Оборотни. Уайтлей Стрибер. Продолжение

01 марта 1993 года, 00:00

Оборотни. Уайтлей Стрибер. Продолжение

Нелегко было отыскать этих двух человек, которых они решили устранить. Они хорошо прочувствовали их запах, когда те вошли в здание, где стая устроила себе кормежку. Они заметили их машину, когда она отъезжала, и вновь их увидели несколькими днями позже, на сей раз очень далеко от Манхэттена, по направлению к океану. Они были вынуждены проявлять терпение. Они шли за самцом по улицам и в конце концов вышли на его берлогу. Они установили и женщину, уловив ее запах в доме, где много чего происходило. Они следили за ней до тех пор, пока не выявили ее квартиру с балконом. Это не было праведной охотой, но убить обоих было совершенно необходимо. Если известие об их существовании широко распространится, то от этого пострадает весь их биологический вид. Сначала начнут травить многочисленные стаи, разбросанные по городам, затем возьмутся за окраины и, наконец, покончат со всеми остальными. Пусть уж лучше человек ничего не знает о них. Если эти бесчисленные орды людей узнают, сколько стай кормится за их счет, их реакция будет беспощадной. Человек должен остаться в неведении.
Во всех случаях, когда кто-нибудь из людей проникал в их тайну, его было необходимо уничтожить. Так было всегда: то был первый закон проявления осторожности ради выживания. Уже давно они совершенно беспрепятственно рыскали по всему свету и процветали. Человечество так расплодилось, что количество их кланов увеличилось. Их было по нескольку в каждом городе. Когда кто-нибудь случайно на них натыкался, их принимали за стаю одичавших собак. Охотились они обычно ночью. Днем спали в столь тщательно скрытых от постороннего глаза местах — в подвалах, в покинутых зданиях, — что обнаружить их было невозможно. Проблем с собаками тоже не было. Те воспринимали их запах как элемент близкой им городской жизни, и их не трогали.

Но этих двух людей требовалось устранить обязательно: иначе они всем расскажут, что в самом чреве городов притаилась смерть.
Они преследовали их вплоть до серого высотного здания в нижней части Манхэттена. Когда те вышли из него и расстались, стая разбилась на две группы.

Обнаружить берлогу мужчины труда не составило. Она находилась на первом этаже в помещении с не очень крепкими внешними дверями и с подвалом, куда можно было легко проникнуть. Но комната, где он проживал, была закрыта на ключ и забаррикадирована изнутри. Окна были забраны решетками. То была настоящая крепость, исходившая страхом. Даже дымоход был давно перекрыт. Какую жалость вызывал человек, живущий в состоянии постоянного ужаса, проводивший ночи напролет, сидя в кресле и притушив свет! Подобное существо само притягивало к себе смерть, и стая сгорала от желания убить его не только потому, что он был опасен, но и потому, что уже вполне созрел как добыча.

Они нашли способ застать его врасплох.
Женщина, однако, жила в высотном здании на самом верху. Как правило, они не были сильны в лазании по стенам, но некоторые из них довольно ловко справлялись с этим. Один из таких верхолазов начал восхождение — с этажа на этаж, с балкона на балкон,— помогая себе передними лапами. Остальные, спрятавшись в полутемном проходе, дожидались его возвращения. Им не терпелось излить в звучном вопле свою радость по поводу проявления такого героизма и преданности своему виду. Но они молчали. Впрочем, столь громко выражать свои чувства не было никакого резона: тот, кто одолевал сейчас фасад, вдыхал ароматное благоухание уважения и ликования, исходившее на расстоянии от тех, кто остался далеко внизу.

Влекомый запахом женщины, он поднимался все выше и выше. Им двигало страстное желание добраться до нее, почувствовать, как ее кровь вливается в его глотку, отведать ее тела, жить ее смертью и убедиться наконец в том, что его близкие теперь вне опасности. Стая гордилась его ловкостью, и он был счастлив доказать свое мастерство.
Добравшись до ее балкона, он стал двигаться максимально осторожно. Но у него не получилось. Одним из когтей он царапнул по стеклянной двери, когда пытался открыть ее замок. Для него этот звук был словно набат колокола. Но уловила ли она его?

Его органы чувств подсказали ему, что женщина уже не спала, а испытывала жуткий испуг. Проклятая самка, значит, она услышала! Он медленно отошел от двери. Она знала, что он здесь, снаружи. Ее дыхание участилось. Она была объята таким ужасом, что ему захотелось убить ее, лишь бы помочь ей от него избавиться, хотя, по их критериям, она не была еще настолько слабой, чтобы умереть. Но слишком велик был риск. Если они отдернут шторы, то немедленно обнаружат его. А те, кто остается в живых, не должны видеть никого из них. Чтобы не допустить этого, он уже собирался броситься вниз с балкона. Но готов ли он был сделать это на самом деле? Его сердце бешено заколотилось. Она слегка вскрикнула, заметив его тень. Его инстинкты бунтовали, требуя взреветь, прыгнуть, убить. Но он издал лишь слабое ворчание.
И она опять его засекла.

Теперь уже было поздно! Люди поднялись. Он посмотрел на подвешенную к потолку лампу. Если они зажгут свет, то увидят его! В отчаянии он подтянулся на верхний этаж — вовремя же успел он это сделать! Тут же заскрипела выводившая на балкон раздвижная дверь, раздался шум шагов. Ее спутник-самец выглянул наружу, пахнув теплым, густым запахом своего тела. К счастью, благословенная слепота, присущая их виду, не позволила ему ничего толком увидеть. Эти бедные создания для восприятия пользовались только глазами: их нос, уши, кожа практически ничего не улавливали. Да, они действительно были самой легкой из всех добыч.

Когда мужчина вернулся в комнату и все опять погрузилось в темноту, он спустился в проход. Он встретился со своими сородичами с грустью в сердце: ведь он не выполнил задания, и она осталась жива.
Но они знали, каким образом и ее можно было застигнуть врасплох.
Они были готовы к этому.

Глава пятая

Карл Фергюсон вернулся к себе. В пустых рабочих залах подвалов музея лишь на его столе светилась лампа. Через приоткрытую дверь виднелись расплывчатые контуры теней, отбрасываемых незавершенными выставочными экспонатами. Фергюсон держал на свету изготовленную им модель лапы.
Вот она. В сотый раз он повернул ее в руках, любуясь ее гибкостью и эффектностью. Затем положил на стол, снова взял и провел когтями по щеке. Какое великолепное оружие! Длинные пальцы, снабженные дополнительной фалангой. Чувствительная, широкая стопа. Когти острые как иглы. Почти... человеческая рука, если не считать когтей, лапа имела ту же функциональную красоту, что и... смертоносная рука.
Внезапно он нахмурился. Что это? Ему вроде бы послышался легкий звук. Он рывком вскочил и пошел к выходу... Там стояла коробка, в которой трепыхались на сквозняке перья.

— Я начинаю сходить с ума,— громко сказал он.
В пустой соседней комнате ему слабо отозвалось эхо.

Ученый взглянул на часы — девятнадцать ровно. Зимнее солнце уже зашло. Он устал, даже выбился из сил от этого дурацкого совещания в полиции и проделанной им в бешеном темпе работы по каталогизированию объектов. Новая выставка будет иметь громадный успех, она упрочит его положение в музее. Это была отличная идея насчет ее тематики — птицы Северной Америки...
Но как же классифицировать это... среди животных Северной Америки? Что ж все-таки это может быть, черт возьми?!
Инспекторы рассказали какую-то невероятную историю об оборотнях... и нашлись же по-настоящему суеверные люди. Ясно было только одно: они коснулись чего-то неведомого. Полиция в конечном счете поймает одного из этих существ, и тогда он его внимательно изучит. Судя по этой лапе, они должны быть крупными созданиями, побольше, чем волки. Возможно, килограммов на семьдесят. Даже в одиночку они могли быть очень опасными, но в стае... Это, несомненно, мутация волка. Они очень четко адаптированы к одному и тому же типу охоты. Их нельзя относить к лесным волкам в основном из-за размеров. В любом случае воспроизведенная им лапа говорила о том, что когда-то очень давно от эволюционного древа рода волков отделилась боковая ветвь, которая достигла очень высокого уровня развития.
Но почему тогда до сих пор не обнаружено их костных останков, образцов?

Тот факт, что в центральном роду волков выделился самостоятельный вид хищников, о которых наука ничего не знала, был настолько странным, что от этого в жилах стыла кровь.
И опять он вздрогнул. Ученый ясно слышал чье-то царапанье. На сей раз он отнесся к этому со всей серьезностью.
— Льюис,— позвал он, надеясь, что это совершает обход ночной сторож, проверяя освещение.— Это я, Карл Фергюсон.
Терпеливое, настойчивое царапанье не стихало... Кто-то упорно трудился над одним из подвальных окон, пытаясь его открыть.
Он посмотрел на муляж. А вдруг это они?

Он погасил лампу и закрыл глаза, чтобы побыстрее привыкнуть к темноте. Он стоял за своим столом, обливаясь потом и покачиваясь.
Царапанье прекратилось. Раздался легкий скрип. Поток ледяного воздуха снова всколыхнул перья в коробке. Затем послышался звук, напоминавший скольжение, и раздался глухой, как при падении, стук, за ним еще один.
Воцарилась тишина. Карл Фергюсон неподвижно выжидал с пересохшим от волнения горлом, сжимая в руках гипсовую модель.

— Кто там?
Внезапно электрический фонарик высветил лицо ученого.
— Здравствуйте, доктор,— громко произнес кто-то. — Сожалеем, что напугали вас.
— Однако, черт побери...
— Минуточку, минуточку, не кипятитесь. Мы сыщики и ведем расследование.

— Но, провались вы пропадом, что все это значит — вламываться сюда таким образом. Вы... вы меня напугали. Я думал...
— Что это они? — Уилсон нажал на ряд выключателей, и подвал залило жестким светом неоновых ламп.— Не мне осуждать вас за испытанный страх, доктор. Да здесь чудный уголок для привидений. Бекки Нефф закрыла окно.
— Мы на самом деле искали вас, доктор. И мы были уверены, что найдем вас здесь. Поэтому и пришли.
— Но какого дьявола вы не прошли тогда через центральный вход? У меня до сих пор сердце скачет! Я еще никогда в жизни не боялся так, как сегодня.
— В таком случае вы можете легко представить, что испытываем мы, доктор. Мы в подобном напряжении находимся все время. Во всяком случае я. В отношении Уилсона не знаю.

Уилсон, не говоря ни слова, наблюдал за ними исподлобья.
— Но вы могли бы пройти нормальным путем. Я ведь не требую ничего невозможного, правда?
Он был разобижен и разгневан. Они не имели никакого права проникать таким образом в музей. Сразу видно, что полицейские! Им плевать на закон. Никто не позволил им нагонять на людей столько страха.
— Я считаю, что вы должны покинуть помещение.
— Нет, доктор. Нам необходимо потолковать.

Она сказала это тихо и мягко, но решительные манеры обоих заставили его нехотя отступить. Уилсон глубоко, в несколько приемов вздохнул, и Фергюсон внезапно осознал, насколько полицейский был напуган; напуган и обессилен.— Тогда пройдемте в мой кабинет. Но я по-прежнему не понимаю, чего вы от меня добиваетесь.
Они притащили в небольшую комнату стулья. Фергюсон заметил, что его посетители разместились таким образом, чтобы со своих мест иметь возможность обозревать большую часть рабочего зала.
— Эти окна так просто открыть,— процедил сквозь зубы Уилсон.— Пара пустяков.
— Но есть же сторожа.
— Да, и мы в этом убедились.
— Так что вам угодно?..

Уилсон не ответил. Инициативу в свои руки взяла Бекки.
— Мы не пришли бы сюда, если бы не безысходность нашего положения,— спокойно обратилась она к Фергюсону.— Мы знаем, что вам больше нечего сказать о фактической стороне дела. Нужно другое. Мы хотели бы знать ваши теоретические соображения на этот счет, доктор.
— Все что угодно, но чтобы это помогло нам сохранить жизнь,— добавил Уилсон.— А в нынешней ситуации, поверьте, это не так легко сделать.
— Почему?

Бекки, игнорируя его вопрос, продолжила:
— Попытайтесь представить себе, доктор, чего добиваются эти создания, если они такие, какими мы их описали.
— Инспектор Нефф, я не могу сделать этого. Это даже не гипотеза. Это чисто абстрактное размышление.
— Пожалуйста, доктор.

— А если я ошибаюсь? И если введу вас в еще большее заблуждение? Неужели вы не видите, какой риск это влечет за собой? Я не могу громоздить теории на основании беспочвенной идеи. Я же ученый!
Бекки в отчаянии — и отнюдь не притворном — смотрела на него. Уилсон, не упуская ни слова из разговора, настороженно вглядывался в длинный ряд темных окон в дальнем конце зала. В мертвящей ночной тиши и выключенные из привычной обстановки, они, все трое, сидели сейчас лицом друг к другу; он был вынужден отбросить свои личные проблемы и признать очевидное: оба копа нуждались в помощи, но оказать им ее он был не в состоянии.
Разве что... ведь зачастую ученые даже не представляют степень невежества других людей.
— Все, что вы нам скажете, может оказаться для нас полезным, доктор,— продолжала настаивать Бекки, стараясь говорить максимально спокойно и любезно.— Почему вы отказываетесь говорить о том, что так хорошо знаете?
— О чем, например?

— Ну хотя бы о чувстве обоняния. Насколько сильно оно развито и что мы можем сделать, чтобы сбить их со следа?
— Ну диапазон здесь достаточно широк. У ищейки чутье может быть развито в семь-восемь раз сильнее, чем у терьера...
— Расскажите об ищейках,— попросил Уилсон.— Причем, о самых классных.

— Нос ищейки — это совершенно необыкновенный орган. У нее обонятельные нервы сконцентрированы не только собственно в нем — хотя нос и остается наиболее чувствительным органом— но и рассыпаны по всей морде. На обонятельной слизистой оболочке ищейки может находиться до ста миллионов воспринимающих точек. У терьера — двадцать пять миллионов. — Он посмотрел на Бекки, спрашивая ее взглядом, могут ли подобные сведения им в чем-то помочь.
— Если мы будем точно знать, на что они способны, мы сумеем найти способ противостоять им и тем самым отвести угрозу,— сказала Бекки.
Она хотела, чтобы Фергюсон объяснил им, как функционирует это чертово обоняние. Лишь разобравшись, они смогут найти средство нейтрализовать его.
— Вы хотели бы выяснить, каким образом можно сбить со следа этих... животных?

Бекки кивнула.
— Дай-ка мне сигаретку,— буркнул Уилсон.— У меня такое впечатление, что сказанное доктором нас не обрадует.
— Боюсь, что так. Уже многие пытались это сделать и напридумывали множество способов и штучек, чтобы отделаться от собак, которые гнались за ними по пятам. Но никаких эффективных средств, кроме, пожалуй, дождя и сильного ветра, так и не выявлено.
— И снега. Сейчас как раз вьюжит.

— Как сказать. Известен случай — это произошло в Швейцарии,— когда однажды ищейка вела след сорокасемидневной давности, причем под толстым слоем снега. Была настоящая пурга. Так что это ей не мешает.
— Доктор,— вмешалась Бекки,— может быть, стоит рассмотреть этот вопрос под другим углом. Почему ничто неможет остановить ищейку, идущую по снегу?
— Кроме дождя и ветра? Отвечаю: по двум причинам — из-за великолепно развитого нюха и из-за стойкости самих запахов.
— Но каков уровень этой чувствительности?

— Попробую продемонстрировать это вам на примере количественного порядка: ее нос примерно в миллион раз восприимчивее к запахам, чем у человека.
— Мне это ни о чем не говорит.
— Это меня не удивляет, лейтенант Уилсон. Это достаточно трудно себе представить. Ладно, попробую с другого конца.

Он на минутку вышел и вернулся, держа щепотку какого-то немного маслянистого порошка.
— Перед вами примерно один миллиграмм пигмента краски коричневого цвета. А теперь попробуйте себе представить сто миллионов кубических метров воздуха — грубо говоря, это равновелико атмосферному слою над Манхэттеном. Так вот, хорошая ищейка может учуять этот пигмент в таком объеме.

Бекки испытала настоящий шок. До этого она никогда не задумывалась о высокой степени обонятельной чувствительности у животных. И сейчас ей не без труда удалось взять себя в руки. Она вгляделась в окна, в которых отражался рабочий зал. Уилсон зажег сигарету, затянулся и с долгим придыханием выпустил струю дыма.

— Скажите, а если нейтрализовать запах, полив следы аммиаком?
— Это ничего не меняет. Собаке это не по вкусу, но она будет по-прежнему различать основной запах. Чего только не выдумывали, чтобы заглушить след, но ничего стоящего так и не изобрели. Можно использовать реки: если вам удастся проплыть с километр под водой, не высовывая голову, и если ветер дует по течению, может быть, вы и сумеете прервать свой след. Я повторяю: «может быть», потому что, если по ходу, где-то на полпути, вы выпустите из легких хоть немного воздуха и он поднимется на поверхность, а ветер не будет достаточно сильным, то собака вас все равно отыщет.

— По дыханию?
— Мы точно не знаем, как действует механизм обоняния собак. Но мы считаем, что они «ведут» след по летучим выделениям жировых веществ тела и по дыханию. Они могут опираться и на запах одежды.

— А можно ли каким-нибудь образом устранить свой собственный запах?
— Конечно, примите ванну. На короткое время можете быть спокойны, пока не оденетесь.

— И как долго? — спросил Уилсон, хмуря брови.
— Что-то около трех-четырех минут. Пока жировые вещества не восстановятся на коже.

— Чудесно! Вот это нам в помощь! Его ирония не понравилась Бекки.
— И все же должно существовать что-то такое, о чем вы не задумывались и что могло бы нам помочь. Если мы не в состоянии освободиться от наших собственных запахов, нет ли возможности подавить чутье у самих собак?

— Хороший вопрос. Вы можете вызвать осмоанестезию веществами типа кокаина, хотя я еще ни разу не слышал о собаках, которые добровольно его вдыхают. Вы можете применить также фенамин, который приведет к частичному параличу чувства обоняния. Им легче пользоваться, поскольку вы можете подмешать препарат в пищу. Его не надо вдыхать, достаточно проглотить.

— А ну, песик, иди ко мне, мой хороший, скушай кусочек!
— Ты можешь помолчать, Джордж! Если ты чуть пореже будешь открывать рот, мы, может, и узнаем что-нибудь дельное!
— О, невинная девочка превращается в дракона! П'остите меня г'ешного!
Сцепив руки на животе и насмешливо щурясь, он отвесил ей низкий поклон. Но вдруг оцепенел и быстро сунул руку за револьвером.
— Что такое?
Бекки уже была на ногах с револьвером в руке.
— Черт побери, уберите ваши игрушки...
— Заткнись, сынок! Бекки, я ясно что-то видел за этим окном.— В его голосе уже не было и следа насмешливости, говорил он тихо и серьезно.— Похоже на что-то в серой шкуре, прильнувшее к стеклу. Оно щелкнуло по нему и тут же исчезло.
— Но мы бы тогда услышали стук!
— Возможно. Стекло толстое?
— Понятия не имею. Для меня это просто окно. Бекки вспомнила, каким образом они сюда попали.
— Они почти в сантиметр толщиной,— уточнила она. Неожиданно Уилсон спрятал оружие.
— Смотри, опять появилось. Это всего лишь ветка, которую раскачивает ветер. Извините меня за ложную тревогу.
— Инспектор, успокойся,— сказала Бекки.— Такого рода выходки недопустимы.
— Еще раз извините, я рад, что ошибся.

Они бесспорно здесь засиделись. Это становилось опасным. Надо было снова садиться в машину, чаще перемещаться. Это, во всяком случае, затрудняло их отслеживание. Хотя теперь, подумав об этом, Бекки собственно и не знала, были ли частые поездки на автомашине эффективным способом борьбы. Она спросила об этом.

— Весь вопрос в шинах. Каждая из них имеет свой неповторимый запах. Ищейкам удается выслеживать велосипеды, машины и даже повозки с железными обручами на колесах. Фактически в ряде случаев им даже легче идти по такому следу, чем за пешеходом. Остается больше запахов.

— Но в городе среди тысяч автомобилей это кажется просто немыслимым.
Фергюсон покачал головой.
— Это трудно, но не невозможно. И если верно, что вас довели до Бронкса, это значит, что охотники за вами вполне на это способны.

— Хорошо. Подведем итоги. От собственного запаха избавиться мы не в состоянии. Нейтрализовать их дьявольское чутье невозможно, так как для этого мы должны к ним подойти, а об этом и говорить не стоит. Так есть ли хоть одна добрая новость?
— Он всегда такой желчный, мисс Нефф?
— Миссис, пожалуйста. А мой ответ будет «да».

По тому, как Фергюсон скрестил ноги и стал гладить ладонью по щеке, она поняла, что он был одновременно сбит с толку и напуган. Определенно этот физиолог чего-то побаивался! В то же время у него такие энергичные черты лица. Пожалуй, только глаза выдавали суть его личности. В нем чувствовалось также что-то такое... вроде незаметная поначалу компетентность, это было одной из положительных сторон его характера. Он, видимо, очень образован и умен.

— Интересно, к чему же приводит столь развитое обоняние? — спросил Уилсон.
Фергюсон повеселел.
— Я много занимался этим, лейтенант. Думаю, что смогу в общих чертах объяснить вам. Меня всегда глубоко привлекала проблема сообразительности у рода волков. Здесь, в музее, мы проводим исследование на этот счет.
— И на кошках тоже?
Бекки поморщилась. Вокруг Музея естественной истории в свое время разгорелись яростные споры относительно опытов, которые проводились над живыми кошками, и Уилсон, конечно, не мог сдержаться, чтобы не напомнить об этом.

— Это совсем другое дело,— живо отреагировал Фергюсон. — И относится к другой службе. Меня лично эта история не касается. Собак я изучал до 1974 года, пока не перестали субсидировать эту тему. Но за это время нам удалось добиться впечатляющих результатов. Я работал в тесном контакте с Томом Рилкером.— Он вздернул вверх брови.— Мы пытались усилить их чувствительность к некоторым запахам. Речь шла о наркотиках и оружии. Это было крупное дело, так как в случае успеха собак не понадобилось бы больше дрессировать.
— Добились чего-нибудь?
— А вот на это я вам ответить не имею права,— Он улыбнулся.— Государственная тайна, и привет от дяди Сэма. Весьма досадно. Я не могу даже статьи опубликовать.

— Вы говорили о смышлености собак.
— Верно. Так вот я думаю, что собаки знают о мире людей больше, чем мы об их. Просто потому, что они получают другого рода информацию от своих органов чувств. У них доминируют обоняние и слух. Зрение идет далеко позади. Например, если вы наденете одежду друга, то собака не узнает вас до тех пор, пока вы не заговорите. Потом она сконфузится, что так ошиблась. То же самое произойдет, если вы молча выйдете из ванной: собака не знает, кто — и даже, возможно, что — вы такое. Она видит в этот момент лишь какую-то перемещающуюся массу, которая пахнет только водой. Она даже может броситься на вас и успокоится только тогда, когда услышит голос хозяина. Собаки не выносят неизвестности. Они любят привычное. Их переполняет информация, поступающая по каналам осязания и слуха. Случается, они буквально тонут в ней. Если ищейку выпустить на волю, не указав ей предварительно нужный след, она очень быстро выбьется из сил. И это будет истощение психического характера. Как правило, чем собака умнее, тем больше сведений она извлекает из совокупности воспринимаемых ею запахов. Волку, например, они расскажут куда больше, чем собаке.

— Волку?
— Естественно, те ведь намного смышленее и чувствительнее собак. У хорошей ищейки обоняние развито в сто миллионов раз сильнее, чем у человека. А у волка — в двести миллионов. Соответственно они лучше используют элементы получаемой информации. И даже, несмотря на это, их мозг наверняка не в состоянии воспринять все многообразие поступающих сигналов.

Уилсон отделился от косяка двери и взял муляж лапы в руки.
— А это ближе к собаке или к волку?

— Я бы сказал, к волку. Точнее: это похоже на лапу гигантского волка, если не считать дополнительного сустава. Замечательный вариант эволюции. Эти существа намного превосходят собак, если мои предположения в отношении этого вида правильны. Именно поэтому я прошу вас добыть мне голову одного из них. Пока я не увижу какую-нибудь другую часть их тела, я ничего больше сказать о них не в состоянии. Это слишком новое, слишком из ряда вон выходящее явление. До сегодняшнего дня наука ничего о них не знает.

— Что-нибудь сверх того, что уже есть, мы достать вам не сможем,— повторила Бекки, наверное, в сотый раз.— Вы знаете, как они нас изводят. Нам бы очень крупно повезло, если бы удалось хотя бы их сфотографировать.

— Если мы сделаем это, то не выживем. Эти твари слишком порочны,— вмешался Уилсон.
Он сделал Бекки знак глазами. Пора уходить. С наступлением ночи Уилсон держался начеку.
— Надо идти,— сказала Бекки Фергюсону,— мы думали, что самое лучшее для нас как можно больше передвигаться.
— Не исключено, что вы и правы.
— Еще раз извините за необычный способ проникновения сюда,— добавил Уилсон,— но другого варианта организовать с вами встречу у нас не было. Музей был закрыт.

Фергюсон улыбнулся.
— А если бы меня не было на месте?
— Исключено. Это уже стало для вас наваждением. Эта история взяла вас за душу, как и нас. Я знал, что вы здесь.

Фергюсон проводил их темными коридорами до боковой двери. Один-единственный сторож клевал носом при тусклом свете лампы.
— Я тоже ухожу,— сказал им ученый,— у меня с ленча не было ни крошки во рту, и я не очень-то вижу, что я могу вы сидеть еще, продолжая созерцать эту лапу.

Они вышли в дышавший спокойствием музейный парк; снег похрустывал под ногами. Бекки нашла взглядом их машину, припаркованную на 77-й улице; ее накрыло толстой белой шапкой. Им предстояло пройти порядка двадцати метров по заброшенной аллее, чтобы оказаться в надежном укрытии внутри машины. Все казалось тихим и мирным в тени деревьев, окружавших здание, и на свежем снегу не было видно ни единого следа. Дул легкий ветерок, и поскрипывание голых веток смешивалось с пришептыванием падающих снежинок. Огни города, отражаясь от низко нависших облаков, заливали пейзаж зеленым светом, перебивая сияние луны. Но даже в таких условиях путь до машины показался им очень долгим. Бекки заметила, что и Уилсон был в таком же, как и она, состоянии духа: засунув руку под пиджак, он сжимал рукоятку револьвера.

Дойдя вместе с ними до тротуара, Фергюсон заявил, что теперь он доберется домой сам на автобусе 10-го маршрута до западной части Сентрал Парка.
Они проследили, как он отъехал.

— Я беспокоюсь, правильно ли мы поступили,— сказала Бекки, включая зажигание.
— В чем ты сомневаешься?

— Стоило ли его отпускать одного. Мы совершенно не знаем, в какой степени он тоже подвергается опасности. Если они наблюдали за нами, то видели нас вместе. Какой вывод они могут сделать? Возможно, такой, что следовало бы убрать и его. Я думаю, что он далеко не в такой безопасности, как думает.

— Поехали. И включи это радио, будь оно проклято. Послушаем, как там с движением сегодня.
— Сегодня на улицах будет болтаться не так уж много наркоманов. Слишком холодно. Ночь пройдет спокойно.

Они услышали сигнал № 13 от новоиспеченного копа с угла улиц № 172 и Амстердамской, который был тут же аннулирован. Нельзя было так отменять вызов начинающего коллеги. Все равно парни сейчас рванут к нему на помощь, а потом намнут ему бока.

— Как считаешь, что с ним случилось? — спросил Уилсон.
Судя по всему, ответа он и не ждал, и Бекки промолчала.
Кого в самом деле мог заинтересовать молодой коп, который по ошибке выдал сигнал № 13? Бекки повернула на восток, пересекая по 79-й улице Сентрал Парк. Ей захотелось в китайский ресторан, что недалеко от ее дома. Не то что она была очень голодна, но поесть было надо. А что потом... как проведут они ночь? А последующие дни?
— Что же они все-таки могут сделать с нами?
— «Сделать», Бекки? Ни малейшего представления. Они будут продолжать морочить нам голову. Эй! Куда это ты едешь? Ты ведь здесь живешь?
— Уилсон, не заблуждайся. К себе домой я тебя не повезу. Мы просто перекусим. Вспомни, что это необходимо.
— О, проклятье, Бекки, но ведь это же сечуаньский ресторан. Я не могу здесь ужинать.
Она поставила «понтиак» во втором ряду и вытащила ключи из зажигания.
— Ты вполне сможешь это сделать. Стоит всего лишь попросить их не добавлять в пищу этот остро-пикантный соус.
— Нет, в подобном заведении я вообще не способен ничего съесть,— угрюмо заявил он.
Она вышла из машины, и он скрепя сердце все же последовал за ней. Ресторан был освещен приглушенным светом ламп. Они отряхнулись при входе от снега.
— Ну и сыплет сегодня,— приветствовала их девушка в гардеробе.
— Да уж, хватает,— ответил Уилсон.— Бекки, мы разоримся в этой забегаловке. Опять же девицы кругом. Я никогда не обедал в ресторанах, где они промышляют.
Он лавировал вслед за ней между столиками, продолжая ныть, но, взглянув на меню, онемел. Она ясно представила себе, как в этот момент в его голове крутятся колесики счетной машинки.
— Поскольку я здесь не раз бывала, то заказ для нас обоих сделаю я,— решительно заявила Бекки, отбирая у него меню.— Это тебе обойдется максимум в пять зелененьких.
— Пять!
— Может, и в шесть. Надеюсь, ты не очень проголодался, потому что за такие деньги больше одного блюда не получишь.
— Ну ты даешь!

Подошел официант. Она выбрала Уилсону креветки в чесночном соусе, а себе цыпленка танг. По крайней мере, если это будет последний в ее жизни ужин, то она хоть по-пиршествует. Но Бекки вынудила себя переключить мысли на другое, не следовало искушать дьявола. Она заказала и выпивку. Уилсон предпочел пиво.

— Надо же, за пиво целую бумажку дерут, эти китайцы не теряются,— пробрюзжал он.
— А ну, расслабься. Увидишь, тебе здесь понравится. Давай лучше подведем итоги,— сказала Бекки.
— Относительно сказанного Фергюсоном?
— Да, и тех идей, на которые эти сведения могли тебя натолкнуть.

— Нам следовало бы спрятаться в бак для хранения мяса в холодильнике Эванса.
— У меня идея получше... Мы могли бы кое-что предпринять... пока мы живы. Не вызывает сомнений, что наши приятели в конце концов нас прикончат, это всего лишь вопрос времени. Рано или поздно, но мы разделим участь Ди Фалько и Хоулигена. И только тогда департамент по-настоящему ВСТРЯХНЕТСЯ. Но нам-то это будет уже до лампочки.

— У нас нет доказательств. Именно это стопорит все. Мы разводим теории, собираем слухи, делаем предположения.
И у нас уморительный муляжик из парижского гипса, приготовленный неким чудаковатым доктором.
— Кстати, а почему бы еще не сфотографировать их? Я понимаю, что это, конечно, не труп, а всего лишь картинка, но это нас, несомненно, далеко продвинет.
— Интересно, как это ты сделаешь фото того, чего никак не можешь увидеть? Если будет хватать света для съемки, то для этих бестий будет слишком светло. Они никогда не приближались к нам днем. Конечно, можно было бы воспользоваться аппаратурой с инфракрасным диапазоном. Спецслужбы охотно нам помогут, но это чертовски громоздкая штука, с которой нелегко работать.

— У меня мелькнула мысль получше. В бригаде по наркотикам как-то испытывали аппарат, который дает изображение с компьютерным усилением. Его применяли во Вьетнаме. Ты можешь сделать фото суперкласса даже в полнейшей темноте. У Дика в подразделении есть один экспериментальный образец.

— А не понадобится ли грузовик для его перевозки?
— Вовсе нет. Аппарат напоминает большой бинокль.
Само устройство скрыто внутри. Ты просто смотришь в окуляры и можешь фотографировать все, что видишь.

— М-да. Но вот в чем закавыка: для этого надо подобраться к ним достаточно близко.
— Не обязательно. У него 500-миллиметровый телеобъектив.

— Дьявол, это как раз то, что нам нужно. С такой техникой можно находиться от них по крайней мере метров на четыреста.
— Вот именно. Устроив, например, засаду на крыше моего дома, мы могли бы наблюдать за проходом.
— Кажется, это вполне реально. Можно будет отснять фото и смыться раньше, чем они начнут карабкаться по балконам.
— Еще одна небольшая проблема: надо убедить Дика помочь нам. Прибор придется доставать ему, поскольку тот считается сверхсекретным.

Уилсон нахмурился. В этом случае придется нарушить правила, установленные в департаменте, а это ему не нравилось. У него было слишком много врагов, чтобы допускать такие проколы.
— Боже, если бы у них хватило времени, они скоро объявили бы суперсекретными даже шариковые ручки. Не хочется попадать в подобную передрягу: мы еще с этой не закончили.
— Но Дик кое-чем тебе обязан, Джордж.
— Чем же?
— Ты прекрасно знаешь, о чем идет речь.

Она говорила об этом небрежно, хотя чувствовала, как ее захлестнул гнев. Чтобы получить должность инспектора, надо было войти в состав команды из четырех человек. А для этого требовалось, чтобы кто-то из ее членов взял тебя в качестве напарника. Уилсон по просьбе Дика сделал это для Бекки, что позволило ей избежать назначения в какую-нибудь вспомогательную административную службу, где обычно оседали многие другие женщины-полицейские.

— Конечно, тот случай можно расценивать как услугу, но на самом деле это не так.
— Черт побери! Ты деградируешь, Уилсон. Ты хоть понял, что сделал мйе комплимент?

Он рассмеялся. На какое-то мгновенье из морщинок его лица составилась почти веселая маска, но затем оно вновь обрело обычный угрюмый вид.
— Ты заработала сразу несколько очков, Бекки, — согласился он.— Думаю, ты права. Ясно, что, взяв тебя в команду, я сделал Дику подарок. Может, он и действительно достанет мне этот аппарат.

Бекки извинилась и пошла звонить. Она хотела убедиться, что муж дома.
— Послушай, мы спросим Дика об этом аппарате напрямую, согласна? Лучше сразу все выложить, а не бродить вокруг да около.
— Ты хочешь сказать без всяких там дипломатических тонкостей?

— Да, я не очень силен в них.
— Хорошо, приступим к делу сразу же. Об этих особых оптических приборах, которые имелись на вооружении спецслужб, слышали все. Вполне логично, что кому-то из бригады по борьбе с наркотиками он может понадобиться, ведь верно? Бесполезно признаваться ему, что мы знаем о совсекретном характере этой штуковины. Этот аргумент ему, может, и в голову не придет. Он достанет его нам особенно и не раздумывая. Во всяком случае, я на это надеюсь.

— Так в чем дело? — спросил Дик.
— Нам нужна твоя помощь,— бросился Уилсон с места в карьер.— Мне надо сделать кое-какие фото, и для этого требуется аппарат для ночных съемок.
— Что за аппарат?
— Тот, что ты можешь одолжить у спецслужб с 500-миллиметровым телевиком и устройством для усиления изображения. Тебе он известен.
— А почему бы тебе самой его не взять? — Он вопросительно посмотрел на Бекки.
— У нас нет права, милый. Аппарат нам нужен, чтобы доказать факт существования этих тварей.
— Ах ты Боже мой! Опять этот бред собачий! Вы что, так и не можете остановиться? Оба малость тронулись, что ли?
Я не могу достать этот проклятый аппарат!
— Мы нуждаемся в твоей помощи, Нефф.— Уилсон склонился вперед, и его глаза засверкали из-под толстой складки бровей.— Я же тебе помог в свое время.

— О, Господи! —он улыбнулся и отвернулся.—Значит, долг платежом красен. Велика была услуга. Позволь мне сказать тебе, Уилсон, что мне глубоко начхать на нее. Это не считается.
— Этот аппарат может выручить нас, дорогой. Помоги.
Всего на ночь, максимум на две,— сказала Бекки.
— Вам понадобится не только этот паршивый аппарат.
Вы будете нуждаться и во мне тоже, чтобы пользоваться им. Это довольно-таки сложная штука. Вы никогда не сумеете применить ее сами.

— Но ты можешь нас научить.
Он покачал головой.
— Для этого понадобятся недели. Стоит ошибиться на волосок — и никакого фото не получится.
— Дик, умоляю тебя. Всего на одну ночь. Это все, что нам от тебя нужно,— настаивала она, глядя ему прямо в глаза.

Он посмотрел на нее, нахмурив брови, словно спрашивал у жены: «Неужели это так серьезно?» Она кивнула головой с важным видом.
— Ладно, на одну ночь согласен. Может, заодно и повеселимся.
Итак, он согласился. Она и рада была бы испытывать в этот момент что-то большее, чем простую признательность. Но Бекки была настолько раздражена и так устала, что согласилась бы на что угодно, лишь бы не оставаться с ним наедине в этот вечер.

Она проводила Уилсона до двери.
— До встречи завтра в штаб-квартире. В восемь? — спросила она, пока тот надевал пальто.
— Хорошо, в восемь.

— Ты куда сейчас, Джордж?
— В любом случае не к себе. А с твоей стороны это безумие оставаться здесь, учитывая все, что происходит.

— Но мне некуда деться.
— Это твое дело.

Он вышел в коридор и исчез. На какой-то миг она усомнилась, увидит ли она его еще раз живым, но потом овладела собой. Так нельзя! Она развернулась, глубоко вздохнула и пошла навстречу предстоящей ночи с мужем.

Просмотров: 4499