрядно покалеченным? Экономка и племянница, следуя советам священника лиценциата Перо Переса, жестоко расправились с рыцарскими романами. Они выбросили книги через окошко на скотный двор и устроили из них костер. Все это произошло как раз здесь.

Картина общего развала и запустения, которую мы видим на месте, где когда-то горели книги, изъятые невеждой священником, как бы символизируют мир, забывший о своем праве творить, фантазировать, мечтать.

Но общество, где книг боятся не меньше, чем людей, готовых вести борьбу за идеалы свободы, справедливости и социального прогресса, — это не только плод фантазии литераторов.

В Испании, на родине Сервантеса, франкисты физически расправились с самым крупным поэтом страны Федерико Гарсиа Лоркой, обрекли на изгнание Антонио Мачадо и Рафаэля Альберти, запретили упоминать имена десятков деятелей культуры, известных всему миру.

В последний раз оглядываем это грустное место. Отсюда хочется поскорее уйти.

Анхель цитирует рассказ Сервантеса о бегстве Дон-Кихота:

— «И вот, чуть свет, в один из июльских дней, обещавший быть весьма жарким, никому ни слова не сказав о своем намерении и оставшись незамеченным, облачился он во все свои доспехи, сел на Росинанта, кое-как приладил нескладный свой шлем, взял щит, прихватил копье и, безмерно счастливый и довольный тем, что никто не помешал ему приступить к исполнению благих его желаний, через ворота скотного двора выехал в поле».

— Едем и мы?

— Едем!

Анхель Лихеро разворачивает составленную им карту маршрутов, по которым странствовал Рыцарь Печального Образа.

— У Сервантеса, — продолжает по дороге свой рассказ Лихеро, — говорится, что Дон-Кихот «пустился в путь по древней и знаменитой Монтьельской равнине». Так вот, по ней-то мы и следуем. В самом деле, в старинных документах эта равнина называется не иначе как Монтьельской. Значит, мы на правильном пути.

И пока наша машина мчится по шоссе, оставляя позади поля, выгоревшие на солнце луга и маленькие перелески, он продолжает:

— «Весь этот день Дон-Кихот провел в пути, а к вечеру он и его кляча устали и сильно проголодались; тогда, оглядевшись по сторонам в надежде обнаружить какой-нибудь замок, то есть шалаш пастуха, где бы можно было подкрепиться и расправить усталые члены, заприметил он неподалеку от дороги постоялый двор, и этот постоялый двор показался ему звездой, которая должна привести его не к преддверию храма спасения, а прямо в самый храм».

— Дон-Кихот путешествовал на тощем Росинанте, мы же на машине, — вступает в разговор Доминго Тарра. — Словом, приехали.

Невдалеке странное сооружение — не то дом без окон, не то крытая черепицей каменная ограда. Лихеро приглашает нас выйти из машины, и мы полем идем за ним следом.

— Типичная старая вента! Правда, жилая часть давно развалилась, от нее остались только большая бочка да кусок крыши, но контуры постоялого двора сохранились удивительно хорошо. Сохранился и колодец, у которого, как рассказывается в романе, идальго сложил свои доспехи, ожидая посвящения в рыцари, а затем сразился с погонщиком мулов, — рассказывает Анхель.

Навстречу нам выходит коренастый мужчина средних лет с загорелым, обветренным лицом. Мы просим у него извинения за то, что вторглись в его владения, и объясняем причину своего визита. Но Сантьяго Касеро отнюдь не в обиде за то, что Анхель и Доминго, его старые знакомые, привели к нему советских друзей. Больше того, он рад этой встрече: ему никогда еще не доводилось беседовать с людьми, приехавшими из далекой страны, где тоже знают и любят Сервантеса.

Сантьяго Касеро — пастух, нанятый на работу помещиком. Заработка хватает лишь на то, чтобы хоть как-то свести концы с концами. И все же жаловаться грех: по крайней мере, он нашел применение своим рабочим рукам. А сколько людей сейчас вообще мыкаются без дела!

Когда-нибудь — в этом Сантьяго абсолютно убежден — и в испанской деревне не останется ни помещиков, ни батраков. Труд станет делом каждого человека, а земля достоянием всех. Но за это надо бороться. Дон-Кихот был смелым и решительным борцом за справедливость, однако он искал ее в мире призраков и иллюзий. Годы франкизма научили Испанию многому. Сегодня испанцы начали понимать, что справедливость победит лишь тогда, когда будет покончено с неравенством людей, с бесконтрольностью власть имущих.

Слушаем пастуха и — в который раз — поражаемся трезвости суждений и четкости выводов простого испанца, человека из народа, прошедшего суровую школу жизни.

Пожелав Сантьяго всего доброго, снова двигаемся в путь вслед за Дон-Кихотом.

Так мы добираемся еще до одной венты на дороге, ведущей из Мадрида в Мурсию. В отличие от первой здесь и теперь можно отдохнуть и подкрепиться, выпить чашечку ароматного кофе или стаканчик местного вина. Если верить рекламе, именно тут из-за легкомыслия служанки по имени Мариторнес благородный рыцарь и его оруженосец, уже изрядно помятые янгуасскими погонщиками, были среди ночи жестоко избиты сначала ревнивым постояльцем, потом хозяином ночлежки и, наконец, проезжим стражником.

Но Анхель уверен, что эти события никак не могли произойти в этой венте, ибо ее географическое положение не совпадает с маршрутом странствий Дон-Кихота. Но он убежден, что Мариторнес существовала:

— Под таким прозвищем известна одна из жительниц Алькасара. Ее настоящее имя — Мария де Паррага. Де Паррага переселились в наш город из Астурии. Это были обедневшие идальго. Так что налицо полное совпадение с биографией Мариторнес, рассказанной в «Дон-Кихоте».

Изображений Дон-Кихота и Санчо Пансы в Испании тысячи. Их можно увидеть на стенах домов, на каменных оградах и даже на гигантских горшках и кувшинах.

Следующая остановка в городе Тобосо. Небольшой краеведческий музей оборудован, конечно же, в «домике Дульсинеи». Типичный крестьянский дом старой Ла-Манчи с хозяйственными пристройками, подвалом для хранения вина и внутренним двором, где когда-то разгуливали куры и гуси, а сейчас важно расхаживают туристы с фотоаппаратами.

— Может быть, и Дульсинея жила на самом деле?

— Может быть, — живо откликается Анхель. — Но если мое предположение верно, это была дворянка донья Дульсе. Одно время, как свидетельствуют документы, сам писатель испытывал к ней сильное чувство, однако оно осталось неразделенным, — точь-в-точь, как любовь Дон-Кихота к Дульсинее Тобосской! Дело в том, что донья Дульсе была намного моложе Сервантеса. Впрочем, не исключено и другое объяснение выбора, сделанного писателем, когда ему надо было подыскать имя для возлюбленной своего героя. Знаете, когда-то в Испании существовал музыкальный инструмент под названием «дульсаина»...

Я не литературовед и не берусь судить о том, в какой степени заключения Анхеля Лихеро можно признать обоснованными. Но, так или иначе, его исследования — и это признала ректор Мадридского университета Кармен Льорка — вносят существенный вклад в изучение жизни и творчества великого испанского писателя.

Так, беседуя, мы въехали в лощину, окаймленную холмами. На гребне их, наподобие сказочных великанов, возвышались ветряные мельницы. Издали их крылья и впрямь напоминали огромные руки, вот-вот готовые вступить в схватку с теми, кто осмелится бросить им вызов. Остановив машину, долго вглядываемся в открывшуюся перед нами удивительную картину.

Первым нарушает молчание Анхель:
— Глядя на эти мельницы, понимаешь ощущения Дон-Кихота. Даже если бы он не жил в мире иллюзий, ему было бы простительно усомниться в подлинности того, что он увидел. Разве до сих пор зло не маскируется под добро, жестокость — под справедливость, равнодушие — под заботу о благе людей?

Достаточно вспомнить нашу собственную историю за последние полвека. Франкисты победили в гражданской войне не только потому, что им «оказала огромную помощь вся международная реакция — в первую очередь Гитлер и Муссолини. Одна из немаловажных причин победы реакции заключалась в том, что она сумела лживыми посулами сбить с толку и обмануть большинство испанского народа, выдать черное за белое. И закат франкизма начался только тогда, когда это большинство поняло, что оно было обмануто. Поняло и сплотилось на борьбу против режима Франко.

— Но вы, бойцы республиканской армии, вы сражались против франкизма с оружием в руках даже тогда, когда перевес сил явно клонился в его сторону. Вы ведь не дожидались, пока обман будет раскрыт большинством?

— Да, и кое-кто называл нас донкихотами. Сравнение, конечно, неправильное: мы боролись не против ветряных мельниц, а против реального врага — фашизма. И были уверены, что рано или поздно наша страна добьется свободы. Но, сказав это, должен сказать и другое: если бы Земля время от времени не рождала мечтателей, людей, умеющих заглянуть дальше той действительности, которая их окружает, прогресс остановился бы раз и навсегда.

В нашу беседу включается Доминго Парра, что-то сосредоточенно обдумывавший.

— Вот ты сказал, что прогресс двигают мечтатели, люди, которые умеют заглядывать вперед, в будущее, — обращается он к Анхелю. — Я бы добавил: мечтатели и в то же время люди действия, как те, вместе с кем ты дрался против фашизма. Верно?

— С этим, кажется, согласны все мы.

— И так же верно, по-моему, что сегодня борьба за прогресс человечества ведется не по одному и не по двум, а сразу по многим направлениям. Человек уже вышел за пределы своей планеты, он устремляется все дальше во вселенную...

Снова соглашаемся с Доминго, хотя еще и не понимаем, куда он клонит. А он продолжает:

— Каждый год в Ла-Манчу приезжают сотни тысяч туристов. Не только из Испании, но и из других стран. Как мы сегодня, они путешествуют по местам, связанным с памятью о благородном идальго, заново переосмысливают его приключения, делают для себя какие-то выводы. Так почему бы нам не воспользоваться этой возможностью, чтобы дать им дополнительную пищу для размышлений, протянуть ниточку от тех идеалов, за которые бился, порой рассудку вопреки, Дон-Кихот Ламанчский, к самой высокой мечте людей нашего времени, мечте о том, чтобы война была навсегда исключена из их жизни?

— Что же ты предлагаешь?

— Для начала — выступить с инициативой, достаточно скромной и потому легко осуществимой. Обратиться к научным учреждениям Советского Союза и Соединенных Штатов Америки с просьбой прислать в Ла-Манчу экспонаты для выставки, посвященной международному сотрудничеству в мирном использовании космического пространства.

— Почему бы не разместить выставку в этих мельницах? — спрашивает, обращаясь как бы сам к себе, Анхель Лихеро. — Ведь они сейчас никак не используются, и именно к ним устремляется основной поток туристов. Необходимо их отремонтировать и подготовить для оборудования экспозиции. Этим, разумеется, должна заняться наша мэрия.

Забегая вперед, скажу, что несколько недель спустя в Мадрид пришло письмо за подписью мэра города Керо, на землях которого расположены мельницы. Он официально просил власти Советского Союза и США оказать содействие в организации музея космонавтики в Ла-Манче и предлагал, не дожидаясь ремонта и переоборудования ветряных мельниц, занять залы мэрии. Просьбу мэра поддержало испанское правительство.

Академия наук СССР живо откликнулась на эту инициативу и направила в Испанию экспонаты, которые действительно были выставлены в мэрии Керо для всеобщего обозрения.

В один из моментов обострения внутриполитической борьбы в Испании выставка подверглась нападению фашистов, которые этим актом вандализма показали, что остаются злейшими врагами прогресса и сотрудничества между народами. Позднее, однако, усилиями жителей Керо, Алькасара и других городов Ла-Манчи экспонаты были восстановлены и водворены на прежнее место. Поток посетителей вновь двинулся на выставку, которая в дальнейшем будет перенесена в мельницы.

...Мы уезжали из Алькасара. Уезжали, переполненные впечатлениями, как будто только что простились с Дон-Кихотом, с его верным оруженосцем Санчо Пансой, с другими героями одного из самых значительных произведений испанской и мировой литературы. В далекой Ла-Манче, на земле благородного рыцаря, оставались жить наши друзья — цирюльник Доминго Парра, литературовед Анхель Лихеро и пастух с разрушенной венты...

Анатолий Красиков

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 6221