Оборотни. Уайтлей Стрибер. Продолжение

01 апреля 1993 года, 00:00

Глава восьмая

Членам поисковой группы по-прежнему ничего обнаружить не удавалось. Казалось, парк не желал навести их хотя бы на малейший след. Скамейка, с алевшим от человеческой крови снегом, несколько лохмотьев, возможно, оставшихся от одежды жертвы. И все. Ни тела, ни свидетелей. И до сих пор никто не заявил о пропавшем без вести. Полицейские ждали, что им с минуту на минуту прикажут покинуть место происшествия. Округ не мог позволить себе продолжать тратить время впустую. И тогда к стольким тайнам этого города добавилась бы еще одна.

Сомнений в том, что кто-то погиб здесь, не было. Но что предпринять для розыска убийцы, если нет иных, кроме этой крови, следов.
— Может, хоть это даст что-нибудь новенькое,— заметил медэксперт, когда сержант протянул ему прозрачный пластиковый пакет с обрывками ткани.

Бекки Нефф воздержалась от комментариев. Все было так неопределенно. И потом даже заявление Уилсона, по правде говоря, не внушало доверия. Черт побери, ведь его вполне могли напугать собаки. Как ни досадно, но у них не было ни одного аргумента, способного убедить штаб-квартиру. Уж если какой-то сыщик ради забавы решил провести расследование в отношении оборотней, он непременно должен добиться успеха, иначе рассчитывать на что-либо, кроме досрочной отправки на пенсию, ему не придется.

— Вы мне верите? — спросил Уилсон, прерывая сгустившуюся в машине тишину.
— Да-а,— протянула Бекки, удивляясь его вопросу.

— Речь идет не о тебе, дурочка. Я имею в виду нашего гения. Хочу знать его мнение.
— Если это не случилось в приступе белой горячки, тогда, на мой взгляд, вы видели то, о чем говорили.
— Спасибо.

После своего рассказа о ночном происшествии Уилсон все время молчал. Бекки не могла понять, размышлял ли он или просто впал в депрессию. Он выглядел еще более сумрачным, чем обычно.

Когда Уилсон повернулся, снова уставясь в парк через стекло машины, Эванс поднял брови.
— Послушайте,— сказал он ему в спину,— если для вас это так важно, ну что же, тогда я верю. Мне так хотелось бы вам хоть немного помочь.
— Из маленьких ручейков сбегаются большие реки,— кисло произнесла Бекки.
— Я убежден в этом. Именно так и должно быть.
— Пожалуй,— сказал Уилсон.— Именно так.

Внезапно поднялась какая-то суматоха. Два копа из Сентрал парк вскочили на мотоциклы; парни из 20-го округа ринулись к машинам. Бекки поспешно включила радио: «13, повторяю — 13, в Бетезда Фаунтин».
— Господи!

Бекки живо пристроилась в хвост другим машинам. Они неслись, не разбирая дороги, прямо через парк, подминая под себя свежий снег. «13» — это самый серьезный сигнал, который может дать полицейский: это означало, что он попал в беду. Получив его, все соседние полицейские подразделения, а порой и более удаленные, были обязаны немедленно прийти на помощь. Этот сигнал полицейские ненавидели больше всего на свете, но если такое случалось, то откликались на него от всей души.

Когда-то Бетезда Фаунтин был элегантным рестораном на открытом воздухе. Летом сюда стекалась самая пестрая публика, чтобы подегустировать вина и полюбоваться на фонтан. Затем наступили 60-е годы, когда нагрянули наркотики. И Бетезда превратили в рынок их сбыта. Ресторан закрылся. Фонтан забросали мусором. Стены покрылись всякого рода надписями. Появились и убийства. Теперь это, некогда любимое горожанами место отдыха уныло пустовало как летом, так и зимой. На эспланаде, нависшей над бассейном, скорчившись и переломившись пополам, лежало лицом в снегу тело в голубой форме полицейского. Первыми до него добрались мотоциклисты.

— Он ранен,— крикнул один из них.
Со стороны Рузвельтовской больницы уже завывала сирена «скорой помощи».
Бекки пристроила свой «понтиак» сразу же за мотоциклами, и все трое пулей выскочили наружу.

— Я медик,— совсем ни к чему бросил на ходу Эванс.
В нью-йоркской полиции не было человека, который не знал бы, чем занимается Эванс. Он подбежал к раненому. Бекки ни на шаг не отставала от него. Это был коп средних лет, наверняка один из членов поисковой группы в парке.
— Вот подлая тварь,— сказал он, силясь улыбнуться,— это мерзавка собака так продырявила мне брюхо.
Говорил он с трудом, еле слышно.
— Проклятье,— выругался Эванс.
— Это серьезно, док? — спросил коп сквозь слезы.
Медик отвернулся.
— Лучше не двигайся, дружок, пока не принесут носилки.
Какой бы ни была рана, вы так потеряете меньше крови.
— До чего больно от этой пакости,— простонал полицейский.

Затем его глаза округлились, голова упала на грудь.
— Быстро, любую повязку! — приказал Эванс.— Он потерял сознание.
Двое друзей пострадавшего наложили ее прямо на дыру, зиявшую в его пальто.
— Где же эта похоронная колымага? — отрывисто спросил Эванс.— Если они не подсуетятся, коп отдаст концы.

В тот же момент подъехала «скорая», и медбригада не мешкая принялась за дело. Осторожно разрезали верхнюю одежду и обнажили рану.

Было жутко смотреть, как пульсировали темно-синие стенки кишечника. Бекки едва не разрыдалась. Опять ОНИ! И только что! Пять минут тому назад! Они бродят где-то рядом. Она дотронулась до плеча медэксперта.

— Оставьте меня в покое.— Он осматривал рану.— Увезите его,— приказал он полицейским. Затем посмотрел на Бекки и прошептал всего два слова: — Не выживет.

Раненого положили на носилки, внесли в машину, которая, взвизгнув колесами, помчала его в отделение неотложной помощи. Поскольку с пострадавшим был врач из больницы, Эванс вернулся в тепло «понтиака».

Остальные полицейские оставались все еще на месте происшествия и, сбившись в небольшие группы, рассматривали обагренные кровью следы на снегу. Все молчали. Да и о чем было говорить? У одного из их коллег только что выпустили наружу кишки, и он заявил, что это сделала собака. Подошел, отдуваясь, как тюлень, капитан округа. По неизвестным причинам он добирался сюда пешком.

— Что это еще за бордель?
— Ранили Бейкера.
— Каким образом?
— Какой-то зверь прогрыз ему 20-сантиметровую дыру в животе, да так, что вывалились кишки.
— Что за чушь собачья?
— Вы правы, господин, он утверждает, что это сделала собака.

Бекки почувствовала, как Уилсон схватил ее за руку. Она содрогнулась от внезапно окатившей ее волны ужаса.
— Послушай меня, малышка,— сказал он ей удивительно спокойным голосом на ухо.— Мотоцикл ведь не так трудно вести. Сумеешь?
— Думаю, что да.
— Лучше сумей, потому что сейчас тебе придется этим заняться. Это несложно.
— А машина?
— Не думай о ней! И как только доберемся до мотоцикла, удирай что есть духу!

Она не стала задавать никаких вопросов, хотя и не совсем поняла, почему он потребовал это сделать. Но партнеру привыкаешь верить, а Бекки достаточно доверяла Уилсону, чтобы повиноваться беспрекословно. Бывало, что и он оказывался в таком же положении. И не так уж редко!

Подбираясь к мотоциклу, она заметила, что и он незаметно делал то же самое.
— Гони, Бекки!
Они прыгнули в сиденья. Мотоциклы рванули, стукнувшись о кромку тротуара. Бекки вильнула, но быстро выпрямила руль и, выжимая газ, умчалась к аллее, которая вела в Парк Ист-Драйв, а оттуда — на улицу, где им уже не грозила никакая опасность. Она слышала, как всполошились, не веря своим глазам, полицейские. Краем глаза она успела заметить взметнувшийся вслед за ней разъяренный клубок из мускулов и шерсти, быстрый, как ветер, призрак. И только тогда она сообразила, что происходит на самом деле. «Черт возьми!» — прошептала Бекки. Она до упора выжала газ, и мотоцикл, взревев, в яростном броске взметнул снег и устремился вперед, подскакивая на ухабах. В любую минуту ее могло занести. Скорость 50... 70... 90. Но кто он, этот преследователь? Она на мгновенье обернулась. О ужас! Один из них! С открытой пастью, кошмарной мордой, перекошенной от ненависти и сведенной в невероятном усилии погони,— то был зверь... человек... НЕЧТО. Она застонала, но держалась молодцом. Опалившее ее дыхание этого нечто стало постепенно затихать и вскоре выплеснулось последний раз слабым криком досады! И все. Мотоциклы выскочили в аллею, вихрем рассекли кусты, ломая на ходу ветви, и вырвались на Пятую авеню. Прямо напротив высились Плаза и коробка «Дженерал моторе». Тут же — генерал Шерман со своим неизменным лжехохолком из голубиного помета. Чинно выстроились в ряд в ожидании клиента конные упряжки. Из ноздрей лошадей шел пар. Резко затормозив, инспектора остановились перед оживленным входом в отель.

— Мы находимся перед Плаза,— буркнул Уилсон в рацию, установленную на мотоцикле.— Приезжайте за нами.
Подъехала полицейская машина.
— Что происходит, лейтенант? — спросил водитель.— Вас разыскивают за угон мотоциклов.
— Пошел-ка ты подальше, приятель! Мы на службе. Нам показалось, что мы заметили подозрительного.
— Неужели? Тогда садитесь! Мы доставим вас в 20-й участок.

Они оставили мотоциклы парням из комиссариата Парк Вест, которые уже подкатили на другой машине. Ехали молча. Уилсон потому, что ему нечего было сказать, а Бекки потому, что, даже если бы и захотела, не смогла бы вымолвить ни слова. Она все еще не пришла в себя от того, что осталась в живых, установив к тому же рекорд скорости, на который никак не считала себя способной. «Ведь они намеревались меня загрызть» — эта мысль неотступно преследовала ее. Она посмотрела на коллегу. Вовремя же он сумел разгадать эту ловушку. И какую! Они улизнули буквально в последний момент.

— Ты поняла, что произошло? — спросил Уилсон.
Он несколько минут задумчиво покачивал головой. Полицейская машина двигалась по Сентрал парк Вест. Уилсон подергал запертую дверцу. Окна были задраены.
— Они очень хитры,— наконец выдавил он из себя.
— Мы знали об этом.

— Но эта западня была очень умно подстроена. Ранить того копа... предусмотреть, что мы обязательно туда бросимся... устроить засаду. Все это очень хитро сделано.
— Как ты об этом догадался? Признаться, лично я ничего не заметила.
— Тебе следует научиться думать с позиции самообороны. Они не убили, а только покалечили этого беднягу.

Это меня насторожило. Почему просто ранили, когда они так запросто уничтожают людей? Это же классическая хитрость охотников, заманивающих дичь. Как только я это сообразил, то сразу же понял, что надо сматываться. Откровенно говоря, меня удивляет, что нам это удалось.

Машина остановилась у здания полицейского участка. Внимательно осмотрев обе стороны улицы и убедившись в отсутствии опасности, оба инспектора выскочили и бегом поднялись по ступенькам. Дежурный сержант, взглянув на них, изрек:
— Вас ждет капитан.
— Он, наверное, чувствует себя сейчас, как на раскаленных углях,— прошептал Уилсон, когда они входили в кабинет.

Это был элегантный мужчина, одетый с иголочки, с волосами серо-стального цвета и лицом, изборожденным морщинами. Однако по жестам и поведению од выглядел моложе своих лет. Он только что снял пальто и сел за стол. Нахмурившись, поднял голову.
— Я капитан Уолкер. Что, черт побери, происходит?
— Мы заметили подозрительного...
— Хватит нести вздор! Все видели, как эти собаки выскочили из-под вашей машины и гнались за вами половину пути до площади Великой Армии. Что это еще за цирк?
— Собаки?

На артиста Уилсон явно не тянул. «Вид у него и в самом деле неискренний»,— подумалось Бекки. Но, быть может, она его недооценивала?
— Совершенно верно, собаки. Я сам их видел. Мы все их разглядели. И Бейкер сказал, что кишки ему выпустили тоже собаки.

Уилсон покачал головой.
— Что вы хотите этим сказать?
— Послушайте, я не знаю, чем вы занимаетесь. Мне лишь ясно, что вы работаете по спецзаданию. Но моему полицейскому подло вспороли живот. По его словам, это сделала собака. А вы удрали, как зайцы, словно за вами по пятам гналась курносая. Хотя это были всего-навсего собаки. И поэтому я хочу знать, что это значит.

Зазвонил телефон. Капитан что-то тихо пророкотал, выругался и повесил трубку.
— А тут еще и «Нью-Йорк пост». Они направили сюда репортера и фотографа для немедленной встречи со мной. Что я им скажу?

Вмешалась Бекки. Уилсон, набычившись, готов был вот-вот взорваться.
— Расскажите им все, что, без всякого сомнения, соответствует истине. Ваш коллега был ранен неизвестно каким образом. Если население узнает, что у человека вырвали с мясом ободочную кишку и выплюнули ее на тротуар, поднимется невообразимая паника. А бедняга-коп перед смертью успел сказать всего лишь несколько слов, верно? Что касается гнавшихся за нами собак, то, возможно, так и было на самом деле. Но это — простое совпадение.

Капитан пристально рассматривал их.
— Все это вранье. Не знаю, правда, почему. И не хочу знать, но вы теперь даже не пытайтесь когда-либо обратиться ко мне с просьбой. А сейчас выметайтесь отсюда.
— А журналисты? — спросила Бекки.
Это был важный момент. Нельзя было допустить распространения слухов, по крайней мере, до тех пор, пока что-то не выяснится.
— Им я сообщу то, что сказал Бейкер. Добавлю также, что он бредил. Этого достаточно?
— Что вы понимаете под «достаточно»? Откуда мы знаем?
— Вы хотите, чтобы это дело оставалось за семью печатями? Вы хотите, чтобы им занимались только вы одни и чтобы журналисты не пронюхали о длинношерстных собаках, так ведь?

Уилсон, закрыв глаза, дернул головой.
— Пошли, Бекки. Займемся делом.
Выйдя из участка, они подозвали такси. Понятно, что просить у этого капитана дать указание подбросить их до машины, оставшейся в Бетезда Фаунтин, не имело никакого смысла. Когда инспектора подъехали к машине, Уилсон высунулся в окно, намереваясь проверить, не прячется ли кто под днищем. Напрасная предосторожность: теперь ей было некуда ехать.

Распахнутые настежь дверцы. Весь интерьер истерзан, на сиденье — кровавое месиво.
— О Боже! — воскликнул шофер.— Это ваша машина?
— Да-а-а... была.
— Надо срочно вызвать копа.— Он резко взял с места.— Кто был внутри? Да, дело дрянь!
— Мы САМИ из полиции.

Бекки приложила свой жетон к стеклу безопасности, отделявшему пассажиров от водителя. Тот покачал головой и повел такси к участку Сентрал Парк на 89-й улице. Вскоре они уже были у входа в здание. Выйдя из машины, все трое прошли через обшарпанную двойную дверь к дежурившему сержанту.

— Да-а-а,— протянул тот, покачав головой.— Ах, это вы!
Два стервеца, что угнали мотоциклы!
— Срочно вышлите парней к фонтану,— резким тоном приказал Уилсон.— Только что убили главного судебно-медицинского эксперта.

Бекки почувствовала, как бледнеет. Ну, конечно, кто же, кроме него! Это должен был быть он! Бедняга Эванс, на редкость славный тип!
— Господи,— всхлипнула она.
— Мы действовали, как последние дебилы,— выдохнул Уилсон.— Нам следовало предупредить его.— Он горько усмехнулся.— Первый приз они прошляпили и довольствовались поощрительной премией. Давай позвоним Андервуду.

Уилсона быстро соединили со старшим инспектором.
— Послушай,— сказал Уилсон в трубку,— у тебя неприятности. В Рузвельтовской больнице в критическом состоянии лежит коп с вывороченными кишками. Он говорит, что это проделка собак. Сечешь? Собаки! Кроме того, это уже известно репортеру из «Поста», и это только начало. Слушай дальше, дубина. Только что в Бетезда Фаунтин погиб главный судебно-медицинский эксперт. И тебе сообщат, что смерть орудовала клыками и когтями. И если ты намереваешься замять и это дело...

— Боже! А Фергюсон?
— ...Беги скорей в отхожее место, дожидайся и этой новости! — Он бросил трубку.— Он прав! Быстро к Фергюсону.
Они бросились к стоянке автомобилей.

— Нужны колеса,— отрывисто бросила Бекки дежурному.
— Но для этого...
— Вопрос жизни или смерти, сержант. Номер?
— Сейчас... 2-2-9. «Шевроле» зеленого цвета. Он у стены, рядом с насосом.

Они побежали к машине. К югу мрачно завывала сирена, на сей раз похоронной песней по Эвансу.
— Драчка будет что надо,— спокойно сказал Уилсон.— Он незаменим.
— Ты уверен?
— В чем?
— Что убили именно его?
— Занимайся своим делом, Бекки.

Ну почему он обращается с ней так свысока? Разве от того, что для него это очевидно, у нее не осталось права на надежду? В течение сорока лет Эванс был великим человеком, гордостью Нью-Йорка. Возможно, самым лучшим специалистом своего дела в мире. К тому же отзывчивым другом. Его потеря — по-настоящему серьезный удар. Это убийство взорвет всю прессу, включая даже «Таймс».

— Его смерть будет у всех на слуху.
— Оставь это. А Фергюсона мы наверняка найдем в музее.
— Послушай, мне до лампочки, что все идет так скверно. Но я не хочу, чтобы ты держал меня за дуру. Я отлично знаю, где он работает.
— Да... ну что же...
— А ничего. Оставайся при своем жалком мнении о женщинах-копах и занимайся своим грязным делом.
— Да перестань, Бекки. Я же ничего такого не хотел сказать.
— Нет, хотел, но мне безразлично. Кажется, я немного нервничаю.
— Весьма серьезно. Интересно, с чего бы это?

Они прибыли к музею, остановились как раз напротив главного входа и побежали со всех ног. Не стоило рисковать, спускаясь к Фергюсону по лестнице. Даже лифт, похоже, двигался нестерпимо медленно.

В комнате, где множество людей трудились над чучелами птиц, стоял запах клея и краски. Там царила атмосфера мирной, упорной сосредоточенности. Дверь в кабинет Фергюсона была закрыта. Бекки приоткрыла ее и всунула в образовавшуюся щель голову.

— Это вы! А я всюду разыскиваю вас!
Они вошли, прикрыв за собой дверь. Уилсон прислонился к ней спиной.
— Хорошо, если бы у этого кабинета был потолок,— сказала Бекки.— Так было бы надежнее.
— Надежнее?
— Видимо, лучше вам обо всем сразу сообщить. Я очень боюсь, что вы подвергаетесь большой опасности, доктор. Эванса, медэксперта, только что растерзали.

Фергюсон реагировал так, словно в него впилась пуля. Он спрятал лицо в дрожащие руки. Затем медленно опустил их и посмотрел на полицейских.
— Сегодня утром я обнаружил так много нового в отношении оборотней,— чуть слышно прошептал он.— Я был в Публичной библиотеке.

Он поднял голову, его ничего не выражавший взгляд скрывал решимость попытаться вступить с этими созданиями в контакт.
— Все точно так, как я и предполагал. Имеются достаточно веские доказательства разумности этого вида. Canis lupus sapiens. Оборотни. Именно поэтому я так хотел с вами увидеться.

Уилсон молчал, Бекки тоже не хотелось ничего говорить. Она пристально смотрела на ученого. Волки? Скорее убийцы. Но на его лице она читала просто безобидное удовольствие от сделанного им открытия. Было абсолютно ясно, что он еще так и не понял исключительной серьезности создавшегося положения. Ей стало жалко ученого, но с позиций холодного участия профессионала, как, например, по отношению к родителям убитого человека. Уилсон называл таких «те, кто остался»,— женщин с покрасневшими глазами, мужей, раздавленных горем, всех, обычно оплакивавших тела жертв. Большинство убийств — это семейные драмы. Но самое худшее наступает тогда, когда приходится сообщать о гибели какой-нибудь неистовой душе, исстрадавшейся в многочасовом ожидании возвращения любимого человека, в то время как тот уже никогда не вернется. «Хелло, господин X, мы инспектора из уголовной полиции. Можно войти? Я искренне сожалею, но обязан сообщить вам, что госпожу X обнаружили убитой и т.д. и т.п.»... Все остальное уже выслушивается сквозь пелену боли.

— Добро пожаловать в загон для дичи, на которую объявлена охота,— съязвил Уилсон.— Еще немного — и свой клуб создадим.
Его юмор был явно тяжеловесным, но у Фергюсона он, кажется, вызвал положительную реакцию.

— Вы знаете,— начал он объяснять,— самое неприятное у этих тварей — их исключительная ЖАЖДА УБИЙСТВА. Это резко выделяет их в роду волчьих, куда входит и собака. Все его представители отличаются особым дружелюбием. Возьмите, к примеру, волка. Все рассказы Джека Лондона — это сплошная чушь. Если вы будете угрожать этому зверю, то знаете, что произойдет? Он просто убежит, как это сделала бы на его месте собака. Они совсем не опасны,— Фергюсон рассмеялся.— Ну что за ирония судьбы! Едва лишь наука открыла, что свирепость волков — не более чем миф, как тут же на голову сваливаются эти новые хищники. Но мне кажется, у нас появляется уникальный шанс: должен быть какой-то способ вступления с ними в контакт.

— Доктор Фергюсон, для лося волки очень опасны. Волк же никогда не отступит, если на него нападает сохатый. А человеку нечего их бояться, поскольку он не входит в число тех, кто составляет его добычу. Но подумайте о лосях... для них волк — настоящий дьявол.

Фергюсон медленно кивнул головой.
— Значит, эти... существа для нас то же самое, чем для лося является волк. Я согласен с вами. Но в то же время они — носители мысли и в этом качестве представляют нам единственную в своем роде возможность.

Уилсон громко рассмеялся. Он так корчится, подумала Бекки, будто ему проткнули иглой позвоночник. Это был смех не нормального, а глубоко перепуганного человека, находившегося на грани истерики. Ей вдруг пришла в голову мысль: а долго ли она может еще рассчитывать на его помощь... и на его душевное равновесие? В парке он спас им обоим жизнь, опередив врагов буквально на несколько секунд. Но как часто он будет в состоянии делать это и впредь? А если эти твари примутся расставлять им все более и более сложные западни... и в конце концов добьются своего? Что касается Фергюсона и его идей насчет установления с ними контакта, то она их категорически отбрасывала. Он еще не видел их за работой.

— Давайте упорядочим наши предстоящие передвижения,— сказала она.— Нам следует быть предельно осторожными, если случившееся является образчиком того, что готовится.

Фергюсон стал расспрашивать о подробностях смерти Эванса. Уилсон рассказывал об этом очень холодно, ничего не опуская: нападение на полицейского, который прочесывал парк, ловушка на них самих, бегство в последний момент на мотоциклах, обнаружение затем тела медика в их машине.

— Таким образом, они промахнулись с вами, но отыгрались на Эвансе.
Уилсон довольно долго молчал.
— Видимо, так,— наконец произнес он.— Я чертовски сожалею, что не просчитал такого варианта, но я действительно этого не понял! Я ни секунды не думал о том, что он подвергается опасности.
— Почему же?
— Глядя на это ретроспективно, все кажется очевидным. Но в то время это мне и в голову не приходило. И в этом весь драматизм положения.— Он шумно вздохнул.— Этот сентиментальный медик был отличным парнем! Великолепным профи!

В устах Уилсона это было воистину лирической эпитафией.
— Итак, нам надо организоваться,— по-прежнему настаивала Бекки.
— А что организовывать? Нечего.
— Да послушай же, Уилсон. Успокойся. Вполне можно попытаться это сделать. Насколько я помню, сегодня ночью мы собирались сфотографировать их. Так давай подготовим эту операцию!
— А как дожить до вечера? Уж лучше заняться этой проблемой, поскольку с ней далеко не все ясно.

Она покачала головой и ничего не ответила. Он всего лишь хлюпик. Она всегда верила в него, считала, что он вытянет их из любой переделки. А он сейчас сыпался на глазах, шел к краю пропасти. Уилсон всегда боялся жизни, а сейчас, когда так близка смерть, он боится ее. А что чувствует она? Бекки, естественно, умирать не хотела. Конечно, она боялась! Она вовсе не была уверена, что кто-то из них выпутается живым из этой истории — и она меньше, чем кто-либо,— но она была готова бороться до конца. До сего времени тон задавал Уилсон. Он превосходно выкручивался из самых жестких ситуаций. Но сейчас он до предела измотан. Значит, дальше эстафету надлежало понести ей.

— Уилсон, я сказала, что мы сейчас спланируем наши предстоящие дела. Так что слушай меня. Во-первых, необходимо, чтобы Андервуд хорошенько понял, о чем идет речь. Яснее ясного, что последнее убийство в тени не останется. Поднимется шум. Можешь быть абсолютно уверен в том, что телевизионщики и журналисты уже на месте преступления. Как они отреагируют? Судебно-медицинский эксперт настолько изувечен, что его невозможно распознать. Они потребуют объяснений. И какую-нибудь байку им так просто не скормишь.

— Ни слова газетчикам,— забеспокоился Фергюсон, который внезапно понял, к чему это может привести.— Разразятся волнения: сцены паники, страх, наступит сущий ад. И тогда на оборотней устроят настоящую облаву, но уже вопреки всякому здравому смыслу: силами идиотов с ружьями наперевес, дико и сумбурно. Вначале твари будут дезориентированы, но приспособятся очень быстро.

И тогда выявить их станет еще труднее. Мы потеряем все... и, несомненно, на поколения вперед.
— Ах, так, значит, сейчас их обнаружить легко? — желчно спросил Уилсон.
Казалось, он вот-вот врежет ученому по физиономии.
— Да, из чисто практических соображений. Пока что они проявили себя как весьма беспечные существа. Тот факт, что вы их увидели,— лучшее тому доказательство. Это явная беззаботность с их стороны, не правда ли? Но объяснить ее можно только одним соображением. Они понимают, что тем самым рискуют, но не чрезмерно, поскольку считают, что, вероятнее всего, вам не удастся прожить достаточно долго, чтобы убедить других людей в их существовании.

— Кто знает?
— Это хищники, инспектор. И для них характерно надменное поведение. И не питайте никаких иллюзий — человека они не боятся. Разве мы боимся поросят или овец? Разве мы их уважаем?
— Но, черт возьми, доктор, мы же не овцы! Мы люди душой и телом.
— У овец тоже есть мозг. А что касается души, то мне неизвестен способ ее измерения. И напротив, мы можем предугадывать все возможные поступки овец. Думаю, что это вполне оправданная аналогия.
— Фантастика! И почему это я до сих пор еще жив? Они должны были бы загрызть меня еще прошлой ночью у дома Бекки. Не логично ли это? Они на это не пошли. Почему? Потому что оказались недостаточно шустрыми. Я навел пистолет раньше, чем они сдвинулись с места.

Неожиданно в спор вмешалась Бекки.
— Надеюсь, что вызывающее поведение ДЕЙСТВИТЕЛЬНО им присуще. Это наш единственный шанс.
— Да. Возможно, они просто решили немного поиграть с вами,— улыбнулся Фергюсон.
— Поиграть? Что вы под этим подразумеваете? — вскипел Уилсон.
— А то, что они наделены разумом. Это охотники, и созданы они для действия. Но большинство жертв, видимо, достается им очень легко. Вы, однако, совсем другое дело, вы бросаете им вызов. Не исключено, что они тянут время просто ради собственного удовольствия.

Уилсон взглянул на ученого так, будто изнемогал от желания его задушить.
— Ну что же,— сказал он,— если они играют с нами, пусть тешатся. А мы тем временем наверняка что-нибудь отыщем, чтобы покончить с ними.— Он сплюнул.— Но одному лишь Богу известно, как это сделать!


Стая, подстегиваемая отчаянием, бежала в поисках убежища. В парк вливались все новые и новые потоки людей. Аллеи кишели полицейскими. Над головами беспрерывно кружили вертолеты. Во всех уголках слышался рев машин и мотоциклов. В морозном воздухе кислый запах человеческой плоти смешивался сразу и со всех сторон. Рев сирен оборачивался острой болью для их тонкого слуха. По радио звучали противоречивые команды, люди громко перекликались. Затем появился новый, густой и гнилостный запах, карикатура на их собственный. Это прибыли собаки. Члены стаи остановили бег и навострили уши. Судя по цоканью лап по льду и прерывистому от опьянения свободой дыханию, их было трое, крупных, могучих, сильно возбужденных псов. Стая чувствовала, как они натягивают поводки, захлебываются от обжигавшего их желания начать охоту.

Очень хорошо. Милости просим. Их ждет неминуемая смерть. Эти животные были столь же неспособны справиться с ними, как шимпанзе с человеком. Метод борьбы с ними был отработан давно, поскольку собаки дрались всегда одинаково. Единственная закавыка — им придется чуть дольше задержаться в этом проклятом парке. Следовательно, у своры полицейских будет чуть больше времени для того, чтобы приблизиться к ним.

— Они разделились на две группы. В одной — двое старших и вторая пара. В другой — третья пара, которая преследовала тех двух, опередивших их всего на какую-то секунду и успевших скрыться. В результате их великолепный план полностью или почти полностью пошел насмарку. Старик, сидевший в машине,— это все, чем им удалось поживиться, но переживать из-за него не стоило! Он наверняка был в курсе. Они слышали, как он хриплым старческим голосом бормотал какие-то слова и среди них — «волк... волк... волк».

Они с трудом воспринимали человеческую речь из-за быстрой смены звуков и из-за сложной ее структуры, но все знали некоторые сочетания, передававшиеся из поколения в поколение. И среди них было упомянутое слово — «волк». При переселении из одного города в другой их стая иногда встречала этих милых лесных братцев. Они были незлобивы, с симпатичными мордашками, нежными и ничего не выражавшими глазами. Как-то раз один из них попытался даже заговорить с ними, виляя хвостом и постукивая по земле лапой. Напрасно. Ума у них не было ни на грош. Иногда волки следовали за ними целыми днями, с дурацким видом покачивая головами. Но их сразу же бросало в дрожь и они куда-нибудь забивались, как только стая загрызала ради пропитания человека. Затем они снова подбирались поближе и робко, с ужасом, но словно завороженные, наблюдали за их нравами и обычаями. Волки были дикими существами и никогда не осмеливались вместе с ними переступить черту города. А их клан, наоборот, чувствовал себя в безопасности именно в городе, где изобиловала пища. Люди абсолютно не подозревали об их существовании и были столь же легкой добычей, как и ягнята.

Но обычный лесной волк не похож на оборотня. И тем не менее их последняя жертва в машине почему-то не переставала твердить... «волк». Значит, те двое рассказали о них этому старикашке. Его смерть была мгновенной. Они подобрались к машине в тот момент, когда другие полицейские бросились догонять беглецов. Один из членов стаи открыл дверь. Человек вскинул дрожащие руки к лицу, пахнуло дурным запахом. И тогда они в бешенстве стали хватать обильно сочившиеся кровью куски мяса. Они были вне себя от того, что их план не удался, взбешены тем, что этот человек со своими пагубными знаниями осмелился встать на их пути. Они раскроили ему череп и, запустив туда когти, превратили в месиво мозг, чтобы навсегда уничтожить столь зловредные мысли.

В порыве ярости они заодно разнесли и весь интерьер машины, вспороли сиденья. После того, как они почувствовали солоноватый запах крови двух своих врагов, унижение от неудачи удесятерило их неистовство. Они громили все подряд и не ограничились бы мягкими и хрупкими предметами, если бы знали, как уничтожить все остальное. Люди заставили эти машины двигаться, запустив нечто подобное также и в небо. Один из них зарычал было на машину. Но они предпочли тут же выпрыгнуть, опасаясь, что та начнет двигаться, пока они находились еще внутри. У человека было два лица: он по очереди был то нагим и беспомощным, то одетым и могучим. Один и тот же субъект был беззащитен с пустыми руками и превращался в неуязвимого, сидя в машине и вооруженный ружьем.

Их главными козырями были: мгновенная реакция, великолепные слух, зрение и обоняние. А человек был силен металлом и оружием. Они завидовали его расплющенным, как листья, широким лапам, с помощью которых люди производили столько предметов. Несмотря на внешнюю грубоватость, на самом деле эти лапы были очень подвижными и гибкими. Именно они, иначе — руки, позволяли человеку создавать таинственные машины, двигавшиеся по земле и в воздухе, а также оружие, несущее смерть. Они дали ему возможность жить в городах. Ни одна стая не знала, как были возведены эти города, но там жила их дичь, было тепло зимой и сухо даже в самый проливной дождь. И пусть с неба низвергались водяные смерчи или валил густой снег — они спокойно отсиживались в них. Как создавались эти вещи и почему ими владел человек — этого никто из них не знал.

Тем не менее это их ничуть не волновало — ведь тем самым их дичь сбивалась в стадо, а охота на все становилась от этого только удачливей.

А порой и забавной. Например, в сезон опавших листьев на прогулке в лесу можно было встретить людей с ружьями, устраивавших облавы на оленей и ланей. Если не помешать этим людям, то недолго и до беды. Поэтому игра стоила свеч. Сначала привлекали их внимание якобы неосторожным шорохом. Затем приступали собственно к гону. Для этого как бы нечаянно давали себя увидеть, и не было еще ни одного, кто бы не начал улепетывать со всех ног. При этом они с ходу ныряют в реки, перепрыгивают с дерева на дерево. И все это время их выдает запах, так же надежно, как звук горна. Для такого рода охоты они установили особые правила: если человек сумел обрести какое-то временное преимущество над ними, то в погоню они пускались лишь после ста ударов сердца. Если человек добивался для себя какого-либо выигрыша вторично, то уже после двухсот ударов. Таким образом, чем сильнее была их жертва, тем больше трудностей они создавали. Но даже для самых лучших охота оканчивалась всегда одинаково: они напрасно пытались поднять стекла в своей машине, лихорадочно искали ключи, но непременно погибали. Их тут же пожирали, пока еще кровь продолжала стучаться в измученное сердце.

Конечно, их обычная жизнь состояла не только из подобных забав. Как правило, все происходило гораздо проще. Стоило лишь применить ту же рутинную тактику, что и для глупых, жадных собак. Ликвидация же этих трех псов, возможно, потребует какого-то времени, но стая все равно выберется и скроется. Они все осознавали, что человечество станет опасным только тогда, когда о них проведает весь город. Именно это было для них подлинной угрозой. Ибо тогда им придется уходить. Но этот момент еще не настал.

Собак спустили с поводков. Они рычали и взаимно взвинчивали друг друга с присущей их виду беспечностью. Их дыхание участилось, лапы все быстрее отталкивались от земли. Собаки как одержимые бросились по направлению к ним.

А они тем временем тщательно подготовили место атаки. Над одной из аллей, зажатой между густыми кустарниками, нависали ветви дерева. Подход был возможен только через эти заросли. Вторая самка расположилась у подножия небольшого холма. Она уселась на задние лапы в ожидании момента, когда представится возможность заманить собак в эту мышеловку. Они были глупыми животными, и следовало точно рассчитать вариант их поведения, отвечавший поставленным целям.

Громко лая, собаки появились в аллее, увидели самку, которая глухо ворчала, подпрыгивая на месте и привлекая их внимание, и бросились за ней в кустарник. Они уже почти нагнали ее, когда остальные члены стаи свалились на них сверху, с веток дерева. Несколько конвульсивных движений, заливистый лай сменился визгом агонии — и все стихло. Трупы спрятали в лесной поросли, и стая быстро скрылась.

Запах полицейских становился все слабее и слабее. Они выбежали на заснеженную улицу и направились к окружавшей парк стене. Где-то неподалеку отсюда они в последний раз кормились. Наступило уже послеполуденное время, и голод стал давать о себе знать. Однако решать эту проблему они будут где-нибудь подальше: два убийства в одном и том же месте могут привлечь внимание. Лучше максимально часто менять места охоты.

Внезапно все они, как один, остановились. Подняли морды вверх и глубоко втянули воздух в раздутые ноздри. По ту сторону улицы находилось большое здание, перед которым возвышалась статуя. И в воздухе витал, правда очень слабый, запах... двух их врагов.

Запах был настолько нестойким, что трудно было определить, в тепле ли они или в холоде, все еще в здании, вышли из него или же просто недавно проходили здесь.

Они пересекли запорошенную снегом улицу и проникли в окружавший строение сад. Запах стал острее. Но осторожно! Эти создания не были животными, и они знали, что за ними охотятся. Поэтому было предпочтительней оставаться начеку и продвигаться медленно. Они обежали здание — трое в одну и трое в другую сторону; изучая место, они легко взбирались на небольшие балюстрады. После этого они без всякого сигнала сошлись в кружок, затем снова разбежались в поисках дверей, которыми могли бы воспользоваться. Они попрятались где только могли: некоторые скользнули под изгородь, другие укрылись за группой деревьев, третьи использовали насыпь. Запахи их врагов стали отчетливее — мягкий исходил от женщины, более резкий — от мужчины. Был и третий, менее острый, более солоноватый; они уже засекли его раньше в присутствии своих противников.

У каждого человека есть свой неповторимый запах, и стая безошибочно выделила этих троих среди всех прочих, окружавших их. Они решили выждать.

Сэм Гарнер припарковался перед Музеем естественной истории, убеждая себя в том, что аккредитационная карточка журналиста на лобовом стекле машины помешает увезти ее за стоянку в запрещенном месте. Он задержался перед величественным зданием, чтобы полюбоваться памятником Теодору Рузвельту. Великий Белый Охотник со своим комплексом вины. Шикарный тип. Сэм бегом взбежал по лестнице. В музее сейчас находились два инспектора, с которыми он хотел бы встретиться. Он не знал точно, почему у него возникло такое желание. Обычно полицию он не жаловал, дай разыскал он этих копов с трудом. Короче, Уилсон и Нефф были сейчас здесь, и он очень хотел увидеть их реакцию на фразу, которую собирался им выложить.

Он уже продумал всю сцену заранее. Он скажет им: «Известно ли вам, что медэксперта Эванса растерзали сегодня утром в парке?» Они, конечно, ответят утвердительно. И тогда он невинно заявит: «Но это произошло в вашей машине!» Гарнера живо интересовала их реакция на это небольшое уточнение. Он чувствовал что-то неладное в этой истории, которая, видимо, наделает много шума. Он был убежден, что эти копы имели свое особое мнение по этому вопросу.

Перевел с английского Ю. Семенычев
Продолжение следует

Просмотров: 3316