Открой глаза, малыш! Владимир Рыбин

01 января 1980 года, 00:00

Открой глаза, малыш! Владимир Рыбин

— У меня сегодня день рождения! Ровно пять исполнилось.

—  Фу, килька!

—  Что это, килька? — Малыш непонимающе посмотрел на своего собеседника — рыжего Антошку, первого задиру из старшей группы.

—  Рыбка такая маленькая.

—  Значит, это хорошее слово, — облегченно вздохнул Малыш. — Рыбкой меня мама называет.

—  А моя мама улетела.

—  Как улетела?

—  А так. В космос.

—  Вернется, — сказал Малыш. — Тетя Поля говорит: все улетающие обязательно возвращаются.

—  Конечно, вернется. Только я тог да буду старый.

—  С бородой?

—  Не-ет, — неуверенно протянул Антошка. — Когда мама вернется, мне будет целых восемь лет.

—  А я бы маму не пустил, — сказал Малыш.

—  Как это?

—  А так. Покрепче обнял бы за шею и заплакал.

—  Я не ты, я уже большой, чтобы плакать. Мне шесть лет.

—  А ты понарошку. Когда я плачу, мама не уходит.

—  Это она тебя обманывает, а потом все равно уходит. Когда засыпаешь. Вот так-то, хо-ро-ший мальчик! — пропел Антошка, подражая голосу воспитательницы.

—  Ты чего тетю Полю передразниваешь?!

Они сидели на бревнышке на берегу быстрого ручейка, болтали ногами в воде.

—  Тетя Поля! — насмешливо сказал Антошка. — Знаешь, кто твоя тетя Поля? Врушка она.

—  Сам ты врушка! — крикнул Малыш. Еще никогда, никогда не слышал он, чтобы так говорили о взрослых. А тетю Полю в их малышовой группе все особенно любили. «Тетя Поля велела», «Тетя Поля сказала» — этих слов было достаточно, чтобы угомонить самых непослушных.

—  А я говорю — врушка. Все взрослые обманщики...

—  Сам ты обманщик! — взвился Малыш. — Самый, самый, пресамый!...

Они оба вскочили на ноги и стояли друг перед другом, раскрасневшиеся, возбужденные.

—  Я обманщик? — угрожающе спросил Антошка. Темные конопушки на его носу еще больше потемнели. — А хочешь, докажу? Я знаю такое!...

—  Ничего ты не знаешь.

—  Знаю. Вот это что, по-твоему?

—  Где?

—  Вот это. Все вокруг?

Малыш рассмеялся:

— Такой большой, а не знает!

—  Все это — не настоящее.

—  И лес?

—  Разве это лес? Одна видимость.

—  И птички?

—  Птички вроде настоящие...

—  Ага, — обрадовался Малыш. — Не знаешь!

Антошка растерялся.

—  А ты в лес ходил?

—  Ходил.

—  С тетей Полей? По тропиночке?

—  Ага.

—  Цыплята желтоносые! Ни на шаг от курицы. Самое интересное там и начинается, куда вас не пускают.

—  Тетя Поля говорит: придет время и мы все узнаем. А сейчас тебе неинтересно знать?

—  Интересно.

—  Тогда пошли.

Они перепрыгнули через ручей и побежали по полю к лесу. Трава мягко стегала по щиколоткам. Жуки и бабочки торопливо разлетались из-под ног. Полуденное солнце жгло голову, и Малыш на бегу поплотнее натянул панаму.

Возле леса Антошка остановился.

—  Ты дождя боишься?

—  Дождя? — удивился Малыш. — Так же солнце.

—  Ты на небо не смотри. Когда мы войдем в лес, все равно польется дождь. Я знаю.

—  Встанем под дерево.

—  Ага, они только того и хотят, чтобы мы никуда не ходили. А надо под дождем идти не останавливаясь. Если хочешь что-то узнать, надо ничего не бояться. Там за лесом еще будет пустыня и ветер знаешь какой? Но если не бояться, можно быстро дойти до горизонта.

—  До горизонта разве можно дойти? Тетя Поля говорила...

—  Опять тетя Поля! Может, где и нельзя, а за лесом можно. Ты меня слушай.

Замирая сердцем, Малыш следом за Антошкой вошел в лес. Здесь трава была по пояс, и в этой траве что-то шуршало, шевелилось, бегало.

—  Звери... там, — зашептал Малыш.

—  Наслушался сказок, — насмешливо фыркнул Антошка. — Самые большие звери в этом лесу — кролики.

—  Зайчики?

—  Кролики. Слушай, что говорят.

Только что светлый, залитый солнцем лес вдруг потемнел, короткой судорогой пробежал по верхушкам берез порыв ветра, и ослепительно белые стволы их словно погасли.

—  Идем, идем, я же говорил — дождь будет.

И едва Антошка это сказал, как зашуршало в листве и первые большие капли упали на панаму.

Теперь Малыш боялся Антошки. Рыжий и конопатый, знающий все наперед, он казался ему маленьким колдуном из сказки. Еще вчера Малыш был уверен, что не боится ни чего на свете. Сколько они играли в смелых индейцев и космонавтов, сколько фильмов смотрели о бесстрашных исследователях чужих миров! Бывало, что и сами участвовали в фильмах, ползали по затаившимся джунглям. И никогда, ни единого разу Малыш не пугался. А тут было ему не по себе. Потому что одно дело, когда ты влезаешь в фильм, и совсем другое, когда все не понарошку.

Они пересекли тропу, по которой не раз ходили с тетей Полей, черную тропу, скользкую от дождя, незнакомую, и скоро оказались на опушке. Это удивило Малыша: ведь от их детсадовских домиков лес казался таким огромным!

Дождь кончился, и туча, только что закрывавшая солнце, куда-то исчезла с голубого неба. Впереди полого уходила вверх песчаная пустыня, поросшая редкой клочковатой травой.

—  Ага, что я, говорил?! — торжественно сказал Антошка. — Сейчас и ветер подует.

И в самом деле, они не сделали по песку десяти шагов, как навстречу ударил порыв ветра, засвистел в стеблях сухой травы.

—  Давай руку! — крикнул Антошка. — А то еще унесет. Ты, главное, шагай и ничего не бойся. Там говорящие камни будут, так ты и их, не бойся...

—  Говорящие камни? — изумился Малыш, судорожно сжимая руку своего проводника. — Таких не бывает.

—  Я тебе такое покажу, что слово «не бывает» совсем забудешь. Камни чего? Дураки они, спрашивают одно и то же: сколько будет дважды два? Только ты не вздумай сказать — четыре, враз поймут, что из младших, не пропустят. Отвечай, как взрослый.

—  А по-взрослому дважды два сколько будет?

—  Они же этим вопросом мальцов ловят. Отвечай что-нибудь позаковыристей. Я, когда первый раз шел, сказал им формулу подсчета энергоматерии в метагалактике.

—  Ты знаешь? — изумился Малыш.

—  Сказал первое, что придумалось. Мозги-то у камней каменные. Пока соображали, я и прошел.

Все в этой дороге казалось бесконечно далеким, а на самом деле было очень близким. Они и прошли-то всего ничего, а уж увидели впереди гряду острых камней. Между ними был узкий проход. Когда подошли к нему, из-под камней послышалось кряхтение, и медлительный сонный голос:

— А сколько будет дважды два?

Малыш замер на месте. Он морщил лоб. Все формулы, как назло, вылетели из головы, и вспоминалась только глупая детская скороговорка.

—  Давай же! — торопил Антошка.

—  Две да две, да две на две, сколько будет в голове? — выпалил Малыш.

Камни кряхтели и не шевелились. Ребятишки нырнули в узкий проход и кинулись наперегонки по плотному песку. Малышу показалось, что у него закружилась голова: горизонт странно приблизился; и все в глазах вдруг заструилось и заколебалось.

—  Теперь пошли потихоньку, а то налетим на небо, носы расквасим, — сказал Антошка.

—  На что? — Малыша поташнивало от круговерти в глазах, но он сразу забыл об этом, услышав такое.

—  На стену, которая небом называется.

Малышу захотелось смеяться: небо — это же пустота! Но не смеялось: все ведь получалось по-Антошкиному.

—  Я боюсь, — сказал он и зажмурился.

—  Разнюнился! — презрительно протянул Антошка. — Лучше бы я пошел с Кешкой Беззубым. Уж он-то ничего не боится.

Кешка, тоже воспитанник тети Поли, выдернул свой качающийся зуб на спор. Очень ему захотелось иметь розовый кристаллик, который Малышу подарила мама. Мама сказала, что он привезен с удивительной планеты кристаллов, на которую она летала в командировку, и Малыш дорожил подарком больше всего на свете. Но Кешка пристал, и Малыш согласился, совершенно уверенный, что выспорит. Проспорил. И со зла наградил Кешку кличкой — Беззубый.

—  А я уже не боюсь, — сказал Малыш, не открывая глаз. — Что я, неба не видел?

Ему вдруг подумалось, что хорошо бы залезть на небо, раз оно такое твердое, и крикнуть сверху тете Поле, всем мальчишкам и девчонкам. Вот бы удивились! А Кешка пускай бы себе все зубы повыдергивал от зависти...

—  Я ничего не боюсь! — твердо сказал Малыш и открыл глаза. Перед ним по-прежнему все плыло и качалось, откуда-то возникали белые облака и неожиданно исчезали в пульсирующем сине-бело-розовом пространстве. То совсем близко появлялся лес, то поле и знакомая речка, а то их детский сад с бегающей по двору ребятней. Появлялись и терялись, как в калейдоскопной игре цветов и форм.

—  Уже пришли, — сказал Антошка. — Тут где-то дверь.

—  Дверь в небе? И мы увидим; что за небом?

—  Все увидим. Вот гляди — ступени.

Ступени были точно такие же, как в детском саду, — из желтого шершавого пластика, —  только совсем новые, неисхоженные. Их было восемь. Над ступенями в зыбком мареве виднелось что-то похожее на дверь трудноразличимой формы — то ли квадратная, то ли овальная.

Дверь открылась; сама собой, едва они ступили на верхнюю площадку. С порога Малыш оглянулся и ничего не разобрал — было сплошное перёливчатое сине-бело-розовое сияние.

За дверью начинался короткий коридор; упиравшийся в другую дверь. Справа и слева тянулись то ли плафоны, то ли иллюминаторы, из которых лился ровный свет. Из-за стен слышалось тихое монотонное гудение. Малыш разглядел, что один иллюминатор не светится, подошел, привстав на цыпочки, заглянул в него. За твердой прозрачной пленкой в ярком свете виднелись какие-то огромные цилиндры, трубы, таинственные агрегаты.

—  Небесная механика! —  насмешливо объяснил Антошка. — С помощью этих агрегатов малышне головы морочат.

—  Кто морочит? — удивился Малыш.

—  Кто-кто, не я же.

—  А что это за коридор?

—  Почем я знаю!

Это было непохоже на Антошку: то все знал, а то вдруг сам признается, что не знает.
—  Коридор и коридор. Главное, что дальше.
—  А что дальше?
—  Иди — увидишь. Такое увидишь — умрешь от удивления.
—  Умру?
—  Не по-настоящему, конечно.
—  А как это не по-настоящему?
—  Надоел ты мне: что да как. Иди знай.

Они разговаривали полушепотом, словно боялись, что их подслушают, удивляясь необычной тишине, в которой даже шепот странно позванивал.

—  Иди, чего встал?
—  Иди ты вперед.
—  Опять испугался?
—  Ничуточки.
—  Тогда иди.
—  А почему не ты?
—  Она передо мной не откроется. Там дверь, которая открывается только перед теми, кто первый раз идет.
—  Откуда она знает?

Антошка пожал плечами.
—  Проверено.

С опаской Малыш подошел к двери, и она бесшумно скользнула куда-то вбок, открыв черный, провал.
—  Иди! — зачарованно шепнул за спиной Антошка.

Малыш не боялся темноты, но впереди, как ему вначале показалось, была не просто темнота, а пустота, ничто. Словно там, за дверью, сразу начинался черный-пречерный, беззвездный космос, о котором так много рассказывала тетя Поля.

—  Ты хотел быть космонавтом?
—  Хотел.
—  Ну так иди.

Только присмотревшись, Малыш разглядел, что за дверью есть небольшая, слабо освещенная площадка. Он шагнул на нее, потом еще шагнул и уперся лбом в холодную, совершенно невидимую стену. Дверь сзади закрылась, и они с Антошкой остались вдвоем на темной площадке, зачарованные безбрежностью пустоты, раскинувшейся перед ними. Глаза уже привыкли к темноте, и теперь ребятишки видели бесчисленные разноцветные звезды, усыпавшие беспросветную черноту.

—  Ух ты! — воскликнул Малыш,
— А ты думал! — тоже восхищенно сказал Антошка. — Еще и не то увидишь.

Звездное небо было совсем не таким, какое привык видеть Малыш над своим детским садом. Там он знал многие созвездия, мог отыскать и Большую Медведицу, и Льва, и Кита, и Рыбы. А тут все было незнакомое — бессмысленный хаос звезд;

Они долго смотрели на звезды и не могли оторваться от величавой картины этого чужого неба, пугающего и манящего;

— Послушай, Антошечка, — ласково сказал Малыш. — Ты ведь все знаешь. Расскажи, что это такое, а? Знаешь ведь?
—  Давно бы спросил. А то идет и не спрашивает. А я что — не спрашиваешь, и не надо...
—  Расскажи, пожалуйста. Может, это нам снится?
—  Что, нам один сон снится?
—  Это мне снится. А ты в моем сне. А?
—  Как бы это я привел тебя в твой собственный сон? — заинтересовался Антошка.
—  Как, как, очень просто.
—  Я вот тебе сейчас дам в бок, а ты соображай — во сне это или не во сне.
—  Ты лучше так расскажи.

Антошка отступил на шаг и в звездном полумраке показался Малышу большим; совсем взрослым.

—  Тебе тетя Поля рассказывала о космосе? — спросил он.
—  Сколько раз.
—  И все хвалила да хвалила?
—  Конечно.
—  Знаешь, зачем она это делала? Чтобы вы, кильки малолетние, забыв про свою манную кашу, с утра до вечера глядели в небо.
—  А зачем?
—  Чтобы мечтали о космосе.
—  А зачем?
—  Ну, чтобы хотели полететь.
—  А зачем?
—  Заладил. Да затем, чтобы радовались, узнав, что уже летите.
—  Кто летит?
—  Все мы. И наш детский сад вместе с лесом, полем, ручьем.
—  А, знаю, — обрадовался, Малыш. — Тетя Поля говорила: вся Земля все равно что космический корабль, только большой.
—  Тетя Поля, тетя Поля, — передразнил Антошка. — Я говорю о настоящем космическом корабле, на котором мы с тобой находимся. А на Земле мы никогда и не жили. Вот.
—  Врешь ты все.
—  Вру? А это что? — Антошка широко показал на черный звездный простор, подался вперед, хлопнул ладошкой по невидимой холодной сфере. — А это? Тебе мало? Пошли дальше, еще покажу.
—  Куда дальше? — Малыш огляделся. Ему казалось, что отсюда одна дорога — обратно. И вдруг в темном углу он увидел такой же темный провал туннеля, а возле него — поблескивающие глаза робота-десятинога.
—  Там Киса! — испуганно воскликнул Малыш.

Точно такой же робот был у них в детском саду, бегал днем и ночью по коридорам, всегда чем-то занятый, все знающий, все замечающий. И если шаловливая ребятня изобретала сотню способов разжалобить, а го и просто обмануть тетю Полю, то десятинога провести еще никому не удавалось. Он терпеливо сносил проделки ребят, их шуточки, даже издевательства, и упрямо делал то, что велела тетя Поля. У десятинога было много прозвищ и кличек.

Малышня звала его Кисой за упругие усики-антенны на сером носу.
—  Подумаешь, Киса! — сказал Антошка. Он смело подошел к десятиногу и пальцем принялся щекотать ему усы. Робот вытянулся на всех своих ногах и стал похож на высокую тумбочку с выпуклой крышкой. Три пары его розовых глаз замутились, словно он жмурился от удовольствия.
—  Киса? — сказал Малыш, погладив гладкую мягкую кожу робота. — Ты почему ребят оставил? Как они без тебя?

Робот молчал. И тут Малыш увидел, что это совсем другой робот. У их, детсадовского, не хватало слева четырех усиков-антенн — повыдергала ребятня, — а у этого все были целы.

—  Пошли, — сказал Антошка.
—  А Киса?
—  Кису только пощекотать. Полчаса будет жмуриться. Пошли.

Робот и в самом деле не двинулся с места, когда они шагнули мимо него в темный провал туннеля. Но потом покатился следом за ребятами. Туннель был длинный, где-то далеко, в конце его, светлел выход.

Мальчишки запыхались, пока добежали до этого выхода. Выскочили в ослепительный, сияющий простор и заморгали, привыкая к яркому свету. Свет лился, казалось, отовсюду. Когда пригляделись, поняли: и в самом деле отовсюду. Матово подсвечивал пол площадки, на которой они оказались. И высокие перила ограждения, и стены, и близкий потолок над головой — все это словно было выткано из света. Потому и казалось, что впереди воздушный, залитый солнцем простор. И только переливающиеся тенями полосы на полу и перилах напоминали о границах этого светового мира.

Зачарованно оглядываясь, Малыш подошел к ограждению и задохнулся от красоты увиденного, от ликующей радости, охватившей его. Внизу огромным полем простиралось калейдоскопное разноцветье. Красные, желтые, зеленые, голубые квадраты, полосы, овалы, переходившие один в другой, лежали перед Малышом, шевелились, жили. Жили! Малыш раз глядел и людей, двигавшихся посреди этой пестрой красоты, мужчин и женщин. Не видел он только детей, таких, как он сам, малышей.

Одна женщина подняла голову, внимательно посмотрела вверх, помахала рукой.

—  Мама! — ликующе закричал Малыш. И, забыв обо всем, полез на прозрачную решетку ограждения...

Воспитательница детского сада Полина Аркадьевна, Молодая красивая женщина с добрыми глазами, ахнула, увидев Малыша на ограждении, и подалась к экрану, по которому вот уже около часа наблюдала за ребятами.

—  Не волнуйтесь, робот успеет, — сказал присутствовавший в кабинете главный психолог детсадовской зоны Валентин Оразов, невысокий черноволосый мужчина. Он приблизил изображение, и стало видно, что робот уже начеку, уже охватил тонки ми гибкими щупальцами талию мальчика.

Малыш замахал руками, пытаясь освободиться, но, сообразив, что это невозможно, обернулся и принялся щекотать Кисе усы. Десятиног поблескивал глазами-кристаллами, но щупальца не разжимал и отходил, отходил от решетки.

—  Жалко Малыша, — сказал си девший возле экрана молодой стажер-воспитатель Костя Рудин. — Пусть бы прыгнул. Представляете?..
—  А вы представляете? — прервал его Оразов. — Узнает, расскажет всем детишкам. Ведь они, не задумываясь, начнут десантировать с этого балкона. И не только с этого. Нет уж, давайте без молодых эмоций. Тем более что вам по роду будущей работы надо учиться предусмотрительности.
—  Я понимаю, — вздохнул стажер. — Только какой был бы след на всю жизнь! Я свою первую экскурсию так помню! А если бы еще и это?!
—  Всему свое время.
—  Все равно рано или поздно...
—  Лучше поздно, — прервал его Оразов. — Вы этого не понимаете?

Он посмотрел на стажера сердито и внимательно, и Рудин понял: еще немного — и главный психолог усомнится в его способности работать в детсадовской зоне. И тогда! Сколько тогда понадобится усилий, чтобы доказать обратное?

—  Все я понимаю, Валентин Оразович, очень даже хорошо понимаю, — заторопился стажер. — Но пять, а то и шесть лет — не многовато ли для детства? Они к шести годам столько знают и умеют, что хоть давай им самостоятельную работу. По себе знаю...
—  Вы полагаете? — заинтересованно спросил Оразов.
—  Конечно! — обрадовался стажер. — На корабле столько дел, столько дел!...
—  А сколько людей на корабле?

Рудину показалось, что его доводы дошли до бесстрастного главного психолога, заинтересовали его. И он заговорил торопливо, как на экзамене, словно боясь, что его не дослушают.
—  Я все знаю и про корабль, и про нас с вами. Это не корабль, а целая планета: восемьдесят километров в длину, сто тысяч — экипаж. Это не экипаж, а подлинная частица человечества. Мы посланцы великой цивилизации. Да что посланцы, мы сами — цивилизация, живущая самостоятельно, ищущая, развивающаяся... Семь поколений сменилось на корабле, после того как мы покинули пределы Солнечной системы. А сколько еще сменится, пока завершится наша переселенческая эпопея?! Важно начало, и важен конец. Все поколения, что посередине, — лишь передаточные звенья. Их задача — уцелеть, сохранить генетические и социальные начала и как можно больше узнать о космосе. Чтобы к цели, к другой солнечной системе, которую предстоит обживать нашим потомкам, прилетел не просто корабль, а сгусток знаний не менее, а может быть, и более высоких, чем земные...
—  Вы так полагаете? — снова спросил Оразов.
— ... Детство — это время, когда человек, как губка, впитывает все — и впечатления и знания. А мы его консервируем, детство. Представляете, что будет, если сократить его хотя бы на год-два?! Сколько свежих сил, новых открытий?!
—  Вы очень хорошо сказали...

Оразов медленно начал поворачиваться к стажеру, как всегда, спокойный, уравновешенный. Но и он вздрогнул от тихого вскрика Полины Аркадьевны, неотрывно смотревшей на экран. На экране происходило что-то непонятное. Десятиног суетился на площадке, размахивая щупальцами. Он держал за руку упиравшегося Антошку, а Малыша возле него не было.

Оразов резко увеличил обзор, и все сразу же увидели Малыша. Каким-то чудом ему удалось вырваться из цепких объятий робота, и теперь

Малыш стремительно бежал к невысокому ограждению. Он взлетел на перила одним махом, будто перед этим специально тренировался, на мгновение застыл наверху, маленький, худенький, торопливо оглядывая под собой пестрый калейдоскоп крыш.

—  Мама! — отчаянно крикнул он и, зажмурившись, прыгнул.
На мгновение повисла тишина.
—  Почему он не испугался? — задумчиво спросил сам себя Оразов.

Полина Аркадьевна подалась почти к самому экрану, сказала ласково, доверительно:
— Малыш, мальчик мой, помнишь, я рассказывала о гравитации? Что в космосе человек свободен от ее оков? Что мячик, подброшенный вверх, не падает? Помнишь? Почему же ты зажмурился? Ведь ты уже знаешь, что находишься в космосе. В детсадовской зоне гравитация создана искусственно. Там все как на Земле. И на площадке, где ты только что был, гравитация держала тебя. Она действовала, пока твои ноги касались площадки. Но когда ты прыгнул... Ты слышишь меня, Малыш? Открой же глаза и не бойся. Ничего не бойся...

Теперь лицо Малыша было во весь экран. Он удивленно смотрел по сторонам, ничего не понимая. Пестрый ковер крыш медленно плыл под ним.
— ... В космосе — невесомость, в космосе все летают, — тихо говорила ему Полина Аркадьевна. — Не бойся, я с тобой...

Оразов снова повернулся к Рудину, повторил сдержанно:
— Вы очень хорошо сказали насчет детства. Верно — консервируем. Консервируем, чтобы защитить. Если продолжить вашу нетерпеливую мысль, то почему бы не сделать и следующий шаг — ускорить время созревания плода в чреве матери? Пусть бы рожали не через девять, а, скажем, через два-три месяца. Какая была бы экономия сил и времени!...
—  Я такого не говорил! — взвился стажер, уловив иронию.
—  Могли сказать или, по крайней мере, подумать. Но такое нецелесообразно. Вы думаете, за миллионы лет эволюции природа упустила бы такую возможность? Но большего не могла даже природа, — ведь за девять месяцев зародыш как бы должен прожить всю предысторию человеческого рода. А детство? Что такое детство? Это такая же стремительная пробежка по истории человечества. Вам должен быть известен факт: за три первых года жизни человек проходит половину своего развития. Половину! Это вам о чем-нибудь говорит?..
—  Но я не о том!...
—  И я не о том. Я о детстве переселенцев. Вы задавали себе вопрос: почему на нашем корабле, где так тесно, выделено такое огромное пространство для детсадовской зоны? Почему для детей воссозданы земные условия? Думаете, только потому, что детям больше, чем кому-либо другому, нужны солнце, воздух и вода, цветочки-бабочки? Да, это древнее убеждение не устарело. Но, кроме того, нашим детям, детям переселенцев, нужно именно земное детство. То, что входит в человека в пору детства, остается святым на всю жизнь. Понимаете? Поколения людей, никогда не видевших Земли, должны сохранить любовь к ней. Просто знаний о Земле тут недостаточно, необходима именно душевная привязанность...
—  Но ведь, вырастая, все узнают, что никогда не были на Земле, что прожили детство в иллюзорном мире, — торопливо вставил стажер.
—  Вырастая, переселенцы много узнают и о подлинной Земле, земле-матушке, как говорили в старину...
—  Но жить-то всем нам приходится не на Земле, а в особых условиях. — Стажер говорил возбужденно, чувствуя, что от этого разговора зависит многое. — Чтобы выжить, нам нужно изучать и осваивать эти условия...
—  Несомненно, нужно изучать, нужно осваивать. Но прежде всего нам нужно не потерять цель. А это возможно только, если мы не потеряем отправную точку. Зачем мы летим, что будем делать там, куда стремимся?.. Детство — это сказки, вера в чудеса, это и забытое взрослыми индивидуальное соперничество. Детство, я уже говорил, как бы пробежка по истории, по социальной истории. Все боли, которыми переболело человечество, в миниатюре проходят через таинственную пору детства. Без нормального детства будут вырастать уроды, как рождались бы уроды, нежизнеспособные существа при сокращении сроков беременности. Лишив детей детства, я не взялся бы предсказать, что мы, переселенцы, освоив далекие планеты, не вынуждены были бы в новых общественных условиях переболеть всеми страшными социальными болезнями... Потому-то и не спешим выгонять детей из детства. Наступает время, и они сами уходят в мир взрослых, но уходят естественно, как дети, в игре, ожидая чуда от каждого следующего шага. Только при нормальном детстве будущее может казаться сказочным...

А воспитательница все шепталась с Малышом, приникнув к самому экрану, рассказывала о корабле, о людях, его населяющих, о домах, раскинувшихся внизу. Она не знала, внимательно ли слушает он ее, и потому говорила и говорила, как говорят и не могут наговориться с уходящими навсегда.

А малыш все смотрел на чудеса, открывающиеся ему, и не видел этих чудес. Он искал маму.

Просмотров: 5852