Малиган и Кардила. Елена Чекулаева

01 июля 1993 года, 00:00

Малиган и Кардила

От автора

Индонезию нередко называют перекрестком всех дорог в Юго-Восточной Азии, который находится между двумя гигантскими океанами — Индийским и Тихим. Это страна более 13 тысяч островов, в ней живет около 400 племен и народностей. Индонезия одна из немногих точек земли, интерес к которой у путешественников, естествоиспытателей, этнографов, поэтов и прозаиков никогда не иссякает.

Еще в XIII веке Марко Поло писал об этом архипелаге: «Острова выплывали цветочными корзинами, дышали пряными запахами... Трудно поверить, что земля сама родила все это, что эти деревья не привезены сюда издалека на слонах». Спустя шесть веков русские поэты Константин Бальмонт и Валерий Брюсов воспевали красоту этого края. Русский натуралист Владимир Арнольди в книге «По островам Малайского архипелага» утверждал: «Нет другого места на земном шаре, которое в такой степени привлекло бы к себе внимание натуралиста и этнографа».

Мне посчастливилось несколько лет прожить на острове Суматра. Суматра уникальна по своему этническому составу, ее населяют шесть крупных этнических групп со своим языком и особой культурой. Я изъездила весь остров на машине, автобусе и даже в повозке, запряженной буйволами; побывала в национальных музеях, библиотеках. Мне удалось встретиться с очевидцами, которые помнят случаи людоедства в племени, живущем в центре Суматры. Старожилы утверждали, что последний кровожадный ритуал имел место 70 лет назад.

Именно здесь, на Суматре.у меня возник замысел приключенческой, романтической повести. Вероятно, этому способствовало восхищение природой острова, знакомство с необычными для нас традициями его народов. Несмотря на избранную беллетристическую форму, я стремилась быть достоверной в описании природного и этнографического колорита.

Раздумывая о моей героине — Нардиле, я не раз мысленно обращалась к образу бесстрашной индонезийской женщины Чут Ньяк Дьен, которую называют индонезийской Жанной д'Арк. В 1871 году, когда голландцы завоевали почти весь архипелаг, кроме северосуматранского княжества Ачех, молодая женщина оставила маленького сына и отправилась с небольшим отрядом воинов в провинцию Ачех. Тридцать лет она воевала за свободу, и только в 1903 году ее взяли в плен. Судьба моей героини во многом отлична от судьбы Чут Ньян Дьен, но их роднит редкая стойкость перед жизненными невзгодами.

Другой герой повести, вернее его прототип, возник неожиданно для меня самой. Уже в Москве, в Библиотеке имени Ленина, где я знакомилась с работами русских исследователей об Индонезии, мне встретилось имя «Малыгин». Научные консультанты библиотеки помогли найти уникальный документ на 18 страницах — протокол суда над Василием Малыгиным, подданным России, дерзнувшим вооружить местное население на острове Ломбок и воевать против голландских властей. Ему был вынесен суровый приговор — 20 лет тюрьмы.

Кем же он был, Василий Малыгин? Искателем приключений или, говоря современным языком, разведчиком, авантюристом, неизвестным героем, исследователем?!

В немногочисленных изданиях прошлого века — российских, голландских—упоминается о загадочном русском, которого полюбило местное население. Так, в книге М.М.Бакунина «Тропическая Голландия» рассказывается о восстании на острове Ломбок и некоем русском Папарыгине или Парыгине. Современный исследователь Е.И.Гневушева, посвятившая этому человеку-загадке много лет кропотливого труда, отыскала в далеком селе Пашканы бывшей Бессарабской губернии запись в церковной книге, где говорилось, что Василий Мамалыга был сыном причетчика и родился в 1865 году. И еще одна запись наводит на мысль, что это был тот самый Малыгин. «В департамент Полиции и Начальнику Бессарабского Губернского Управления: «Проживал в селении Пашканы у своего брата, откуда около 20 января 1901 года неизвестно куда скрылся, и ныне место его пребывания неизвестно».

Е.И.Гневушева долгое время переписывалась с профессором из Голландии — Вертхеймом. Он прислал ей документы судебных отчетов на процессе Малыгина, газетные статьи и дипломатические документы тех лет. Там было немало разночтений и белых пятен. Его именовали то горным инженером, то ботаником, то матросом.

Известный ученый, писатель, большой знаток Индонезии Л.М.Демин рассказал мне об уникальных документах из Императорского консульства в Сингапуре, хранящихся в архиве МИДа СССР.

Телеграммы, переписка между консульствами в Сингапуре, Сиаме, Батавии. Масса писем на английском, французском языках, но, к сожалению, подписи очень неразборчивые. В одном письме есть такие строки на английском языке: «Малыгин в Сингапуре. Я думаю, что он живет в большом доме в одном из туземных кварталов недалеко от Бич Роуд. В случае, если вы получите какие-либо сведения о его передвижении, я буду чрезвычайно вам обязан...»

Чем больше я узнавала о судьбе этого человека, тем загадочней он становился. Я рискнула соединить его судьбу с судьбой бесстрашной девушки с острова Суматра. Я решилась на эту смелую версию, как и на домысел многих обстоятельств из жизни моих героев, потому, что их окружали люди, которые, по словам Владимира Арнольди,«... создали высокую самобытную культуру, их жизнь слагалась по иным образцам, чем жизнь европейцев, знакомство с этой восточной культурой представляет не меньший интерес, чем изучение той природы, среди которой выросла эта культура».

Глава 1

Российское судно «Диана» готовилось к отплытию. Репортеры осаждали капитана, а толпа любопытных — пристань Санкт-Петербурга. — Куда? В какие края?! — слышалось повсюду.
— Говорят, в Ост-Индию!
— Это же край света!
— Господи, спаси их и помилуй!
К судну в сопровождении охраны подошел начальник порта.
— Возьмешь его с собой,— сказал он капитану, показывая на статного юношу в штатской одежде.
— На что он мне? — возразил тот.
— Будет помощником кока,— усмехнулся начальник и добавил: — Вообще-то он ботаник.
— Он мне наготовит,— проворчал капитан.

Так Василий Малыгин оказался на судне «Диана», отправлявшемся в далекие тропики. Самым ценным в его багаже было рекомендательное письмо Российского географического общества к русскому консулу в Нидерландской Ост-Индии.

«Диана» начала свое долгое плавание в мае 1892 года. Через три месяца пути на судне свирепствовала цинга. Отравления зловонной питьевой водой стали повальными. Участившиеся штормы выматывали и без того обессилевших людей. Покойников отпевали наспех. Трупы сбрасывали в море, где их поджидала стая акул — неотступных спутников судна. После Мадейры и Тенерифа капитан изменил курс к берегам Западной Африки, чтобы запастись свежей водой и выторговать лимоны, спасавшие от цинги, в обмен на стеклянные бусы и ножи. Только половина команды достигла берегов Суматры.

Когда на рассвете 156-го дня плавания Василий Малыгин, давно забывший о милости божьей, увидел райские кущи Ост-Индии, он широко и истово перекрестился. Василий был счастлив ощутить под ногами твердую землю, забыть о бесконечной качке, не видеть страшную смерть своих товарищей от цинги и дизентерии, не чувствовать на губах постоянный привкус горькой морской воды.

«Диана» прибыла в тесный, закопченный порт Белаван, где ее с нетерпением ждали. Русские суда славились щедростью, и их всегда встречала толпа нищих и прокаженных. До города Дели (Сейчас этот город носит название Медан. Здесь и далее прим, автора.) Василия согласилась подвезти патрульная голландская служба, прослышав о его визите к русскому консулу — барону Кирнштейну. Барон, всегда готовый услужить законным властям, был известен толстым кошельком.

Он радушно встретил Василия, щедро оплатив его поездку. Опытный и ловкий дипломат, а также не менее ловкий делец, он гордился тем, что русские для него давно стали открытой книгой. «Огромный, сильный,— отметил про себя барон,— и, конечно, не обучен никакой дипломатии. Ну что за несуразный народ — еще империей себя величают, а попроси у такого последнюю рубаху — отдаст».

Барон решил уберечь себя от возможных неприятностей и предупредил Василия:
— Вы, голубчик, поаккуратней с голландскими чиновниками. Приходится считаться — как-никак правители. Колония, увы, их. Местные здесь — народ приветливый, хотя и примитивный. Ну, да сами все увидите. Пройдемте до гостиницы пешком,— предложил он,— здесь недалеко.

Улица, вернее неширокая дорога, была заполнена людьми. В деревянных колясках везли тех, кто побогаче. Барон объяснил, что «бечак» — самый распространенный транспорт в городе.

Кирнштейна многие приветствовали подобострастно, и лишь голландцы — их сразу можно было узнать по цвету кожи и надменным манерам — снисходительно кивали головами.
— Открою вам один секрет,— усмехнувшись, сказал Кирнштейн.— Белый цвет кожи просто магия для местных.

Я знал одного француза, который прожил в долг четыре года! И благодаря чему, вы думали?! Тому, что он — белый, а значит, «туан», господин!

По обочине близко друг к другу стояли небольшие дома, и казалось, все мужчины с утра вышли из дома и сели у дороги, чтобы встретить консула. «В малайских семьях, — рассказал Кирнштейн,— основную работу выполняют женщины, а мужчины в это время ведут долгие беседы и созерцают окружающий мир в ожидании войны или другого события, достойного мужчины».

Около каждого дома росли цветы, издающие резкий, дурманящий запах. Василий шел как во сне, лихорадочно заглатывая жаркий воздух.

Возле большого деревянного здания, похожего на сарай, Кирнштейн остановился и предложил:
— А не пора ли нам, милый друг, подкрепиться?
Дом, названный рестораном, был пропитан запахом джина и пива. В табачном дыму Кирнштейн с трудом отыскал два свободных места. Василий обратил внимание, что старше сорока лет здесь никого не было.

— Это страна для молодых и выносливых,— будто угадав его мысли, заметил барон.— Сюда едут не для того, чтобы состариться, а чтобы побыстрее разбогатеть и вернуться с деньгами в Европу. У меня, увы, бессрочная служба — представлять Россию,— с прусской напыщенностью произнес он, но огорчения в его словах Василий не услышал.

Надменное лицо барона преобразилось, когда к их столику подошел высокий голландец. Кирнштейн вскочил, подобострастно хватая протянутую руку, и поспешил шепнуть Василию:
— Второй человек на Суматре, правая рука Ван дер Валька — главного правителя на острове.
Василий с интересом разглядывал голландца. Чуть презрительная улыбка с опущенными вниз уголками губ заметно портила его красивое лицо.

— Присаживайтесь, пожалуйста, господин Ван Димен. Пива!— громко выкрикнул барон.
— Вы, я смотрю, недавно прибыли,— заметил голландец, обращаясь к Василию.
— Да вот совсем недавно,— поспешил ответить за него барон.— Желает как можно скорее представиться господину Ван дер Вальку. Завтра же поутру и отправится. Господин Малыгин растениями интересуется, особенно тропическими.

— Не суетитесь, барон! Ван дер Вальк ботаникой мало увлекается и к вам, простите,— обратился он к Василию, — особого интереса не имеет.— Василий стерпел дерзость, сосредоточенно разглядывая зал.
— Кстати,— как ни в чем не бывало продолжил Ван Димен,— вы наверняка слышали о нашем табаке Дели?
— Кто же о нем не слышал. Суматранский табак известен повсеместно. Ваши ученые много потрудились, чтобы получить его,— за то им и честь.
— Так что же вы желали бы здесь неизведанного найти?!
— Воровать чужие секреты нам нужды нет, своих предостаточно,— спокойно произнес Василий.
— Милейший! — подскочил на стуле барон.— О чем вы? Какие дерзости!
— Извините, барон, и вы, господин Ван Димен, долгий путь сказался. Неудачная получилась шутка. Если позволите, я откланяюсь.
— Да уж, пожалуйста,— согласился голландец.
— На рассвете отправляйтесь в путь! — категорично сказал Кирнштейн и повернулся к Ван Димену.

Проходя между узкими столами, Василий слышал, как долго извинялся за него барон, на что Ван Димен громко заметил: «Соотечественник ваш с характером!»

Сразу по приезде в Дели Василий получил от Кирнштейна рекомендательное письмо к Ван дер Вальку и бесценный подарок— словарь малайских слов и выражений, составленный немцем толково и четко. С этим и отправился к представителю голландских властей.

Путь предстоял долгий. Голландцы жили вдалеке от пыльного и грязного Дели, крайне обособленно. Район Полонии, где они обосновались в просторных домах, отличался лучшим климатом и не имел, как Дели, дурной славы рассадника малярии, лихорадки и брюшного тифа.

Выехал Василий на рассвете. Единственный транспорт, которым добирались до Полонии, представлял небольшую деревянную коробку на двух колесах и назывался «крета сева». Чтобы попасть вовнутрь, Василию надо было туда вползти. В повозку впрягли небольшого пони, на одну оглоблю сел погонщик, и путешествие началось. Причем щуплый малаец запросил с Василия двойную цену за его непомерный рост и вес.

Сначала дорога шла через плантации гевеи и была вполне сносной. Через лес пробирались с трудом. Повозка тряслась и скрипела. Пони все чаще замедлял шаг, и малаец нещадно кричал на него, а устав от крика, начинал петь долгие жалостливые песни.

Внезапно повозка остановилась. Василий посмотрел в дыру и понял: они наконец добрались до Полонии. Правда, вылезти из душной клетки оказалось непросто. Тело никак не распрямлялось. Отчаявшись, малаец отвязал пони и бросил оглобли на землю. Сквозь небольшое отверстие свесились ноги Василия. Вокруг собралась толпа любопытных и обрушилась на него с советами. Василий на четвереньках выполз из своей добровольной тюрьмы, чем привел в восторг местное население.

Кое-как очистившись от пыли и грязи, он назвал имя Ван дер Валька. Все подобострастно закивали головами и повели его в сторону домов.

Голландец сидел на широкой террасе. Одетый в голубой суконный фрак с вышитыми на воротнике и обшлагах дубовыми ветками, он выглядел надменно и величественно. Он правил на Суматре три года, хорошо говорил по-малайски и благополучно переносил жаркий климат.
Ван дер Вальк долго изучал письмо барона. Потом, весьма бесцеремонно оглядев Василия, пригласил его за стол. Посадили его рядом с Ван дер Вальком. Несколько голландских офицеров расположились поодаль. На большом подносе принесли фрукты. Два солдата с трудом тащили бутылки с джином. Перед каждым поставили по оловянной кружке, способной вместить не меньше литра. Когда кружки наполнили доверху, Ван дер Вальк обратился к Василию:
— Прошу вас.
Все замерли, глядя на него.
— За радушного хозяина,— выдавил он. За время пути ему удалось съесть только три банана и выпить немного кокосового молока.

Первые несколько минут пили молча. Настроение у Василия улучшалось, а настороженность Ван дер Валька заметно ослабевала. Голландец оказался интересным собеседником, хорошо знавшим страну и ее обычаи.

— Эти аборигены понимают, что значит сила, да и знание уважают,— разоткровенничался он.— Мы для них вроде мессии. Они же во многом как дети — наивные и безграмотные. Наша одежда вызывает у них смех и в то же время уважение. Если мы в такую адскую жару можем столько всего навесить на себя и не задохнуться, значит, мы сильнее. Мы проложили им дороги, показали, как выращивать кофе, табак, собирать несколько урожаев. И что же? Они не только не благодарят нас, они нас ненавидят. Это потому, что страх перед силой всегда рождает ненависть. Поначалу многому хотелось их научить, но лень и упрямство у них завидные. Они никогда не расстанутся со своими дикими обычаями и верой во «всесильных духов».

— Как же вы их понимаете? — спросил Василий.— Столько народностей, разные языки.
— Бог не только наградил этих детей природы примитивным умом, но и подарил им примитивный язык, общий для всех народностей, для всех этих диких племен. Никакой грамматики — только слова, да и тех немного. К примеру, саронг — это одежда, которую вы надеваете на себя, паранг — нож. А вот сложите теперь эти слова: саронг паранг — ножны. Что может быть проще?! Освоить такой язык вам достаточно месяца.
— Вы не пробовали местных своему языку обучать? — поинтересовался Василий.
— Да разве можно туземцев благородному языку научить? — искренне удивился Ван дер Вальк.— У них же никакого понимания, одна лень. Да и ни к чему им наши разговоры понимать.

Заметив, как напряглось лицо слуги-малайца, Василий подумал, что тот свободно мог бы продолжить беседу.

Через несколько часов Ван дер Вальк основательно опьянел и, поддерживаемый охраной, ушел отдыхать, а Василий еще долго качался на одном месте, прежде чем сделал первый устойчивый шаг к своему жилищу, которое ему великодушно предоставил Ван дер Вальк, дав в услужение и мальчика-малайца Али.

На рассвете, несмотря на гнетущую тяжесть в голове, Василий отправился в джунгли. За ним тенью следовал Али. В зарослях цветущих тропиков Василий не знал, куда смотреть. Толстые лианы покрывал густой мох, который жители северных краев привыкли видеть только у себя под ногами. Здесь же он, словно избегая земли, окутывал толстым покровом все стволы и ветви деревьев. Возвращаться не хотелось, но охапки разных листьев, трав, корней уже не помещались в объемной плетеной корзине.

Так пролетело несколько недель. Нередко Ван дер Вальк, уставший от жары, лихорадки и неразбавленного джина, приглашал Василия на утренний кофе, но застольев, подобных первому, не повторялось.

Василий старательно учил малайский язык. Его главным советчиком был Али, смышленый и добрый мальчишка. Он желал всем поделиться со своим «туаном» и открывал ему тайны, известные только местным. Впервые Василий узнал о «невидимых» обитателях селения, когда разразилась сильная гроза. Далекие раскаты грома в считанные минуты распугали всех местных жителей. Сверкнула молния, и оглушительный грохот сотряс воздух.
— Туан! — испуганно закричал Али,— Почему ты не идешь в хижину? Разве не видишь, как сверкнули зубы Дебаты?!
— Чьи зубы? — переспросил Василий.
— Зубы великого Дебаты! Когда небо сверкает, он улыбается. Его золотые зубы светятся даже ночью.
— Кто же этот Дебата?
— Туан, ты не знаешь Дебату? — искренне удивился Али, забыв о своем страхе перед грозой. — У него три сына: бог правды, бог добра и третий — бог зла. Сам Дебата — хозяин всех духов. Захочет он — будет урожай, а если рассердится — все спалит.

Василий вспомнил слова Ван дер Валька, что малайцы фанатично верят в духов. «Возможно, — подумал он, — именно эта вера и спасает их от всего непредсказуемого и помогает выжить...»

Он пошел в хижину, чтобы не огорчать Али. Гроза долго не кончалась, и вскоре Василий заснул, видя во сне страшные зубы Дебаты, так похожие на кривые зубы Ван дер Валька.

Проснулся он на рассвете, быстро оделся и вышел на террасу. Ван дер Вальку, жившему по соседству, тоже не спалось, и он обрадовался, увидев своего благодарного слушателя. Разговор опять зашел о беспорядках в колониях, несносных туземцах и отвратительном климате. Неожиданно голландец в упор спросил:
— Что вы там все пишете?

Василий доподлинно знал, что все его вещи и записи каждый день кто-то тщательно проверяет, и чтобы облегчить работу незримым цензорам, нередко делал записи по-голландски.

— Извольте, прочту, — с готовностью согласился он. — Представьте себе ягоду черники, не вполне зрелую, когда она черно-малиновая, увеличьте до размера яблока — и получите мангустан. Но плод этот твердый. Разрежьте его ножом и под упругой, толстой оболочкой увидите пять густо белых долек. Косточки в них нежные, их легко можно раскусить, и плод просто тает во рту.

Дуриан — чудо тропиков. Но плод этот для избранных. Далеко не все могут наслаждаться его удивительным вкусом. Для этого необходимо преодолеть отвращение к его запаху. Плод величиной с человеческую голову, круглый, усыпанный шипами, сидящими на широких основаниях. Его кожуру можно только разрубить крепким ножом. Внутри находится несколько полостей, в которых — размером с грецкий орех — ядра из нежно-желтого теста, обволакивающего круглые белые зерна. Тесто как легкий крем, вкус имеет приятный, освежающий, похожий на смесь земляники с грушей. Но прелесть плода отравляется запахом, сравнимым разве что с серными ваннами или прогнившим луком».

— Забавно, весьма забавно и поучительно,— одобрительно заметил Ван дер Вальк.
— Не мог бы я с вашего позволения увидеть места менее изведанные? Как ученого меня интересуют районы, наиболее отдаленные от поселений.
— Открытия жаждете? — с нескрываемым сарказмом заметил голландец.— Что же, в молодости мы все верим в свой звездный час. Я прикажу Ван Димену — он здесь самый толковый, пускай свозит вас в болотистые джунгли.

Насмотритесь вдоволь. Сегодня и прикажу.
— Чрезвычайно вам признателен,— искренне обрадовался Василий.
Ван Димен не был в восторге, когда узнал о предстоящей поездке. Однако приехал за Василием еще до рассвета.

Повозка, запряженная волами, едва тащилась. Всевозможные растения теснили и без того узкую дорогу. Василий с любопытством разглядывал их.
— Что-нибудь забавное разглядели? — равнодушно спросил Ван Димен, незаметно наблюдавший за восторженным русским.
— Подумайте только! Я ведь ее только в книгах да на плохих копиях видел. Раффлезия-арнольди! Уникальный тропический тунеядец! Посмотрите на обсыпанные белыми пятнами лепестки — раскрывшись, они имеют в диаметре иногда больше метра. Смотрите, а вот и первые ее жертвы летят...

— До чего порой странные у людей бывают причуды.
Рваться на край света, чтобы цветок увидеть. Знаю, знаю,— не дав открыть рот Василию, поспешил продолжить Ван Димен,— это во мне невежество говорит. Подвиг во имя науки! С детства нас пичкали подобной ерундой, а жизнь-то поворачивается совсем другой стороной.

— Какой же? — не выдержал Василий.
— Как выжить и быть сильнее других!
— Почему же вы не сильнее Ван дер Валька?
— Изволите шутить?! Я выбиваюсь из грязи. У меня, кроме ненужного образования, в кармане ни гроша. Вот и гнию в этих вонючих тропиках... Ван дер Вальк, как и ваш консул, люди одной породы. Им везде хорошо, потому что у них всегда были деньги. Они счастливы и спокойны, ведь в любую минуту они сядут на любое судно и укатят в Европу. Вы вот тут бегаете за цветочками и бабочками в свое удовольствие, а распишут о вас как о герое.

— Что вы на мои цветочки взъелись?!
— Да не о том я, вы же понимаете. Собачья здесь жизнь, хоть и в белых штанах.
Василий поспешил перевести разговор:
— Я признаюсь, был удивлен, увидев Малаккский пролив. Такой широкий, что берегов не видно.
— Да, порядочный,— равнодушно подтвердил Ван Димен.
— Сколько же судов приходят сюда со всего света!
— Быстро тут не пройдешь, течения, мели. Да и не всех пускаем,— усмехнулся Ван Димен.
— А как часто там приливы бывают?
— Прямо стратегическая разведка да и только! — Намеренно резкий тон голландца не испугал Василия.
— Вы уж, ради бога, меня в шпионы не записывайте! — засмеялся он.
Через несколько часов они добрались до первой плантации табака, и, будто специально поджидая их, начался ливень.
— Не повезло вам, ботаник,— ничуть не сожалея, угрюмо произнес Ван Димен.
— Может, где-нибудь заночуем? — предложил Василий.
— Ван дер Вальк приказал вернуться сегодня. Полагаю, я и так рассказал достаточно всего, что вас действительно интересовало.

Всю дорогу обратно ехали молча. Только при въезде в город Василий услышал неожиданное пожелание:
— Послушайте, ботаник, возвращались бы вы домой!
— Почему?!

Ответа не последовало. Неподалеку от домов голландцев Ван Димен выпрыгнул из повозки и пошел вперед, не оглядываясь...
Василий искренне обрадовался, увидев заботливого Али. Мальчик приготовил чай, жареные бананы, фрукты и радостной улыбкой встречал своего туана.

Отдохнув немного, Василий направился к Ван дер Вальку. Голландец лежал на широкой циновке, покрытой белоснежной простыней. Китайская девочка лет десяти делала ему массаж.
— Подумать только,— блаженно произнес он, увидев подходящего Василия,— насколько у этих слепых чувствительные пальцы. Это чудо какое-то — опиум да и только. Не желаете попробовать?

Василий вежливо отказался, но, вспомнив, что многие голландские офицеры следовали этому ритуалу, поинтересовался:
— У них что же, так много слепых рождается?
— Помилуй бог, уважаемый! Семьи у них преогромные, кормиться, как известно, всем надо. Вот они дочерей лет в семь-восемь делают слепыми, чтобы отдать на эту работу.
Такая девочка может всю семью прокормить.
— Но зачем такое варварство? Отчего ее делать слепой?
— Чудной вы, однако! Пальцы у слепых как у музыкантов — нежные, чуткие. Никакого сравнения с обычными.
Хотя, конечно, какая дикость — родную дочь так увечить! — в сладостной дреме от массажа согласился Ван дер Вальк.
— Что же вы?..— начал Василий, но сдержался.
— Желаете сказать, отчего же мы не запретим такое варварство? Это как посмотреть. Прокормить семью, жертвуя собой, это ли не высшее милосердие?

Василий неловко простился и ушел к себе. Старался заснуть, но тягостные мысли не давали покоя, и он решил пройтись. В доме Ван дер Валька еще горел свет. Василий хотел уже повернуть обратно, но его остановил знакомый голос, доносившийся из раскрытого окна. «Не может быть! Что ему здесь делать?!» — подумал он, но все-таки рискнул подойти ближе и услышал совершенно отчетливо:
— Уверяю вас, господин Ван дер Вальк, я и понятия не имел.
— Я не подозреваю вас в сговоре, барон. Но сами понимаете, мне придется принять соответствующие меры.
— Конечно, конечно.
— Надеюсь, вы не будете отрицать на суде, что так называемый ботаник оказался шпионом.
— Да, но...
— Не бойтесь, барон. Я не призываю вас объявлять его шпионом. Достаточно будет вашего непричастия к этому субъекту.
— Очень вам признателен,— обрадовался Кирнштейн.— Я в долгу не останусь.


Василий, не дослушав разговора, поспешил к своему дому. Почти у входа его остановил тихий, но настойчивый звук, похожий на цоканье ящериц-«чечак», которые жили в каждой хижине. В глубине густого терновника стоял Али и необычными звуками пытался привлечь его внимание.

— Туан,— тихо позвал он.— Скорее иди сюда.
В его словах было столько искреннего испуга, что Василий не раздумывая быстро подошел к мальчику.
— Смотри, туан,— отрывисто сказал Али. Вглядевшись, Василий увидел нескольких солдат из охраны Ван дер Валька, затаившихся в кустах бугенвилей с ружьями наготове.

Глава 2

Остров Самосир был зеленым сердцем озера Тоба. Это огромное озеро лежало в центре Суматры, и со всех сторон его окаймляли гряды гор, поросшие густыми лесами. Казалось, все берегло и охраняло покой первозданного острова Самосир. Но как обманчива нередко красота и как часто ей сопутствует жестокость. Племена, населявшие остров, постоянно враждовали. Войны не давали людям покоя, держа их в страхе и напряжении. Постепенно жители острова забывали о красоте, окружающей их. Они старались успеть продолжить свой род, но чем больше рождалось детей, тем ожесточенней мужчины убивали друг друга. И без того немногочисленное население Самосира стремительно уменьшалось.

Три племени поделили остров и ревностно охраняли свои границы. Главный воин самого древнего племени батаков Тоба (Батаки Тоба — одна из групп народности батаков. Батаки живут в районе озера Тоба, на острове Самосир и ряде мест восточного побережья Суматры. К этой народности также относятся племена пак-пак, каро, сималунгун, ангкола и мандейлинг. Каждое племя говорит на своем диалекте. Малайский язык является общим для всех этнических групп на Суматре.) не раз убеждал своего раджу Имрала заключить мир хотя бы с одним из его врагов. «Посмотри, великий раджа,— говорил он,— наши рисовые поля напоены кровью, а юные жены уходят в могилы со своими убитыми на войне мужьями, не успев дать потомство!»

Но раджи всех племен, обуреваемые жадностью, сластолюбием и непомерным высокомерием, посылали на войну еще не окрепших юношей, так и не узнавших имена своих невест.

Всякий раз главный воин племени с болью за свой род покидал дом. И всякий раз его старшая дочь Кардила дни и ночи ждала его, забыв о сне.

... Третий день не было вестей от отца. Солнце огненным шаром опускалось за горы, предвещая беду. Кардила сидела у распахнутой двери хижины, закутанная в густую сеть черных волос, и с тревогой думала об отце. Вдруг она услышала приглушенный шепот и почувствовала, как кто-то с силой потянул ее за волосы.

Обернувшись, она увидела шамана Даку.
— Сейчас ты пойдешь в мой дом, и я расскажу тебе об отце.
Она ощутила тошнотворный запах бетеля, смешанного с пальмовым вином, глаза Даку заволокла мутная пелена дурмана.
— Что ты можешь знать об отце? — с презрением бросила Кардила, и толкнув шамана, вошла в хижину.
— Безумная, ты поплатишься за это! — услышала она вслед.— Твой презренный отец в плену, а ты скоро станешь рабыней.

«Отец схвачен?! Не может быть!» Кардила закрыла глаза и с ужасом представила себе, как завтра раджа племени пак-пак Сирегар прикажет воинам привязать отца к каменному столу, и они начнут стегать его тонкими бамбуковыми хлыстами так долго, что кровь закипит, сердце потеряет свой ритм, а боль обезобразит любимое лицо. Отец, живое божество для нее, отдаст душу врагу! Об этом сразу узнают в племени Кардилы, и тогда она и ее сестры навечно станут рабынями раджи Имрала.

— «Нет!» — яростный крик Кардилы заставил вздрогнуть верного слугу немого Сахо.

Он подошел к девушке и опустился рядом с ней на колени. Глаза их встретились, и он понял, что она решила.

— До рассвета я должна увидеть его, — тихо, но решительно сказала Кардила.

Даже днем найти тропу в племя пак-пак удавалось лишь опытным воинам, а ночью колючие кустарники делали ее совершенно непроходимой.

Как только Кардила скрылась в джунглях, начался ливень. Водяной занавес накрыл ее. Невидимые лианы опутывали ноги, хватали за тунику, страх острыми иголками вонзался в самое сердце. В руках у нее был паранг, который подарил отец. Им она разрубала туго сплетенные лианы и шла вперед. Постепенно дождь стих, затрещали цикады, гибоны начали зычно ухать.

Спасибо отцу, это он научил ее, как отличить шорох птиц от легких, словно дуновенье ветра, движений змеи, как ходить тише, чем падает пожелтевший лист манго; он сделал ее сильной и ловкой. Отец показал ей тропу в племя пак-пак. Вот оно, кривое дерево гевеи — оно состарилось, и в его надрезах не видна белая клейкая масса. Всего одно дерево отделяло Кардилу от вражеского племени. У одинокой хижины сидел дремлющий воин, а рядом к высокой пальме был привязан отец. Она подошла ближе и затаила дыхание. Высокий лоб отца покрывала испарина, глаза, прикрытые веками, прятали боль. Внезапно воина позвали в хижину, и он нехотя направился туда.

— Отец,— прошептала Кардила так тихо, что самая чуткая и пугливая из птиц — бео, сидевшая на соседнем дереве, не встрепенулась.
Отец скорей почувствовал, чем услышал Кардилу, и с трудом поднял голову. Она подбежала к нему и ловко разрезала лианы, стягивавшие его тело.

— Кардила,— еле слышно выдохнул он.
— Я пришла за тобой. Мы убежим,— торопилась она, растирая онемевшие руки отца.
— Нет, Кардила. Мне не уйти. Нас догонят, и мы погибнем вдвоем.
— Что ты говоришь! В темноте они не найдут тропу. Ее совсем размыл ливень.
— Нет, моя любимая дочь,— впервые он сказал слова, которые воин не должен говорить девушке или женщине. — Видно, боги выбрали тебя, послав ко мне. Ты знаешь закон — главных воинов не убивают, их мучают, пытают, но оставляют жить, чтобы сделать рабами. Как только раджа Имрал узнает, что я в плену, он сразу же назовет моих дочерей рабынями. Только моя смерть спасет наш род от позора. Кардила замерла.

— Я слишком слаб, чтобы сам сделать это. Но ты — моя дочь, и моя сила станет твоей, а мужество, что я хранил до сих пор, перейдет к тебе. Возьми покрепче паранг и забудь на мгновение, что я твой отец. Подумай о позоре, который ждет весь наш род!
— Не могу...
— Ты же знаешь,— продолжал отец, будто не слышал ее, — живой я должен буду признать себя рабом, наш род — покоренным.
— Я не могу, отец,— одними губами произнесла Кардила. — Лучше мне умереть.
— Не думал я, что воспитал трусливую мышь,— с болью и гневом сказал он.

Кардила старалась подавить рыдания. Если бы только она могла стать птицей, зверем или хотя бы мерзкой пиявкой. Ей некуда было спрятаться от отцовского гнева.
— Решайся, иначе я прокляну тебя!

Дрожащей рукой она подняла паранг... и в этот момент стрела пронзила шею отца. Кардила стремительно обернулась и увидела шамана Даку, опускающего боевой лук.
— Кардила! — крикнул шаман. В настороженной тишине его голос прозвучал как удар гонга.

Из хижины выскочили воины. Они плотным кольцом окружили Кардилу и с восхищением смотрели на нее. Одного из воинов послали в главный дом, к радже Сирегару. Глава племени, выждав положенное время, появился на площади в сопровождении советников. Он молча рассматривал девушку, искусно скрывая свои чувства.

Сирегар колебался. По закону, обязательному для всех племен острова, дочь или жену первого воина враждебного племени, не ставшего рабом, нельзя убить или сделать наложницей. Ее надлежит отпустить в родное племя. Страстное желание иметь такую наложницу и необходимость исполнить закон боролись в радже как два равных воина. «Следует позвать хитрого Абиба»,— решил он.

Через минуту Абиб стоял перед раджой.
— Великий повелитель! — подобострастно начал он.— Решение, которое приняла твоя душа, мудро и справедливо. Девчонка, конечно, заслуживает наказания, но согласно закону ты решил вернуть ее в подлое племя Тоба. О твоем благородстве узнают все на острове, и ты наконец станешь его единственным властителем.

Абиб, искушенный в делах мщения и раздоров, понимал колебания раджи.
— Наши воины отведут девчонку в ее племя и расскажут их убогому радже Имралу, поклявшись могилами предков, что она связана со злыми духами,— продолжал Абиб.— Она пришла к нам ночью, а разве возможно такое без помощи злых духов?! Разве не дух зла толкнул ее убить родного отца?! Трусливый раджа Имрал должен будет убить ее или сделать своей рабыней, чтобы не навлечь беду на все их племя!

Абиб видел, что Сирегар не хочет расставаться с Кардилой. Он всегда был жалким рабом своих прихотей.
— Надо поскорее избавиться от девчонки,— преданно жить свой род, но чем больше рождалось детей, тем ожесточенней мужчины убивали друг друга. И без того немногочисленное население Самосира стремительно уменьшалось.

Три племени поделили остров и ревностно охраняли свои границы. Главный воин самого древнего племени батаков Тоба не раз убеждал своего раджу Имрала заключить мир хотя бы с одним из его врагов. «Посмотри, великий раджа,— говорил он,— наши рисовые поля напоены кровью, а юные жены уходят в могилы со своими убитыми на войне мужьями, не успев дать потомство!»

Но раджи всех племен, обуреваемые жадностью, сластолюбием и непомерным высокомерием, посылали на войну еще не окрепших юношей, так и не узнавших имена своих невест.

Всякий раз главный воин племени с болью за свой род покидал дом. И всякий раз его старшая дочь Кардила дни и ночи ждала его, забыв о сне.

... Третий день не было вестей от отца. Солнце огненным шаром опускалось за горы, предвещая беду. Кардила сидела у распахнутой двери хижины, закутанная в густую сеть черных волос, и с тревогой думала об отце. Вдруг она услышала приглушенный шепот и почувствовала, как кто-то с силой потянул ее за волосы. Обернувшись, она увидела шамана Даку.

— Сейчас ты пойдешь в мой дом, и я расскажу тебе об отце.
Она ощутила тошнотворный запах бетеля, смешанного с пальмовым вином, глаза Даку заволокла мутная пелена дурмана.
— Что ты можешь знать об отце? — с презрением бросила Кардила, и толкнув шамана, вошла в хижину.

— Безумная, ты поплатишься за это! — услышала она вслед.— Твой презренный отец в плену, а ты скоро станешь рабыней.

«Отец схвачен?! Не может быть!» Кардила закрыла глаза и с ужасом представила себе, как завтра раджа племени пак-пак Сирегар прикажет воинам привязать отца к каменному столу, и они начнут стегать его тонкими бамбуковыми хлыстами так долго, что кровь закипит, сердце потеряет свой ритм, а боль обезобразит любимое лицо. Отец, живое божество для нее, отдаст душу врагу! Об этом сразу узнают в племени Кардилы, и тогда она и ее сестры навечно станут рабынями раджи Имрала.

— «Нет!» — яростный крик Кардилы заставил вздрогнуть верного слугу немого Сахо.

Он подошел к девушке и опустился рядом с ней на колени. Глаза их встретились, и он понял, что она решила.

— До рассвета я должна увидеть его,— тихо, но решительно сказала Кардила.

Даже днем найти тропу в племя пак-пак удавалось лишь опытным воинам, а ночью колючие кустарники делали ее совершенно непроходимой.

Как только Кардила скрылась в джунглях, начался ливень. Водяной занавес накрыл ее. Невидимые лианы опутывали ноги, хватали за тунику, страх острыми иголками вонзался в самое сердце. В руках у нее был паранг, который подарил отец. Им она разрубала туго сплетенные лианы и шла вперед. Постепенно дождь стих, затрещали цикады, гибоны начали зычно ухать.

Спасибо отцу, это он научил ее, как отличить шорох птиц от легких, словно дуновенье ветра, движений змеи, как ходить тише, чем падает пожелтевший лист манго; он сделал ее сильной и ловкой. Отец показал ей тропу в племя пак-пак. Вот оно, кривое дерево гевеи — оно состарилось, и в его надрезах не видна белая клейкая масса. Всего одно дерево отделяло Кардилу от вражеского племени. У одинокой хижины сидел дремлющий воин, а рядом к высокой пальме был привязан отец. Она подошла ближе и затаила дыхание. Высокий лоб отца покрывала испарина, глаза, прикрытые веками, прятали боль. Внезапно воина позвали в хижину, и он нехотя направился туда.

— Отец,— прошептала Кардила так тихо, что самая чуткая и пугливая из птиц — бео, сидевшая на соседнем дереве, не встрепенулась.

Отец скорей почувствовал, чем услышал Кардилу, и с трудом поднял голову. Она подбежала к нему и ловко разрезала лианы, стягивавшие его тело.
— Кардила,— еле слышно выдохнул он.
— Я пришла за тобой. Мы убежим,— торопилась она, растирая онемевшие руки отца.
— Нет, Кардила. Мне не уйти. Нас догонят, и мы погибнем вдвоем.
— Что ты говоришь! В темноте они не найдут тропу. Ее совсем размыл ливень.

— Нет, моя любимая дочь,— впервые он сказал слова, которые воин не должен говорить девушке или женщине.— Видно, боги выбрали тебя, послав ко мне. Ты знаешь закон — главных воинов не убивают, их мучают, пытают, но оставляют жить, чтобы сделать рабами. Как только раджа Имрал узнает, что я в плену, он сразу же назовет моих дочерей рабынями. Только моя смерть спасет наш род от позора. Кардила замерла.

— Я слишком слаб, чтобы сам сделать это. Но ты — моя дочь, и моя сила станет твоей, а мужество, что я хранил до сих пор, перейдет к тебе. Возьми покрепче паранг и забудь на мгновение, что я твой отец. Подумай о позоре, который ждет весь наш род!
— Не могу...
— Ты же знаешь,— продолжал отец, будто не слышал ее, — живой я должен буду признать себя рабом, наш род — покоренным.
— Я не могу, отец,— одними губами произнесла Кардила. — Лучше мне умереть.
— Не думал я, что воспитал трусливую мышь,— с болью и гневом сказал он.

Кардила старалась подавить рыдания. Если бы только она могла стать птицей, зверем или хотя бы мерзкой пиявкой. Ей некуда было спрятаться от отцовского гнева.
— Решайся, иначе я прокляну тебя!

Дрожащей рукой она подняла паранг... и в этот момент стрела пронзила шею отца. Кардила стремительно обернулась и увидела шамана Даку, опускающего боевой лук.
— Кардила! — крикнул шаман. В настороженной тишине его голос прозвучал как удар гонга.

Из хижины выскочили воины. Они плотным кольцом окружили Кардилу и с восхищением смотрели на нее. Одного из воинов послали в главный дом, к радже Сирегару. Глава племени, выждав положенное время, появился на площади в сопровождении советников. Он молча рассматривал девушку, искусно скрывая свои чувства.

Сирегар колебался. По закону, обязательному для всех племен острова, дочь или жену первого воина враждебного племени, не ставшего рабом, нельзя убить или сделать наложницей. Ее надлежит отпустить в родное племя. Страстное желание иметь такую наложницу и необходимость исполнить закон боролись в радже как два равных воина. «Следует позвать хитрого Абиба»,— решил он.

Через минуту Абиб стоял перед раджой.
— Великий повелитель! — подобострастно начал он.— Решение, которое приняла твоя душа, мудро и справедливо. Девчонка, конечно, заслуживает наказания, но согласно закону ты решил вернуть ее в подлое племя Тоба. О твоем благородстве узнают все на острове, и ты наконец станешь его единственным властителем.

Абиб, искушенный в делах мщения и раздоров, понимал колебания раджи.
— Наши воины отведут девчонку в ее племя и расскажут их убогому радже Имралу, поклявшись могилами предков, что она связана со злыми духами,— продолжал Абиб.— Она пришла к нам ночью, а разве возможно такое без помощи злых духов?! Разве не дух зла толкнул ее убить родного отца?! Трусливый раджа Имрал должен будет убить ее или сделать своей рабыней, чтобы не навлечь беду на все их племя!

Абиб видел, что Сирегар не хочет расставаться с Кардилой. Он всегда был жалким рабом своих прихотей.
— Надо поскорее избавиться от девчонки,— преданно глядя на раджу, убеждал он.— Только тогда мы обретем покой.

Абиб торопился. В дальней хижине его ждала прекрасная двенадцатилетняя Джустра, которая сегодня станет его четвертой женой. Хитростью он получил ее за долги.
— Она истощит твою душу,— шептал Абиб.

Раджа тотчас услышал то, чего не досказал коварный советник. После шестой свадьбы за последние полгода его здоровье заметно ухудшилось.

«Придется отпустить девчонку,— сожалел он.— Возможно, я получу больше и стану властителем острова!»

Сирегар приказал связать Кардилу и бросить в сарай с дикими свиньями, в надежде, что до рассвета они растерзают ее. Тогда она не достанется никому, и это немного успокоит его.

У сарая поставили воина, но после бурных событий ночи он тут же заснул. Его не разбудил даже невообразимый шум, поднятый свиньями. Кардила закрыла глаза, чтобы не видеть безобразные морды обезумевших животных. Они кружили вокруг нее, больно задевая острыми копытами. Светлая туника стала багряной. Но свиньи медлили: они ждали вожака. Толстый хряк, обнажив желтые клыки, побежал в сторону Кардилы. Тело девушки содрогнулось от близости смерти. Но внезапно струя белого дыма ослепила животное и заставила отбежать в сторону. Вожак, повизгивая, забился в солому. Другие свиньи, услышав сигнал опасности, поспешили в дальний угол. Кардила повернула голову в сторону спасительной струи и увидела сквозь щель сарая длинную курительную трубку. Ее держала рука, увитая кольцами и браслетами. Единственный человек в ее племени носил их — шаман Даку.

«Зачем этот изворотливый хамелеон помогает мне? Неужели раджа Имрал приказал спасти меня?! Сомнения не покидали ее, омрачая радость неожиданного спасения. Кардила не доверяла радже, хотя он считал себя другом отца. Имрал разрешил отцу научить ее читать священные книги, которые хранились в главной хижине племени — сопо. Он не противился, чтобы она обучалась стрельбе из лука и особой борьбе — «пенчак силат», доступной только воинам.

Но Кардила знала о радже и другое. Дочерей многих воинов он за долги сделал своими наложницами. Она помнила, как беспощаден был Имрал к своей молодой жене, родившей двойню. Он последовал жестокому закону, который давно предали забвению в других племенах, и объявил второго ребенка злым духом, пришедшим вслед за первым, чтобы погубить их племя. Имрал не только приказал убить ребенка, но и прогнал свою юную жену на дальний конец острова к прокаженному Амо.

... До рассвета оставалось недолго. Свиньи сгрудились в углу, держась от Кардилы поодаль. Постепенно возвращалась мысль о спасении, а вместе с ней росла тревога о младших сестрах. Великие боги не дали их роду мужчин. Две сестры Кардилы жили вместе с ней в просторной хижине отца. Теперь их единственным защитником остался немой Сахо, и ей необходимо поскорее вернуться домой.

На рассвете Кардилу развязали и вывели из сарая. Она гордо шла, как и подобает дочери первого воина племени, с усилием сдерживая боль. Волосы, пропитанные кровью, слиплись и тяжелыми прядями тянули к земле. Туника стала рыжей от крови и превратилась в грязные лохмотья.

Перед главной хижиной племени советник Сирегара объявил, что Кардилу вернут в ее племя. Два воина будут ее сопровождать, чтобы рассказать всем о благородстве великого раджи.

Кардила обратила внимание, что никто из собравшихся не слушает советника. Все с интересом смотрели на небольшую площадь перед сопо. Воины что-то громко выкрикивали, женщины отчаянно хлопали в ладоши. Кардила стояла в отдалении и терпеливо ждала. Наконец ее повели к тропе, ведущей в племя батаков, и она увидела предмет всеобщего ликования. Посреди площади лежала отрезанная голова.

Отец рассказывал ей, что люди племени пак-пак недостойны называться батаками. Они убивают своих врагов, а потом съедают их печень и сердце. Исключение делалось только для плененного раджи или главного воина.

Судьба приготовила Кардиле еще одно испытание. Голова несчастного, которую кололи пики воинов, принадлежала Сахо. Застывшие глаза и сейчас, казалось, молили о пощаде...

Воины вели Кардилу в ее племя. Они шли медленнее, чем могли. Девушка вызывала у них сострадание и невольное уважение своей стойкостью. У них тоже подрастали дочери, и они не желали им такой судьбы.

Кардила первая увидела раскидистую масличную пальму, ствол которой напоминал гигантский ананас. В середину дерева было воткнуто копье. Отсюда начинались владения ее племени — батаков Тоба. Несколько воинов бежали ей навстречу. Они подхватили еле живую Кардилу и на носилках, покрытых пальмовыми листьями, понесли в селение к сопо. Там собралось все племя Тоба.

На плетеном ротанговом кресле восседал раджа Имрал. Рядом стояли советники. На нижней ступеньке лестницы, ведущей в сопо, сидел шаман Даку и угрюмо наблюдал за приближающимися воинами.

Кардила поднялась с носилок, поклонилась радже и соплеменникам. Внимание собравшихся было приковано к воинам пак-пак, появление которых означало недобрые вести. Знак, разрешающий воинам говорить, должен был подать раджа Имрал. Когда он насладился нетерпением толпы, то чуть заметным кивком прервал томительное ожидание.

— Она убила своего отца,— сказал первый воин.— Успела,— еле слышно произнес он,— поэтому он не стал нашим рабом.

Теперь настал черед второго воина. На его долю выпало самое трудное. Он понимал, что главное — начать, а дальше ложь, словно ловко сплетенная сеть, запутает и говорящего, и слушателей.

— Эта девушка безумна! — воскликнул он, заглушая свою совесть.— Она пришла к нам ночью, и привел ее злой дух. Самый отважный воин не найдет к нам тропу ночью.

Все это знают! Злой дух помог ей убить своего отца!
Воин с тревогой посмотрел на раджу, но тот молчал, что означало разрешение продолжать рассказ.

— Чтобы избавиться от злого духа, вселившегося в нее, вы должны убить ее или навсегда сделать рабыней. Тогда ваше племя будет спасено.
На площади воцарилась тишина, прерываемая лишь мягким шелестом листьев бамбука.

— Рано утром,— торжественно произнес раджа,— я послал шамана Даку спасти главного воина племени, но он опоздал. Кардила убила своего отца. Теперь я хочу услышать его рассказ.
Даку с трудом поднялся со ступенек.

— Да, великий раджа, я опоздал. Но...— он сделал долгую паузу, тело его начало заметно вздрагивать,— как раз сейчас во мне заговорил внутренний голос. Если ты желаешь узнать правду, задавай ему вопросы.

— Поселился ли злой дух в Кардиле, дочери моего друга и лучшего воина нашего племени? — торопливо спросил Имрал.
Голосом, похожим на плач испуганного ребенка, шаман ответил:
— Да, он живет в ней.
— Как мы должны поступить, чтобы уберечь наш род?

Кардила не могла поверить в происходящее. Казалось, все разом надели безликие маски и пытаются зло подшутить над ней. С недоумением смотрела она на раджу. Лучший друг отца, опытный воин, он сам обучал ее многим воинским хитростям. Раджа прекрасно знал, как ночью найти тропу в племя пак-пак. «Сейчас он признает меня равной,— успокаивала себя Кардила,— и дурной сон кончится!»

— Твоя душа, великий раджа, добра и благородна. Ты подаришь жизнь Кардиле в память об ее отце, твоем великом воине и друге. С этого момента ты назовешь ее рабыней. Только унизив ее род, мы победим в ней злого духа.

Недолгие минуты тишины открыли Кардиле замыслы раджи. Запоздало, с горечью она поняла, что спасти их род от позора может только ложь, с помощью которой сейчас пытались ее уничтожить. Надо было опередить Имрала, и Кардила, не страшась скорого наказания, решилась:
— Я беременна! — громко объявила она.
Признание Кардилы на целый год спасало ее и сестер от рабства. Если за это время не появится наследник рода, то сестры и сама Кардила станут собственностью раджи. Ребенок Кардилы признавался равным, тяжкое обвинение ее в сговоре со злыми духами больше не грозило ей. По представлениям батаков Тоба, беременная женщина наделена исключительной способностью видеть в темноте лучше, чем днем, и, предчувствуя беду, предупреждать о ней заранее. Теперь Кардиле надлежало лишь объявить имя мужчины, отца ребенка, в противном случае ее ждало суровое испытание.
— Я беременна,— повторила Кардила.— Но имени мужчины я не назову.

Даку, не отрываясь, смотрел на девушку. Его чуткий слух уловил ложь. «Она обманывает, чтобы не стать наложницей раджи, и готова пойти на любые испытания»,— с болью подумал он.

Раджа тоже разгадал замысел Кардилы и не сомневался, что перехитрит девчонку, как бы храбра и отчаянна она ни казалась. Сострадание и жалость были неведомы ему. Все реже Имрал вспоминал, что смертен, и потому возомнил себя богом на земле.
— Раз Кардила не назвала имени отца ребенка, завтра мы созовем адат и решим, как поступить с ней,— произнес раджа и покинул площадь.

«Все кончено,— обреченно подумала Кардила.— По приказу раджи адат не поверит мне и назначит испытание. Наверняка подлый раджа заставит меня поклясться могилой отца, а не назначит мне испытание огнем. При такой клятве я не смогу солгать, и тогда наш род навсегда будет опозорен».

Площадь перед сопо пустела. Младших сестер Кардила так и не увидела в толпе. Воины отвели ее не в дом отца, а в убогую хижину полоумной Ани — дальней родственницы Кардилы.

Ани достала огромный медный таз, налила в него отвар, приготовленный из листьев манго, эвкалипта, мелких кусочков ананаса и джерука, и помогла Кардиле сесть в него. Сверху она накрыла ее тонкой циновкой.

Ани считали безумной, но она была нормальней многих из ее племени. Несколько лет назад внезапно умер ее муж, и раджа пожелал сделать самую красивую женщину племени своей наложницей. В ночь после похорон мужа она изуродовала себе лицо, и с тех пор ее считают сумасшедшей.
— Бедное дитя,— приговаривала Ани.— Сколько же бед ждет тебя впереди. Такая красота — тебе на горе, а другим на зависть...

Рано утром Ани разбудила Кардилу. На ее обезображенном лице светились, ожившие глаза.
— Сегодня, если тебе помогут духи великих предков, ты пройдешь испытание огнем.
— Нет, Ани,— обреченно сказала девушка.— Они заставят меня поклясться могилой отца.
— Глупая, раджа побоится гнева старейшин. Ты не можешь поклясться тем, чего нет. Они заставят тебя пройти испытание огнем. Ты опустишь руку в кипящее олово и, зачерпнув немного, тут же выплеснешь его на землю. Всю ночь я готовила мазь. Свиное сало, смешанное с пальмовым маслом и кокосовым молоком, спасет твою нежную кожу. Намазать ее ты должна ровно за минуту до испытания. Действовать будешь быстро — в один блеск молнии. Я заверну мазь в тонкую кожуру банана, а когда придет время, посильней сожми пальцы — и ладонь покроется мазью.

Кардила растерянно слушала Ани. Она думала о младших сестрах, которых некому теперь защитить.

... Жара еще не успела накалить площадь перед сопо, а земля будто горела под ногами собравшихся — так велико было нетерпение толпы решить судьбу Кардилы. К площади медленно подходили старейшины. Девушку привели последней. Казалось, не было трудного похода через джунгли, пережитой боли и невыносимого напряжения. Волосы шелковым водопадом закрывали чистую тунику, тонкие черты лица стали еще изящней, глаза, казалось, заполнили все лицо и бесстрашно смотрели на окружающих.

— Кардила,— начал старейшина.— Знаешь ли ты, что ждет тебя по законам нашего племени за известие, что у ребенка нет отца?
— Да,— прошептала Кардила.

— Но прежде мы должны узнать, говоришь ли ты правду. — Старейшина повернулся к членам адата и, глядя только на раджу, спросил:
— Почтенные люди племени, верите ли вы Кардиле?

— Нет,— хором ответили они.
— Видишь, совет не верит тебе. Поэтому мы должны на значить тебе испытание огнем.

Чан с расплавленным оловом дымился в центре площади. Девушку подвели к нему. Непроизвольно она с силой сжала пальцы и, когда ладонь покрылась мазью, протянула руку к чану... Но в то же мгновенье ее остановил властный голос раджи:
— Подойди ко мне, Кардила!
Мазь медленно стекала с ладони. Секунды неумолимо бежали вперед, унося спасительный момент...

Продолжение следует

Просмотров: 6012