Вечера на канале Донг Ба

Вечера на канале Донг Ба

Вечера на канале Донг Ба

Прекрасна река Ароматная, величава цитадель с ее мачтой-иглой над главным редутом, заманчив рынок Донг Ба и небольшие лавчонки напротив, уютны и приветливы набережные, закрытые от солнца фламбуайянами и пальмами. Все три моста — Старый, Новый и «Белый тигр» — широки и просторны, словно висячие бульвары, где всегда тянет прохладный ветерок. Таким предстает город Хюэ, бывшая королевская столица Вьетнама.

Достаточно прожить здесь немного, чтобы появились в городе любимые места, где можно бродить бесконечно. Мне, например, пришлась по душе аллея Джонок, или канал Донг Ба, где у берега приткнулись суденышки-дома. Начищенные полы жилых кают отблескивают под солнцем, если его луч попадает через иллюминатор. Над ними набережная, лавки, толпа, узкие трехэтажные дома с распахнутыми настежь окнами, в которых протекает на людях жизнь их обитателей.

Парень на корме с гитарой, потренькав для пробы, начинает выводить старинную мелодию. Глядя в сторону, на воду, на доски, соединяющие его джонку с берегом, возле которого на каменных ступенях женщины полощут белье, он заводит песню.

Мелодия снова повторяется и из общего хихиканья прачек выделяется ответный голосок. Парень аккомпанирует и ответу. Так может продолжаться бесконечно; время от времени певцы сменяются.

Поют в Хюэ повсюду. Когда я пришел на второй этаж рынка Донг Ба, где теперь работает кооператив швейников, там стоял старичок и пел старинную балладу, стараясь пересилить стрекот швейных машин. Старичка вскоре мягко выпроводили, дав ему донг в счет расходов на культурную работу. Мне рассказали потом, что в этой балладе около трех тысяч куплетов и старичок их знает все.

Хюэ напоминает большой сад. Ранним утром глубокую тишину тревожат только птицы, далекий звон колокола бенедиктинского монастыря за восточной окраиной да глухие удары тамтама в пагоде. Нет ни одного дома, ни одного храма или старинного дворца, которые не кутались бы в зелень листвы.

Уроженцы других вьетнамских провинций не станут оспаривать, что элегантней девушек, чем в Хюэ, не найти нигде. Изящная шляпа нон, легкий халатик ао-зай и белоснежные шелковые брюки придают им особую грацию. Ао-заи обычно тоже белые. Помню, как, словно яблоневым цветом, покрылись стройными белыми фигурками девушек лестницы пагоды — башни Линь Му, аллея Джонок и набережная близ цитадели в праздник пятнадцатого дня после рождения Будды. В Хюэ этот день по традиции посвящается юным горожанкам.

При всей утонченности жизнь в бывшей столице пронизана простотой во всем, даже в еде. В ресторанчике на улице Зуй Тана можно попробовать «бань-тхой» — нежно взбитую смесь из яиц, креветок, маленьких рыбок, свинины и овощей. Или «бань-бео», которое едят утром — крошечные креветки со свежей зеленью, завернутые в тонюсенький блинчик. Небольшие пирожные — сладкие или соленые, квадратные или вытянутые вермишелью, пятиугольные, с фруктами, джемом, пастой, которые пекут в Хюэ, — известны всей стране.

Особенно же вкусен чай. Ароматизированный семенами лотоса, лепестками хризантем, жасмина или арека, чай в Хюэ кушают из чашечек-наперстков. Самые же утонченные ценители наслаждаются чаем у подножия дерева «кюинь» во время его ночного цветения, которое бывает раз в году.

Простые, сдержанные, скромные и деликатные жители Хюэ своим характером под стать образу жизни. Мне кажется, этот образ сложился как некий протест против мертвящих условностей и сложностей ритуала, царившего при дворе королей совсем рядом, за стенами цитадели, Пурпурного и Запретного городов.

Тэт за запретными стенами

Мы вошли в цитадель через узкую арку, оставив за спиной главный бастион с мачтой, подошли к Нго Мон, «Южным воротам». Их центральные створки впервые распахнулись перед народом в 1945 году во время августовской революции. До этого через них мог следовать исключительно монарх. Над воротами возвышается величественный «Бельведер пяти фениксов», откуда король принимал парады. «Центральная дорога» между двух бассейнов «Великих жидкостей», заросших лотосами, выходит на двор «Великих мирян». Здесь на каменных табуретах среди огромных фарфоровых ваз млели на солнцепеке второстепенные мандарины, дожидаясь решений по различным вопросам, которые принимались во дворце «Тхай Хоа» — «Свершенного согласия». Там, внутри огромного зала под мощным потолком, покоящимся на 80 колоннах из железного дерева, покрытых резьбой, орнаментами и сентенциями, лаком и позолотой, стоят только стол, инкрустированный перламутром, и трон на пьедестале, задвинутый вглубь. До 1945 года колонизаторы пытались продлить жизнь феодальным институтам Вьетнама. Правда, двор в Хюэ к этому времени был не более чем театром мумий, где главные роли исполняли марионетка-король и многочисленные мандарины.

Слово «мандарин» — «мантри» — пришло в европейские языки из санскрита через малайский и португальский. Означает оно «советник» или «министр». Вьетнамцы для обозначения человека, занимавшего официальную должность в монархическом аппарате, употребляют слово «куан».

Все гражданские должности в государственной администрации могли занимать только мандарины, сдавшие сложные экзамены. Характер и содержание экзаменов были проверкой на реакционность мышления.

Последней официальной церемонией, свидетелем которой стал дворец в 1945 году, было торжественное поздравление короля по случаю лунного нового года, весеннего праздника Тэт, одного из самых главных в жизни вьетнамцев. Читая описание церемонии, трудно поверить в здравый смысл людей, устраивающих целое ритуальное действо в центре страны, где только что два миллиона человек умерло голодной смертью, стояла японская оккупационная армия, а десятки тысяч рабочих, крестьян и интеллигентов готовились нанести последний, решающий удар прогнившему режиму.

Церемония проходила в точном соответствии с вековыми правилами. В зале, где выстроились по левую и правую руку от трона мандарины соответственно своим классам и рангам, под звуки оркестровых фанфар, грохот гонгов и тамбуринов из Нго Мон появился король Бао Дай в желтом одеянии и головном уборе «кыу-лонг» — «девять драконов». На столе его ждали дна ящика с новогодними пожеланиями: один от наместников провинций, второй от мандаринов двора. Играла музыка, придворные пять раз падали ниц справа и слева от трона, главный министр становился перед королем на колени и объявлял, что церемониал завершен. Вот во что был превращен при дворе Тэт — самый веселый, самый радостный праздник вьетнамцев!

Другие огни

Но Хюэ видел в этот праздник и другое.

—  Нас было одиннадцать девушек в бригаде самообороны, — рассказывает мне Куанг Тхи Но, — и после взятия частями освобождения цитадели 31 января 1968 года мы защищали ее, пока не пришел приказ уходить...

Большие глаза, волосы распущены, как это принято у девушек из Хюэ, по плечам, синеватый ао-зай, легкие белые брюки, тонкая рука, сжимающая веер. Она улыбается, слегка жмурясь от солнечных бликов на реке. Ее трудно представить в легком мундирчике с закатанными рукавами и капральской звездочкой в красных петлицах, такой, какой я увидел ее в первый раз летом 1975 года в первые недели освобождения южных провинций. Мы познакомились в армейском клубе, располагавшемся тогда в Хюэ неподалеку от старого моста Чан Тхиен. Про войну тогда говорили мало, больше пытались заглянуть в будущее, такое необычное, мирное после трех десятилетий войны. А теперь вот вспомнили, спустя столько лет...

Девушки стойко держались в одном из самых сложных секторов боев, на передних подступах к цитадели у рынка Донг Ба. Это они пулеметным огнем и гранатами вывели из строя сто двадцать морских пехотинцев, продвигавшихся к цитадели по Ароматной на реквизированных джонках, а затем семь танков, проходивших по набережной. Это они, одиннадцать девушек, не давали выпускникам Вест-Пойнта высунуть нос из отеля-люкс «Хыонг Зианг». Командующий американскими войсками во Вьетнаме генерал Абрамс получил тогда донесение, что отель атакует «вьетконговский батальон». Из одиннадцати подруг только три дожили до победной весны 1975 года — Куанг Тхи Но, До Тхи Тань Гуэ и Го Тхи Шау. Все работают сейчас в системе народного просвещения, информации и культуры.

—  Знаете, — говорила Но, — казалось, вот доживем до победы и дальше все пойдет хорошо. А оказалось, что работы даже еще больше, просто непочатый край. Взять хотя бы эти праздники...

Да, праздники, старые добрые знакомые праздники тоже приобретают новые черты. Был обычай, например, во второй день Тэта проводить церемонию в честь духа — хранителя земли, чтобы вызвать его расположение. Но разве можно представить себе председателя кооператива во главе членов правления, окруженного принарядившимися кооператорами, возносящим жертвы предкам от имени односельчан? Праздник остался, а празднуют его теперь по новому. Устраивается соревнование на быструю и качественную пересадку рисовой рассады во свежевспаханное весеннее поле. Или высаживают саженцы деревьев.

Иностранцу, пожалуй, невозможно, не живя в Хюэ долго, разобраться до конца в обычаях и обыкновениях людей этого, непохожего на другие города. Профессор Ле Ван Хао, большой знаток родного Хюэ, говорил мне, что существует «стиль Хюэ» в образе жизни, даже в выражении своих чувств, настроений и мыслей. Здесь самих себя не любят хвалить и в то же время наговорят гостю кучу любезностей.

Вообще человека из Хюэ с глубокими семейными корнями могут назвать вам шестью разными именами. Первое имя обозначает его клан. Второе — поэтическое прозвище, напоминающее семье об особенно счастливых событиях в жизни. Третье служит приставкой, помогающей различить разные поколения одной и той же семьи. Затем идут литературный псевдоним и личное посмертное имя, вбирающее в себя оценку достоинств и недостатков.

На гробнице выгравировывали имя, которое человек шепнул перед смертью другу. Никто не знает теперь в точности, кто лежит в гробницах, рассеянных среди пологих холмов на восток от Хюэ. Шифр имен уходит в могилу вместе с хранителями их секретов... Я помню, как бродил с букетиком неподалеку от бывшего Храма солнца, среди сероватых полуразрушенных старинных оград мой переводчик, пожилой интеллигентный человек, бывший подпольщик и участник Сопротивления, рассеянно оглядываясь вокруг. Где тут могила его отца? Он разбросал цветы между всеми...

Ученики Тюнга

Фиолетовые сумерки длятся в Хюэ считанные минуты. И хотя с полчаса на востоке над пляжами Тхуан Ан полыхает багровый пожар заката, в городе уже темно. На обоих берегах Ароматной загораются сотни мерцающих огоньков, отблески которых дробятся по поверхности реки. Сотни джонок, лодок и сампанов бросают обычно в эти часы якоря у островов, на мелководье, у берега, и с них доносятся запахи дыма и чуть подгоревшей рыбы. В Хюэ встают до рассвета, а потому к ночлегу готовятся около восьми вечера.

В воскресенье в один из таких вечеров за мной в гостиницу заехал учитель Ву Нгот, хрупкий человек в салатового цвета рубашке, очень смуглый, с мягкой улыбкой, будто застывшей у него на губах навсегда. Тормоз на его велосипеде, видимо, не работал, и, он, цепляя подошвой сандалии по гравию, подъехал ко мне со словами «Добрый вечер, готовы?»

Накручивая педали, мы продвинулись к старому мосту на левобережье и возле рынка Донг Ба свернули в переулок, где помещалась одна из самых крупных школ района Фуан. Во дворе ее толпились сотни три людей. Уже по тому, как почтительно приняли у нас велосипеды, ясно было, что учитель Ву Нгот пользуется тут большим уважением. Сразу ударили колотушкой по гонгу. Двор опустел, зажегся вдруг электрический свет в двух десятках классов. Просторные комнаты со множеством окон, между которыми гулял смягчающий жару сквознячок, были заставлены длинными столами и скамьями. На стене висел кусок зеленой клеенки, заменявший доску. Аудитория собралась самая пестрая: мальчишки всех возрастов, седые старики, матери с детьми, бывшие сайгонские солдаты в старой форме со споротыми знаками различия, сморщенные старухи с папиросами. Мы шли от дверного проема одного класса к другому, но картина повторялась без изменений.

—  Может быть, вам покажется невероятным, что Хюэ, город университета, многих институтов, больших национальных культурных традиций, шел в прошлом впереди всех южновьетнамских городов по проценту неграмотных, — сказал Ву Нгот. — В городе у нас насчитывается одиннадцать районов. В десяти из них мы покончили с неграмотностью. Четыре тысячи сто человек из числа совершенно не умевших ни читать, ни писать научились этому. Но еще больше двух тысяч должны учиться. Кстати сказать, все неграмотные из центрального района Хюэ. Они речники, живут на воде, привязаны к рыбному ряду на Донг Ба, а также частично мелкие ремесленники или торговцы... Жизнь их в прошлом была тяжела, а будущее не обеспечено. Многие до сих пор не могут приходить и сюда. Учим их на берегу. Хотите посмотреть?

Темные улицы Хюэ по вечерам украшают тоненькие пунктиры едва заметных огоньков, тлеющих в плошках и масляных лампах уличных торговок чаем, сладостями, фруктами, сушеной рыбой и табаком. Расплывчатые тени встречных велосипедистов скользили мимо. Причудливые очертания декоративных урн, стоявших на набережной, мелькнули на фоне светящейся серебром реки. Удивительно, как мог Ву Нгот ориентироваться в этой темноте? Да и выявлять неграмотных среди людей, исчезающих на весь день и появляющихся на берегу или на рынке только вечером, тоже, видимо, нелегко.

—  Знаете, — заметил учитель, — оттого, что власть народная, наутро к вам никто сразу не прибежит записываться в школу. Многие бедняки просто стеснялись сознаться в неграмотности. Составлением списков будущих учеников у нас занимались около двухсот сорока преподавателей, которым помогали шестьсот старшеклассников средних школ. Иногда комиссары воинских частей присылают в наше распоряжение грамотных, образованных бойцов. По нашим подсчетам, примерным конечно, в городе еще остается около трех процентов невыявленных неграмотных. В общем-то, это немного. Но какая разница, много или мало, ведь даже один-единственный неграмотный уже явление ненормальное...

—  А как вы определяете, грамотный человек или нет?

—  Устраиваем экзамен. В течение пятнадцати минут нужно написать и прочитать шестьдесят слов, и в течение пяти минут написать цифрами от единицы до ста и уметь считать десятками... Пока, мы полагаем, достаточно, чтобы человек мог знакомиться самостоятельно с несложными текстами постановлений народного комитета, статьями в газетах, мог прочесть в избирательном бюллетене имя кандидата в депутаты...

За рынком, где все, казалось, пропахло рыбой и соусом «ныок-мам», мы свернули в сторону реки. На пристани, залитой бетоном, полыхали временно снятые со столбов на улицах огромные люминесцентные лампы. Десятки людей в старой одежде, хмурые и сосредоточенные, сидели на принесенных с рынка прилавках. Учитель, указку которому заменяла раздвижная антенна от транзисторного приемника, прислонял ее к букве, нарисованной на куске картона, и громко выговаривал ее звучание. С прилавков хрипло поднималось разноголосое и разнобойное эхо. И хотя тут скопилось сотни три-четыре учеников и зрителей, когда говорил учитель, все смолкало, лишь слышалось потрескивание и гуд люминесцентных трубок.

Потом мы снова ехали на велосипедах по берегу, все дальше вниз по течению, пока не кончилась набережная и асфальт уступил место топкому илу, среди которого вилась дорожка из старого гофрированного железа. Мы подъехали к сходням, уходившим далеко в реку. Несколько крупных джонок, сотни две сампанов и лодок рядами приткнулись к этой пристани. На площадке, прикрытой бамбуковым навесом, видимо дебаркадере, я вновь увидел уже знакомую картину. Сотни полторы людей, кто сидя, кто стоя, старательно повторяли вслед за человеком в трикотажной тенниске, у которой правый пустой рукав трепетал на ветерке, словно крылышко, целые фразы.

Отбили по куску рельса перемену. Она длилась ровно десять минут. Вот что я услышал за это время:

— Меня зовут Нгуен Кем Нгон, мне двенадцать лет... Отец возит пассажиров на долбленке через реку. Он болеет сейчас, я за него. Есть еще сестра. Ей двадцать. Она тоже ходит сюда... Почему раньше не ходил в школу? А вы их видели на воде?

—  А вы сами-то кто будете? А... А мне сорок шесть лет. Теперь я могу уже твердо считать и писать цифры. Зовут? Чан Тиву... Собираю дрова в лесу, отсюда километров тридцать вверх по течению... Везу на рынок. Вот и все... Восемь детей, да, восемь. Жена болеет. А врача вы не привезли? Учитель Тюнг говорит, что нам во всем помогает Россия. Бедны еще мы. Но, знаете, можем учиться. Вчера мы научились писать имя Ленин. Учитель Тюнг говорит, что с этого начинается независимость и свобода...

—  Я вдова, мне сорок три года. Меня зовут Нгуен Тхи Бонг. У меня пятеро детишек. Торгую чаем на тротуаре. Трудно учиться, очень устаю к вечеру. Но учитель Тюнг говорит, что потом я смогу читать газеты...

—  Меня зовут Данг Тхи Кео, я бродячая торговка жгучим перцем и лимонами-тянь возле рынка Донг Ба. Мне двадцать два. А это мой сынок Данг Хыу Бэ, два годика. Вот выучусь и смогу получить хорошую работу. Учитель Тюнг говорит, что только грамотные бедняки могут управлять государством.

Спящий у нее на руках малыш толкнул меня ножкой. Она улыбнулась.

—  Ну что, отличница, — сказал подошедший Чан Зуй Тюнг, — сегодня он у тебя спит, не перебивает меня?

Раскачивая узкие мостки, подъехал на мотороллере еще один преподаватель — арифметики.

«Скажите нам что-нибудь по-русски!»

— Из-за нехватки преподавателей, — говорил мне руководитель кафедры иностранных языков педагогического института Чыонг Куанг Дэ, — мы готовим пока только учителей английского и французского языков. Но уже со следующего года будем преподавать и русский... Ваш язык учат сейчас факультативно, кто пожелает. Хотите побывать в аудитории? Это доставит студентам большое удовольствие. Вы будете первым русским, с которым они смогут поговорить...

Признаюсь, я разволновался. Быть первым журналистом, приехавшим к месту события, первым взять интервью, — все это в ремесле газетчика нормальное явление. Но быть первым русским перед будущими вьетнамскими преподавателями русского языка, запомниться им в качестве первого примера, представлять всех носителей русского языка, согласитесь, дело более чем ответственное. Обо всем этом я успел подумать, пока мы шли с профессором Дэ по длинным балконам-террасам, пока на четвертом этаже не вошли в небольшую квадратную аудиторию.

Должен сказать, что я всегда восхищаюсь вьетнамцами, которые выучили наш весьма трудный для них язык. Как правило, неплохо говорят по-русски люди, учившиеся в СССР, или выпускники Ханойского педагогического института иностранных языков.

Потом начались вопросы и ответы, я старался говорить внятно, помедленнее и, помню, почему-то очень боялся, что они попросят меня прочитать какое-нибудь стихотворение. Но в целом моя миссия от имени и лица русского языка сошла, кажется, благополучно, прежде всего для меня.

—  У нас большие планы на будущее, — говорил Дэ. — Прежде всего мы будем и дальше увеличивать число студентов. Скоро выйдут из стен института наши первые, по-новому подготовленные учителя. Вы представляете, как сильно мы сможем тогда двинуть вперед дело просвещения, на десятки лет отставшего здесь, в южных провинциях, от северных! Там ведь среднее образование давно уже стало нормой. Мы хотим как можно быстрее покончить с прошлым.

С прошлым во многом уже покончено в старинном, овеянном очарованием Хюэ, полном поэзии.

Провинция Биньчитхиен, административный центр которой город Хюэ, больше всего пострадала за тридцать лет войны и бомбардировок. Ведь она занимает середину Вьетнама, эта провинция, по которой до 1975 года проходил кровоточащий шрам раздела страны. Сейчас в провинции Биньчитхиен больше нет бездомных и голодающих.

Навсегда нет.

Валериан Скворцов

 
# Вопрос-Ответ