Поезд шел в белую ночь

01 января 1980 года, 00:00

Поезд шел в белую ночь

Поезд шел в белую ночь, шел от Перми на север. Светлые блики на темной бегущей воде, черные пики елей, и в бледном небе — луна, полная, без света. Плыли, белея, стволы берез, и крутые пригорки, и высокие травы над сонными озерцами...

Мы приближались к Березникам.

Город выходил к Каме частоколом заводских труб, а за рекой лежало Усолье, темнел силуэт собора, синели леса. Еще не так давно они росли и здесь, на плоском левом берегу, где раскинулись Березники. Город родился полвека назад и своим появлением был обязан геологам.

В первый же день приезда в Березники в кабинете главного геолога объединения Уралкалий я увидела карту рудников. Подземные выработки тянулись на десятки километров: здесь были длинные проспекты и короткие переулки, большие и малые кварталы, тупики и площади, от которых во все стороны разбегались улицы. И над этим подземным городом, на поверхности, стоял другой город; они были связаны между собой настолько сильно, что, перестань существовать один, заглох бы и второй...

Зеленые магистрали Березников, прямые, как мосты, застроенные трех-четырех-пятиэтажными домами, носят названия, напоминающие о недавней истории города, — Пятилетки, Свободы, Химиков; среди них не кажется неожиданностью и улица. Преображенского. Вспоминаю фотографию, виденную в музее: интеллигентное лицо, седая бородка, умный взгляд за старомодными круглыми очками в металлической оправе. Под портретом слова: «П. И. Преображенский, геолог, чье имя навсегда связано с открытием Верхнекамского месторождения калийных и магниевых солей».

В разговоре с главным геологом Уралкалия Борисом Михайловичем Голубевым я не могла не спросить о Преображенском, хотя понимала, что главный геолог слишком молод, чтобы помнить его. Голубев показал работу своего учителя и друга, известного исследователя Андрея Алексеевича Иванова, изданную недавно Академией наук СССР. На брошюре надпись: «В Березниковский краеведческий музей от автора». С интересом читаю этот краткий очерк о жизни и работе Павла Ивановича Преображенского, которого автор хорошо знал, и постепенно передо мной вырисовывается фигура большого ученого, неутомимого путешественника, прошедшего с маршрутными исследованиями и геологическими съемками обширные области Казахстана, Ленского бассейна, Забайкалья, Прибайкалья и Восточного Саяна. В 20-х годах, когда Преображенскому было уже под пятьдесят, его приковало к себе Западное Приуралье.

В 1924 году по поручению Уральского отделения Геологического комитета Преображенский работал с архивами уральских солеваренных заводов. (Как известно, Прикамье издавна славилось как центр солеварения. Отсюда и местные названия: Соликамск, его именовали в прошлом Соль Камская; Усолье, Сысолка и т. п. Соль-пермянка уходила обозами и баржами во многие города России.) Тогда-то ученый и столкнулся с проблемой освоения соляных богатств страны и поисков ценного минерального сырья — калийных солей.

Но как проводить разведочные работы, где взять буровой станок и оборудование к нему? Преображенскому и другим геологам пришлось затратить немало сил, чтобы вывезти буровой станок «Деви-Каликс»... из Сибири, с Центрального золотого прииска, вывезти по последнему санному пути, через тайгу, к железной дороге. Из Ленинграда доставили локомобиль, из Пятигорска буровое оборудование. Железной дороги до Соликамска тогда не было, и все грузы везли на лошадях по старинному Чердынскому тракту, а летом — по Каме...

Наконец на берегу реки Усолки начато было бурение первой скважины, и через несколько месяцев на глубине чуть более девяноста метров она вошла в толщу калийных солей. Преображенский писал: «Начальной датой возникновения советской калийной промышленности следует считать 5 октября 1925 года, день, когда из скважины № 1, около Соликамска, были извлечены первые 60 сантиметров колонки, состоящей из сильвинита».

В конце 1925 года Высший Совет Народного Хозяйства отпустил на разведку месторождения сумму, неизмеримо большую, чем прежде. Однако Преображенскому пришлось еще «повоевать» с немецкими специалистами (Германия до первой мировой войны была фактически монопольным поставщиком калийных солей на мировом рынке), которые не хотели признавать, что найденное месторождение простирается на многие километры.

В давней повести Константина Паустовского «Великан на Каме» есть короткая история о том, «как Преображенскому надоело открывать здешние богатства». Рассказывает ее химик, случайный попутчик писателя, в вагоне поезда:

«— Вы спрашиваете, как могло Преображенскому надоесть это дело? Очень просто. Надо было выяснить площадь залегания калия. Преображенский пошел к югу, начал закладывать скважины через каждые 5 километров — пласт становился чем дальше, тем толще. Тогда Преображенский решил рыть скважины через 10 километров — все то же! А время, и немалое время, идет. Преображенский делает скачок в 25 километров до Березников — пласт еще богаче.

—  Как вы думаете, — химик засмеялся, — есть от чего прийти в отчаяние? Преображенскому надоело рыть землю каждые 25 километров. Он рванулся на 50 километров к югу, к Чусовским Городкам... и наскочил на знаменитую уральскую нефть».

В 1927 году под Соликамском были заложены первые шахты первого калийного рудника. Сохранилась фотография торжественного дня: толпа людей в ватниках, платках; белый снег, черные сторожевые ели и транспаранты, флаги, лозунги. Пожелтевший фотодокумент передает ощущение значительности события и одновременно бедности того времени.

Сегодня в Соликамске и Березниках — пять рудников, пять огромных комбинатов по добыче и переработке калийных солей. И строятся еще два. Половина минеральных удобрений, идущих с берегов Камы в сельское хозяйство, поступает на один из самых горячих участков сельскохозяйственного фронта — в Нечерноземье. Березники называют ныне столицей «республики химии».

Но судьба открытия геолога Преображенского не завершена. Один только факт: Верхнекамское месторождение калийных солей — второе в мире после Саскачеванского в Канаде — полностью еще не разведано! Оберегая уникальное месторождение, сохраняя его для разработки, Березники приостановили свой рост на левом берегу и скоро перекинутся на правый, где дремлет сейчас сонное Усолье.

После всего, что я узнала, конечно же, хотелось спуститься в штреки. Как-то на одном из рудников разговорились с молоденькой девушкой Леной Новиковой, геологом. Она сказала, что каждый день спускается в шахту, чтобы отобрать пробы для лаборатории, уходит за пробами и сейчас и охотно возьмет меня с собой.

—  Пошли. — Лена надвинула поглубже каску на русые короткие волосы. Серая куртка и брюки ничуть не изменили ее облика, напротив, рабочая экипировка подчеркивала обаяние девушки.

В ламповой нам выдали фонари и самоспасатели, записали их номера и номер «нашего» штрека. Как-никак мы уходили под землю, на глубину 250 метров.

—  При пожаре на полчаса хватит. — Лена помогла пристегнуть мне к поясу красную коробочку самоспасателя. — Только не забудьте, как он открывается...

Клеть медленно падает в шахту. Тоненькие лучики света от фонарей на касках горняков скользят по черным стенам колодца. Белеют шерстяные подшлемники на головах женщин. Слышен тихий разговор:

— Ну как там, на реке?

—  Белая ночь на реке...

Стоп. Приземлились. По наклонной деревянной лестнице спускаемся в более глубокий горизонт. Выходим к железнодорожным путям. Штрек освещают лампы дневного света; на голубых лавках сидят горняки, они ожидают экспресс. Этакий полустанок под землей...

Вагончик уносит нас в глубину рудника. Мелькают огоньки под темными сводами и черные ходы боковых штреков. Изредка в кармане-нише, огороженной от путей, увидишь человека, пережидающего поезд.

—  Нам сходить, — говорит Лена так, будто мы едем по городу и водитель объявляет остановки. Поезд ушел — мы остались одни в лабиринте штреков, темных и освещенных. Луч фонаря скользит по стенам, то замирая на неровных зубчатых краях, то очерчивая полукруглые своды.

—  Видите, здесь работали буровзрывным способом, а там, где своды, — комбайном...

Две длинные тени бегут впереди нас, ложатся, ломаясь, на стены. Но вот случайно мы разом потушили фонари, и глухая, полная, страшная темнота навалилась на нас. В эту секунду я до конца ощутила, что это значит — быть под землей...

Свет наших фонарей вспыхнул одновременно и замер на полукруглом своде. Перед нами бушевало море. Застывшее море. Черные с белыми пенистыми гребнями волны, накатываясь друг на друга, исчезали в темноте. А на смену им поднимались из глубин земли волны красные, розово-белые, голубые... Луч фонаря скользил дальше, дальше, открывая картины фантасмагорические, неповторимые, и лишь цветовая палитра была одна и та же.

Вот тогда-то и зашла речь о «красках». Лена подошла к стене и, показывая карандашом на разноцветные слои, прочитала мне настоящую лекцию о соляных месторождениях.

Я услышала про пермский период двухсотмиллионной давности; про обширное мелководное море, разливавшееся тогда в этих местах, и про сухой, жаркий климат, царивший здесь. Под давлением тектонических процессов море распадалось на лагуны, вода интенсивно испарялась, и соли выпадали в осадок, накапливаясь слоями на дне моря.

—  Знаете, почему так редки на земле месторождения калийных солей? — спросила Лена. — Не знаете... Нужно сочетание слишком многих благоприятных условий, ведь выпадение этих солей начинается только тогда, когда в рассоле остается от одного до четырех процентов первоначального объема воды... Но нам повезло, — пошутила она, — природа о нас позаботилась.

Лена подняла с земли камень. В свете фонаря заиграли голубые прозрачные кристаллы каменной соли; их прорезала широкая красная полоса сильвина, молочно-белая грань была окружена розовой каймой.

—  Это сильвинит. Из него и получают соли калия. Но видите, сколько надо переработать породы, — она махнула рукой на «бушующее море», — чтобы освободить его...

Лена помолчала, а потом без всякого видимого перехода спросила:

— Вы об опытах Чудинова слышали?

Кажется, я уловила ход ее мыслей: глядя на розово-красные полосы сильвинита, Лена, видимо, хотела пояснить, чем вызвана характерная окраска минерала, но, вспомнив об опытах Чудинова, остановилась...

За несколько дней до знакомства с Новиковой я побывала в лаборатории «Лидо» на Первом Березниковском комбинате, где работает начальником группы геохимического анализа Николай Константинович Чудинов. И хотя о его исследованиях слышала раньше, знала и о фильме «Узники Пермского моря», разговор в Лаборатории исследования древних организмов заинтересовал меня. Быть может, потому, что о своих опытах рассказывал сам ученый, а может, потому, что нас окружали огромные колбы с погруженными в дистиллированную воду оранжевыми кусочками сильвинита и на столе стояла странная металлическая установка со стеклянным куполом, которую Чудинов называл «машиной времени».

Чудинов начал свой рассказ с того момента, когда он, молодой выпускник Пермского университета, приехал работать в Березники. Ему предстояло исследовать калийные соли по многим параметрам, и привычный шлифовый метод, когда тонкие пластинки породы рассматривают под микроскопом при небольших увеличениях, помочь не мог. Тогда исследователь применил иной способ.

—  Первая же проба, растворенная в дистиллированной воде, принесла неожиданное... — вспоминал ученый. — Минералы, которые дают окраску сильвиниту, не тонули, а всплывали на поверхность. Сразу встал вопрос: а правильно ли считали эти красящие примеси минералами железа? Я посмотрел странные плавающие хлопья под микроскопом и обнаружил... настоящие древние организмы. Более того. Простояв некоторое время в закрытой лаборатории, на горячих батареях, эти «хлопья» в колбах срослись и разбухли. Снова работаю с микроскопом и вижу, что древние организмы... размножились, образовали новые колонии, что выросли нити и ленты таких организмов, которые встретились в солях впервые и современной природе неизвестны. Нет, вы понимаете, что это значит? Микроорганизмы ожили через миллионы лет! В руки человека пришла информация из далеких геологических эпох...

Когда я рассказала Лене о встрече с Чудиновым, она, подумав, ответила:

— Вот сегодня мне предстоит взять пробы и доставить их в лабораторию. Химанализы покажут качество идущей руды. То же самое надо сделать завтра, послезавтра... И у Чудинова были, конечно, свои похожие заботы. Да и опыты его вызывали и вызывают много споров, несогласий, даже опровержений. А он тем не менее сам конструирует «машину времени», которая позволяет имитировать температурные и атмосферные условия доисторических эпох, исследует явления «изоляционной консервации» — так он назвал состояние изучаемых им микроорганизмов, выдвигает свою теорию происхождения нефти... Многое из этого может впоследствии обернуться большой практической пользой для Верхнекамских рудников.

Исследовательскому пылу Чудинова, право, можно позавидовать, — заключила Лена, — его так легко растерять под тяжестью каждодневной работы! А ведь здесь у нас существует немало возможностей продолжить открытие, состоявшееся столько лет назад...

Сама Лена приехала сюда два года назад, окончив в Москве геологоразведочный институт. Поначалу ей, уже знакомой с экспедиционной работой в Якутии и Горной Шории, трудно было привыкнуть к постоянным спускам под землю (здесь есть штреки на глубине 600 метров) и кропотливым, утомительным наблюдениям за проходкой горных выработок, условиями залегания пород, качеством руды. Как-то раз Лену взяли в дальние штреки. Специалисты изучали гидрогеологию месторождения не только с поверхности, но, так сказать, и изнутри.

—  Спустились в рудник, — рассказывала Лена, — добрались до дальних штреков, там лазили не один час, и, помню, такой долгой показалась мне обратная дорога: ведь в рюкзаках-то образцы. Но прошла усталость, и снова потянуло в дальние штреки...

Похоже, ее заинтересовала сложная гидрогеология подземного города, подкупила и важность этих исследований: ведь вода для калийных шахт — враг, они должны оставаться всегда сухими. Уже много раз геолог Новикова уходила в самостоятельные маршруты.

Мы идем с Леной по длинному штреку, и вдруг она в нерешительности останавливается: слева и справа — густая темнота боковых коридоров.

—  Сверимся с картой, — спокойно сказала Лена.

Она присела на корточки, разложила схему участка на коленях, осветила ее фонарем.

Я же лучом своего фонаря обшарила своды. Оказывается, мы остановились на небольшой площадке, возле целика. Так горняки называют массив, оставленный для поддержания сводов. Кстати, целики — это тоже немалая проблема в калийных шахтах: с одной стороны, без них не обойдешься, но с другой — целики — это невыработанная порода... Волей-неволей сохраняются нетронутыми до поры до времени немалые запасы калийных солей.

Целик, выросший у нас на пути, напоминал колонну кремлевских палат: широкое основание и грани, расходящиеся раструбом к потолку, мерцание кристаллов, полукруглые своды с насечками, словно покрытые каменной резьбой... И вдруг луч фонаря высветил под потолком черный излом. А рядом головки металлических болтов. Анкерная крепь. Сразу возникло ощущение тревоги, вспомнились рассказы людей, которые по сигналу опасности приходят на помощь...

Дверь кабинета распахнулась.

—  Помощник командира взвода Шишкин прибыл по вашему распоряжению.

—  Садись, Володя, — сказал Виктор Николаевич.

Худенький большеглазый парнишка сел к столу Виктора Николаевича Сурсякова, командира березниковского горноспасательного отряда. Руки Володи спокойно легли на стол. Он молчал. Мне показалось, что биография Шишкина, услышанная ранее перед его приходом, никак не вяжется с застенчивым обликом Володи.

Виктор Николаевич в общем-то сказал о нем немного: родился Володя в Березниках в 54-м году, окончил Астраханскую мореходку, работал водолазом, служил на Тихоокеанском флоте. А когда вернулся, пошел работать на рудник, потом в отряд горноспасателей.

—  У нас все молодые, берем только до 35 лет, да и то с условием, если проработал в шахте года два, не меньше. А Володя... так у него еще и характер подходящий. — Сурсяков выжидающе посмотрел на своего подопечного. — Володя, расскажи, что было 15 августа прошлого года...

Меня удивило, что Сурсяков помнит точную дату. Виктор Николаевич улыбнулся:

— Тянется череда дней, казалось бы, спокойно, без происшествий, но раздастся дома неурочный звонок — и вздрагиваешь, не случилось ли чего? Это напряжение, ожидание ЧП в нас, горноспасателях, живет постоянно. А уж когда случается, дата в память сама собой врезается. Поверьте, знаю, что говорю — тридцать лет в горноспасательной службе. Начинал на угольных шахтах Кизела, теперь уж какой год здесь...

—  Мне тоже этот день запомнился, — сказал Володя. — Он стал для меня как бы экзаменом на нашу профессию.

... Диспетчер дал сигнал о пожаре. Глубина 300 метров. Спускаемся. Внизу, у ствола шахты, видим двух оглушенных взрывом людей. Узнаем: они работали в глубине штреков, когда взрывной волной их отбросило и обожгло. Взрыв услышал электрик — звук под землей сильно бьет по перепонкам — вызвал тут же «Минку», машину, диспетчер дал сигнал нам...

На размышление не было ни секунды: сигнал и так пришел к нам с запозданием. Надо идти на разведку: установить место вспышки газа, концентрацию его, обрушения. Идем. Дым, ничего не видно. Обследовали всю панель — это определенный участок шахты. Кончился кислород. Обычно баллонов респиратора хватает на четыре часа, но при такой нагрузке — меньше, да еще часть кислорода — НЗ... Возвращаемся к стволу, дым разносится по всей шахте... Выбрались. А под землю пошло другое отделение. Отдохнули, надышались-отдышались — и снова в шахту. Начали работу по восстановлению вентиляции: ставили перемычки, тянули трубы, более чем 600 метров проложили, а потом уже стали обследовать электрооборудование. Пять суток двадцать четыре горноспасателя работали в штреках день и ночь. Да вы посмотрите оперативный журнал, там все зафиксировано...

Листаю журнал. Каждое действие расписано по минутам. Та же скупость в словах, даже в описании самых напряженных мгновений, — «сильная задымленность, высокая температура, вода кончилась...

—  Володя, а кем вы работали на руднике? — спросила я.

—  Занимался закладкой штреков, — ответил Володя. Чувствуя, что я жду пояснений, взял карандаш, лист бумаги и быстро нарисовал схему, из которой было ясно, как соляные отвалы — те самые терриконы, которые нельзя было не заметить на окраинах Березников и Соликамска, — снова перемещаются под землю в отработанные штреки.

—  Грамотно, — похвалил Сурсяков. — Когда я был таким, как ты, объяснить так, пожалуй, не сумел бы. Кстати, помощник командира Шишкин, — обернулся ко мне Виктор Николаевич, — скоро защищает диплом — впервые в истории Березниковского техникума — о горноспасательных работах в калийных шахтах...

—  Однажды, — вдруг неожиданно сказал Володя, — когда я уже работал в отряде, вызвали в горный цех. Помощь оказывал... отцу. Не думал, не гадал, что такое может случиться.

Наконец мы с Леной добрались до штрека, где грохотал комбайн, скрипела транспортерная лента и висела пыль, словно легкий туман, подсвеченный электрическим светом. На проходке работали двое. Один сидел за рычагами управления комбайна — перед ним поднималась глухая темная стена; другой находился в самоходной машине, пристроившейся в хвост комбайна. Светлая широкая струя измельченной породы сыпалась в кузов...

Лена взяла пробу, и мы двинулись в обратный путь. Чем ближе к выходу, тем ощутимее движение воздуха. Когда наконец мы поднялись на поверхность, в глаза ударил свет. Яркий, белый. Город словно встречал тебя впервые.

... В Березниках уже мало кто помнит, как на месте прикамских лесов и болот, по соседству со старыми солеварнями и содовым заводом, вбивали строители в топкие берега тысячи деревянных свай, как ломали черные от старости избы, прокладывали улицу за улицей. Для того чтобы спуститься под землю, надо было построить город на земле.

Л. Чешкова, наш спец. корр.
Фото В. Брандмана

Рубрика: Атлас Ленина
Просмотров: 5918