Бедуины живут в горах

01 января 1992 года, 00:00

Бедуины живут в горах

Стоило ли ехать за тридевять земель, чтобы лежать сейчас на пыльной дороге, не в силах даже повернуть голову? Вопрос этот могу обсуждать лишь с луной, которая, в упор глядя на меня, лениво перекатывается по седловине, вырезанной в черном силуэте гор. На дороге никого. Только в нескольких шагах (хотя почему в шагах, если не можешь сделать ни шагу), значит, метрах в трех от меня на фоне ясного неба виден четкий прямоугольник «тойоты», тоже не способной двигателя. Слева, из-под пальм доносятся голоса. Говорят приглушенно, как принято возле спящего или когда хотят скрыть суть разговора. Говорить можно и громче, никто не спит, а язык этот я все равно не знаю. Судя по тому, что в потоке гортанных звуков мелькает мое имя, которое произносится, правда, не привычно — «Владимир», Профессор и Хамис обсуждают, как быть со мной после того, что случилось. А мне не остается ничего другого, как листать дневник, пытаясь в отраженном бумагой сиянии луны разобрать свои записи, и вспоминать...

Это путешествие началось январским морозным днем в Москве, откуда лежал наш путь в Аден, тогдашнюю столицу Южного Йемена. Уже не первый год мы, бываем в этих отдаленных краях: советско-йеменская комплексная экспедиция, сокращенно именуемая СОЙКЭ, рассчитана на много лет. (О работе экспедиции в журнале рассказывали В. Наумкин «Время Сокотры» — № 12/ 75 и «Остров блаженства» — № 3/85, М. Родионов «В долинах Хадрамаута» — № 12/83, В. Шинкаренко «Первый пациент» — № 8/85.)

Немало еще в истории Йемена неизвестного: событий, фактов, дат, имен и названий. Загадкой остается происхождение целых этнических групп, живущих здесь многие века, в частности на острове Сокотра. Для выяснения множества вопросов, связанных с развитием культуры, обычаев, языка, архитектуры, государственного устройства, связей между населением разных районов страны, их влиянием друг на друга, для доказательства или опровержения многих мифов и легенд, передаваемых из поколения в поколение йеменцев, нужно перекопать тысячи тонн песка и камней, проехать и пройти тысячи километров по горным дорогам и тропам, опросить тысячи людей и провести антропологические исследования, найти и расшифровать тысячи петроглифов, надписей на камнях, переворошить многие тысячи страниц старинных текстов.

Богатая событиями и яркая история Йемена интересна не только сама по себе. Известный египетский исследователь Ахмед Факри говорил: «Ни одна страна на Востоке не сможет внести большего вклада в раскрытие тайн истории древнего мира, чем Йемен, когда начнутся раскопки холмов, под которыми покоятся его руины».

Наша экспедиция состоит из этнографов, лингвистов, археологов. Часть ее отправилась в Хадрамаут, «историческую жемчужину» Йемена, а мы с Профессором (он же Виталий Вячеславович Наумкин) на Сокотру — легендарный остров в Индийском океане. Пока археологи в Хадрамауте извлекают из-под тысячелетних наносов какой-нибудь древний город или храм, мы пытаемся извлечь из-под не менее древних наслоений тайну происхождения народа, населяющего остров.

Профессор ведет этнографические, исторические, лингвистические исследования, моя задача — сбор антропологического материала. В целом — задача как задача, какие постоянно решают ученые в разных уголках Земли. Однако здесь она до сих пор не решена. Хотя Сокотра не обойдена вниманием исследователей, ее изучают еще с прошлого века, да и в нынешнем там побывало несколько английских экспедиций.

Сонотрийцы здороваются носами....Уже неделя, как мы на острове, в Хадибу — столице Сокотры. Все эти дни с утра до темноты проводили исследования и прием больных. Полезного материала почти не удалось собрать, много времени уходит на сам прием, и, кроме того, приходят в основном жители Хадибу и окрестных прибрежных деревень. А это в большинстве потомки выходцев из Адена или Африки, прибывшие на остров в относительно недавние времена. «Настоящие» сокотрийцы, которые могли сохранить в себе признаки более ранних миграций, живут далеко в горах.

Считается, что сокотрийцы пришли сюда с Аравийского полуострова в очень далекие времена. Но действительно ли это так и когда это произошло, никто точно сказать не может. Большинство исследователей разделяет население Сокотры на две большие группы. Первая — это арабы и выходцы из восточной Африки, которые живут на узких низменных участках побережья, вторая — бедуины, занимающие большую часть внутренних районов. При этом слово «бедуин» употребляется с определенными оговорками, поскольку бедуины Сокотры по образу жизни и некоторым другим признакам отличаются от бедуинов материка. К ним едва ли приложимы и такие названия, как «люди домов из волоса» (намек на их черные шатры из козьей шерсти) или «те, у кого ветер на устах». Так по-разному называют кочевников-арабов.

Много занимавшийся изучением острова англичанин Д.Боттинг и некоторые другие ученые считают, что бедуины Сокотры и есть коренные обитатели острова. Поэтому для нашей экспедиции они представляют наибольший интерес. Но как отыскать племя, кочующее где-то в горах, на земле, где нет ни дорог, ни связи?

...Укладываем вещи, аппаратуру, лекарства — готовимся к выходу в горы. Из Хадибу, с побережья, они кажутся совершенно немыми и безжизненными: отвесные каменные стены с редкими зелеными крапинами деревьев. Трудно представить, что за эти голые громадины может уцепиться жизнь. Сколько я ни всматривался в нагромождения скал, занимающие полнеба, даже с помощью бинокля не смог различить в них никакого движения — ни людей, ни животных. Лишь ночью изредка мелькнет на их черном фоне красноватая точка огня...

Из Хадибу выехали рано утром. Вскоре догнали верблюдов, неторопливо несущих наши баулы, мешки и палатки в сопровождении двух погонщиков. Через полчаса машина останавливается у подножия горы. Дорога продолжается и дальше, но все ее глиняно-каменное полотно изрыто глубокими провалами — следами прошедших некогда ливней. Отсюда до перевала, едва различимого где-то у самого зенита, предстоит добираться своим ходом — по ущелью, закрытому складками каменных склонов.

Не дожидаясь остальных, я отправился вверх по дороге. Прохладный воздух, по-утреннему ласковое солнце. Легко перепрыгивая через промоины, быстро миновал несколько поворотов, торопясь добраться до легендарных «драконовых деревьев»...

Оглянувшись на очередном повороте, вижу, как растянулась наша группа. Впереди Профессор в клетчатой футе, мужской юбке, почти до пят. Мне он тоже предлагал так одеться, здесь все мужчины ходят в футах. Но, примерив синюю с яркими красными и зелеными полосами футу, купленную в Адене, я решил отправиться в путь налегке, в шортах. За Профессором легкой пружинящей походкой шагает Хамис. Хамис — лицо, облеченное административной властью на Сокотре. Ему около сорока. Хамис сам вызвался помочь нам установить контакты с горцами — он местный, хорошо говорит по-арабски, и это вкупе с его должностью и общительным характером нас весьма привлекает.

За Хамисом идет Мухаммед, лаборант местной больницы. Последним неторопливо шагает Фадль Сальмуни, сотрудник Центра йеменских культурных исследований, прилетевший с нами из Адена. Он учился в Москве, окончил Университет дружбы народов и, естественно, говорит по-русски.

Вслед за изгибами дороги, вправо-влево, вправо-влево, мы, как маятники, движемся по склону, проходя по сотне метров для того, чтобы подняться совсем немного. Постепенно сумка с фотоаппаратами, веса которой я поначалу не чувствовал, становится все тяжелее. Замечаю, что Профессор все чаще меняет плечи под висящей на ремне флягой, в которой несет воду. Дождавшись, когда идущий налегке Фадль поравнялся со мной, я предложил ему взять у Профессора флягу, чтобы он немного передохнул. Но Фадль объяснил мне, что не для того учился в университете, чтобы стать носильщиком. Трудно с этим не согласиться.

Из-за разъедавшего глаза пота расплывались стрелки на часах, когда погонщики решили дать отдых верблюдам и сделать привал. Заодно могли отдохнуть и мы.

Развьючив верблюдов, погонщики Абдалла — тот, что постарше, и Али — помоложе, сложили костер из собранного вокруг хвороста и вскипятили чай в большой банке из-под сухого молока с надписью «Dutch Baby», найденной или припрятанной раньше в пещере неподалеку. Немного отдышавшись в тени большого камня, я решил сфотографировать Али, размешивавшего чай в банке над костром. Увидев наведенный на него аппарат, он, закрывшись руками, отвернулся. Это было непонятно, ведь утром он, хотя и без особого удовольствия, но позволил снимать себя, когда они с Абдаллой навьючивали верблюдов. Переговорив с Али, Профессор объяснил, что тот не хочет фотографироваться за занятием, которое недостойно настоящего мужчины.

— Но разве не мужчины здесь лучшие повара и разве не мужчина готовит обед для гостей?
— Одно дело готовить мясо, другое — заваривать чай...
Привал незаметно окончился. Пока тяжело нагруженные верблюды спускались по крутой тропе к дороге, Абдалла и Али придерживали их сзади за хвосты.

С дороги далеко внизу была видна равнина с темно-зелеными пятнами пальмовых рощ, обрамленная синей поверхностью моря. Вверху, между скалистых пиков, едва был различим перевал, который за полдня, по-моему, так и не приблизился.

Вдруг за очередным поворотом появилось то самое дерево, о котором я столько слышал, читал и о котором сложено столько легенд... Это реликтовое растение, оставшееся в очень немногих районах земного шара. А здесь оно буднично раскинуло свою огромную крону, покрытую мириадами длинных острых листьев и посаженную на необъятной толщины ровный ствол. Ствол испещрен множеством надписей, вырезанных в коре. Из надрезов, главным образом давних, выступила и засохла темно-красная, как запекшаяся кровь, камедь. Она и дала название дереву — дам-аль-ахавейн — «кровь двух братьев», драцена или «дерево драконовой крови». По-сокотрийски его название звучит примерно как «а'рийбб» или «арийоб». Камедь сокотрийцы используют для дезинфекции ран и как краситель для росписи глиняных горшков и курильниц.

О драцене упоминает Жюль Верн в «Таинственном острове», указывая на ее весьма прозаических родственников в системе классификации растений: драцена принадлежит к тому же семейству лилейных, что лук и спаржа. И тут же дает любопытный рецепт: вареные корневища драцены очень приятны на вкус; если их подвергнуть брожению, то из них можно получить отличный напиток.
Трудно представить, как можно добыть эти мощные, пронизывающие скалистую почву коренья, чтобы попробовать на вкус...

Обогнув невысокий холм, дорога тянется по узкой долине. А по обе стороны дороги — еще одно чудо этих мест. Знаменитые с библейских времен деревья, стволы которых питают не обыкновенные соки, а благовонные ладан и мирра.

Женщины-сонотрийки не носят чадры.Расчехлив фотоаппарат, пробираюсь к ближайшему ладаноносу, название которого по-сокотрийски звучит как ласковое имя — «любан». От стройного ствола, покрытого тонкой золотистой корой, отходят толстые ветви, напоминающие гигантских одеревеневших змей. Редкая крона из небольших овальных листьев не дает тени, зато и не скрывает затейливого рисунка ветвей. Надрезав кору ножом, наблюдаю, как из-под нее, медленно наливаясь, вырастает янтарная прозрачная капля и вдруг срывается вниз тонким прерывистым ручейком, теряющимся в складках коры. За ней вызревает новая капля. По стволу снуют муравьи, прилипают, отрываются или тонут в струйках смолы, которые уносят их крохотные мумии. Так же и тысячи лет назад, во времена древнего Рима, благовонная смола янтарными слезами искрилась на солнце, привлекая сюда и римлян, и греков, и египтян; они заполняли ею трюмы кораблей, и она по мере удаления от острова превращалась в золото...

До перевала мы добрались перед самыми сумерками. Дорога оборвалась у каменной ограды, проходящей по гребню горы, по границе между пастбищами, которые принадлежат разным племенам. На пастбище щипали редкую жухлую траву невысокие коровы с короткими рогами и едва заметным выменем. От ограды круто спускалась в ущелье тропа, которая через каменные завалы и заросли диких лимонов уже в полной темноте привела нас к селению бедуинов Дирьхо.

Несмотря на поздний час, на краю деревни ярко горел костер, вокруг которого собрались все ее обитатели, от мала до велика. Глядя на горцев, кутавшихся в платки и одеяла от ночного холода (температура упала градусов до двадцати пяти — выше нуля, конечно) и с любопытством рассматривавших нас, я подумал, удастся ли нам собрать их вот так же для обследования?

Ночью нас разбудили громкие крики. Мы с Профессором выскочили из палатки. Луч фонаря осветил возбужденные лица наших спутников, ночевавших у костра на пальмовых циновках. Они окружили Абдаллу и смотрели на его высоко поднятую руку с отставленным большим пальцем, который раздувался на глазах. Хамис держал деревяшку, на которой замер пойманный виновник переполоха — желтоватый, сантиметров десять длиной скорпион. Его тело в свете фонаря казалось восковым, ненастоящим. Но вот тонкий, составленный из множества члеников хвост с двумя черными жалами на конце дрогнул и загнулся дугой к самой голове с мельчайшими бусинками глаз. Хамис бросил деревяшку в догоравший поблизости костер.

Я обработал место укуса и сделал укол. Лагерь затих. Утром, выглянув из палатки, окликнул Абдаллу; он, улыбаясь, поднял свой укушенный палец, показывая, что все в порядке.

Голоса под пальмами смолкли. Слева, приближаясь, послышалось шуршание песка. Не имея возможности повернуть голову, я не вижу, кто идет, но по тяжести, с какой вдавливаются в песок шамбалы, нетрудно догадаться, что это — Профессор. Мощная фигура, стесненная рубашкой, в просторной клетчатой футе склонилась надо мной, заслонив луну. Убедившись, что глаза у меня открыты, он присаживается на стоящую рядом канистру и сообщает:

— Хамис говорит, что где-то тут за пальмовой рощей должна быть деревня, и предлагает послать туда бедуинов. Тех двоих, что едут с нами. Может быть, им удастся как-нибудь сообщить о нас в Хадибу, добыть воду и что-нибудь из еды.
— Как они могут связаться с Хадибу, если ни телефона, ни телеграфа здесь нет?
— Телеграфа нет, но ведь бедуины как-то умудряются передавать информацию от деревни к деревне, и очень быстро. Вспомни, куда мы ни приезжали, везде уже знали о нашем приезде. А ни одна машина нас не обгоняла.
— Тогда стоит попробовать.
— Но бедуины отказываются идти.
— Почему?
— Говорят, что в роще живут джинны и ночью туда идти опасно.
— Но у них ножи за поясом.
— Ты же знаешь, для чего у них ножи.

Конечно, я знаю, что ножи здесь служат не для нападения или защиты. Выкованные из обломков какой-нибудь старой пилы, они скорее напоминают деталь столового прибора, чем боевое оружие. Скотоводу без этого ножа не обойтись. Не очень острого лезвия вполне достаточно, чтобы перехватить горло козе и освежевать тушу, нарубить сучьев и вырезать палочки, трением которых добывают огонь...

Назавтра неподалеку от лагеря, на освещенном низким солнцем склоне горы, вижу группу горцев. Оказалось, они пришли на прием к доктору. Хамис обещал жителям деревни, что доктор примет всех желающих, и просил их помочь нам в обследовании.

Мужчины — в футах из легкой, чаще клетчатой ткани и ярких рубашках либо просто голые по пояс. Головы их повязаны пестрыми платками с цветными кисточками по краям. Обуви горцы не носят. Женщины одеты в свободного покроя платья из плотной одноцветной ткани — ярко-красные, зеленые, желтые, синие. Лица открыты.

Еще не совсем веря в удачу, мы принимаемся за дело. Все знают свои обязанности, несколько дней совместной работы в Хадибу позволили нашим помощникам «набить руку». Профессор с Хамисом беседуют с каждым из пришедших, выясняют их «паспортные данные» (хотя паспортов здесь нет): имя, место рождения их самих и их родителей, бабок и дедов, возраст... Если с выяснением первых пунктов обычно особых затруднений нет, то с возрастом постоянные проблемы. То ли бедуины вообще не считают годы, то ли полагают праздным занятием учитывать свой возраст. В общем, в бланках, которые мне нужно заполнить на каждого обследуемого, в соответствующей графе приходится ставить цифру, полученную в результате усреднения трех оценок — Профессора, Хамиса и моей.

Первым подходит хозяин участка, на котором мы расположились. Его зовут Иса Ахмед Абдалла, на вид ему лет 60-65. Он родился и всю жизнь прожил здесь, в Дирьхо. Основное занятие — разведение коз и овец. Ему принадлежит и небольшая пальмовая роща в соседнем ущелье, и несколько полей-террас на склонах.

Пока я специальными циркулями провожу антропологические измерения, определяя и записывая в бланки около двух десятков измерительных и трех десятков описательных признаков, Профессор подробно расспрашивает Ису Ахмеда о семье, родственниках, далеких и близких предках, о том, сколько у него коз, пальм, земли... Все эти сведения Профессор заносит в блокнот, в самых интересных местах рассказа включая магнитофон. В общем, задаются десятки вопросов, ответы на которые через сложную систему этнографического, лингвистического и исторического анализа помогут составить более полную картину жизни и быта бедуинов Сокотры.

Затем Фадль взвешивает Ису Ахмеда, измеряет его рост и температуру тела, снимает дерматоглифические отпечатки кистей рук. Мухаммед берет кровь из пальца, смешивает ее на стеклах с сыворотками для определения группы и резус-фактора, показывает мне результат реакции, который я также записываю.

Все это множество цифр и показателей, мало что говорящих, если рассматривать их в отдельности, при статистической обработке и анализе на уровне больших групп, позволяет проследить генетические корни исследуемой популяции, а при сравнении с показателями иных расовых групп выявить ее связи с другими народами, иногда весьма отдаленными.

С помощью специальных пластин из воска, чуть размягченных нагреванием над спиртовкой, снимаю слепки зубов — их форма и расположение также несут в себе информацию о предшествующих поколениях.

Закончив антропометрическое исследование, перехожу к медицинскому. Иса Ахмед ни на что не жалуется. Правда, давление крови оказывается немного повышенным, но вполне соответствует его возрасту.

Наступает заключительный этап. Напряженно-пренебрежительное выражение лица, которое Иса Ахмед сохранял во время обследования, сменилось выражением крайнего беспокойства: Профессор спросил позволения сфотографировать его. Для меня не новость, что бедуины панически боятся фотоаппарата, хотя большинство из них знает о нем лишь понаслышке. Насколько я понял, они боятся «дурного глаза». Варварство? Дикость? На первый взгляд, может быть. Но вспомнив, сколько людей у нас в стране верит в возможность лечения по фотографии или с помощью магических жестов по телевидению, я не стал судить бедуинов.

Пейзаж с бутылочными деревьями. Иса Ахмед сомневался, не говоря ни «да» ни «нет». Мы с надеждой ждали его ответа. На него с интересом смотрели толпившиеся вокруг жители Дирьхо. От решения Исы зависело не только, будет ли у нас его портрет, но и согласие или несогласие остальных. Старик что-то негромко ответил. Еще не слыша перевода, по тому, как он повернулся, подставив лицо солнцу, я понял, что можно снимать.

Затем был брат Исы. Потом его внучка лет двадцати пяти, в каждом ухе у которой было проколото по восемь отверстий, но занято было только по одному — в них висели огромные золотые кольца в мизинец толщиной.
— А зачем остальные семь? — спросил Профессор.
— Раньше носили по нескольку серег, а теперь так не модно, — объяснила внучка.

Поток обследуемых нарастал, пришли жители из соседней деревни. Мы едва успевали управляться с измерениями и записями. А нужно было еще выслушать жалобы, выяснить, кто чем болен, и назначить лечение, дать необходимые лекарства.
Болезни самые разнообразные. Простудные, желудочно-кишечные, пневмонии, трахома, шистозомоз, раны, травмы, нагноения...

Врача в этих краях никогда не было, и многие бедуины приходят не из-за болезни, а «посмотреть на доктора». Но когда слышат вопрос «На что жалуетесь?», жалобы обязательно появляются. Не всегда свои, иногда повторенные за предыдущим больным, чтобы тоже «полечиться», получить лекарства, пусть не нужные сейчас — пригодятся. Поняв это, я внимательно выслушиваю путаные жалобы таких «больных» и наравне с другими даю им «лекарство» — витамины в драже, они не повредят, большинство горцев страдает авитаминозами.

Отпустив очередного больного и не отрывая глаз от записи, я сказал Хамису, чтобы пригласил следующего, но вдруг почувствовал, что нет ни следующего, ни самого Хамиса, ни толпы, окружавшей нас с утра. Все вдруг исчезли. Только Профессор дописывал что-то в блокноте, Фадль оттирал пальцы от краски, с помощью которой делал отпечатки рук, Мухаммед споласкивал пробирки. Видя мое недоумение, Профессор невозмутимо произнес: «Час молитвы!» — и кивнул в сторону деревни. Часы показывали двенадцать.

Все мужчины собрались под плетеным навесом, который, видимо, служил мечетью. Став на колени и обратившись в сторону Мекки, они, время от времени склоняясь до земли, повторяли слова молитвы за стоявшим впереди пожилым бедуином. О чем они молились, можно только гадать. Правда, известно, что основу молитвы у мусульман составляет фатиха, так называют первую суру (стих) Корана. Фатиха читается при совершении почти всех мусульманских обрядов и часто используется для надписей на культовых зданиях и талисманах. Может быть, и бедуины сейчас повторяли нараспев:

Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного!
Хвала Аллаху — Господу миров,
Милостивому, Милосердному.
Владыке Судного дня!
Только Тебе поклоняемся мы и у Тебя только помощи просим!
Направь нас на путь прямой,
Путь тех, кого облагодетельствовал Ты.
Не тех, на кого Ты разгневан, и — не заблудших!

Когда молитва окончилась, мы продолжили прием.
Тем временем Иса, как гостеприимный хозяин, начинает приготовления к обеду. Слышен треск хвороста, который ломают для костра. Потянуло дымом. На камнях, над костром, устанавливают большой котел.

Тревожное блеяние козы заставило меня обернуться. Один из сыновей Исы тянул за рога крупное, изо всех сил упиравшееся животное.
Приняв у сына козу, Иса, одной рукой крепко удерживая за рога ее голову, опустился на колени и другой рукой обнял животное. Лицо его обращено на северо-запад, в сторону Мекки. С отрешенным выражением он произносил молитву, испрашивая у Аллаха позволения убить козу. Животное, убитое не по мусульманскому обычаю, бедуины есть не станут. Так же, как и мясо, приготовленное вчера. Не говоря уже о мясных консервах. В одной из деревень, где нас угощали обедом, мы тщетно уговаривали бедуинов попробовать первосортной говяжьей тушенки. Не помогли и объяснения Профессора, что сделана она в одной из мусульманских республик. Лица бедуинов выражали нескрываемое отвращение.

Окончив молитву и достав из-за пояса футы нож, Иса мгновенно рассекает им горло козы. Затем, подрезав шкуру на задней ноге, подвешивает тушу к ветке дерева. Подождав, пока стечет кровь, он, ловко действуя ножом и цепкими сильными пальцами, отделяет шкуру от еще теплых бело-розовых мышц, снимая ее «чулком» от хвоста к голове. Потом отсекает державшуюся на лоскуте кожи голову и бросает ее помощнику, раздувающему костер. Вспоров брюхо козы, Иса первым делом вырезает печень, рассекает надвое и передает ее, дымящуюся теплом, нам с Профессором. Для бедуинов это лакомство, мы как гости должны оценить честь, которую нам оказывают.

Затем Иса вытягивает из брюха козы, петлю за петлей, кишки и, отжимая содержимое к дальнему их концу, наматывает, как веревку, на руку. Добравшись до конца и обрезав кишку «под корень», туго перетягивает свободным ее концом получившийся моток и бросает его в костер. Буквально через минуту дымящийся моток извлекают из огня. Это еще одно лакомое блюдо у бедуинов, наряду с сырой печенью, головой, обжаренной в огне, и желудком, нафаршированным жиром и сваренным вместе со всем его содержимым.

Разделив тушу на несколько крупных кусков, Иса передает их бедуинам, которые прямо на камнях доводят разделку до конца и опускают мясо в котел.

Не признавая нашей тушенки, хозяева с удовольствием принимают от нас несколько пачек чая и сахара. Бумагу, в которую они были завернуты, я бросаю в костер под котлом. Сидевшие вокруг бедуины всполошились, один из них выхватил из огня вспыхнувшую бумагу и отбросил в сторону. Оказалось, что сгоревший под котлом клочок бумаги мог, по их мнению, испортить вкус варева. Да и хворост для костра был собран не какой попало, а от определенных деревьев.

Старший сын Исы Мубарак приглашает нас в дом, отдохнуть перед обедом в тени и прохладе. Дом, как и все остальные строения деревни, сложен из необработанных камней разной величины и формы без скрепляющего раствора; только изнутри кое-где стены обмазаны глиной, чтобы закрыть бесчисленные щели. Во всех стенах, кроме северной, множество, так сказать, окон — просто отверстий, от небольших (можно прикрыть ладонью) до более крупных (пожалуй, можно просунуть голову).

Оставив у входа среди разноцветных шамбал свои пыльные, истерзанные камнями кроссовки и следуя приглашающему жесту Мубарака, опускаюсь на пол, покрытый пальмовыми циновками. Поверх них, в правой от входа половине, постелены пестрые шерстяные одеяла — шамли и разложены длинные узкие подушки. Рядом, оправляя свою синюю клетчатую футу, усаживается Профессор. Близость окна сразу дает о себе знать — едва осязаемая струйка воздуха, тянущаяся от каменного проема, быстро подсушивает пот на наших лицах, и дышать становится легче.

По другую сторону от меня устраивается, полулежа на подушках, Фадль. Ему достается от жары больше, чем всем окружающим, он, по-моему, единственный на острове, кто носит брюки — чтобы традиционной футой не уронить достоинство университетского диплома.

Дверь то и дело открывается, впуская или выпуская родственников — они же соседи. Царит суета, которая возникает с появлением гостей всюду, независимо от того, в каком конце Земли это происходит...

Мубарак исчезает в проеме двери и через минуту возвращается держа в руках большую миску, которую подносит нам. Указательным пальцем, покрытым мелкой сеткой трещин с въевшейся в них за многие годы землей, с черным ободком вокруг ногтя, он, указывая внутрь миски, объясняет: «Руба!» Выпить в такую жару прохладной простокваши из козьего молока — большое удовольствие. Но выражение гостеприимства этим не ограничивается — осевшую под слоем прозрачной сыворотки рубу нужно перемешать, что хозяин и проделывает, опустив в нее палец и энергично поводив им по кругу. Многое повидав здесь и ко многому уже привыкнув, я все-таки с трудом удерживаю подступивший к горлу комок. Но отказаться значит обидеть хозяев. После этого нам нечего здесь будет делать, с таким трудом завязавшаяся нить понимания разом оборвется...

Облокотившись на подушку (набитую чем-то настолько плотным, что не сомнешь ее), рассматриваю внутренность дома. Посредине — мощный ствол пальмы, раздваивающийся вверху огромной вилкой, в которую уложены идущие с двух сторон по длине дома концы пальмовых стволов потоньше. Эти стволы служат опорой двускатной крыше; стропила ее набраны из еще более тонких стволов. На них укреплены стебли пальмовых листьев, образующие решетку, а на ней, в свою очередь, лежит толстый слой сухих Листьев все того же дерева. Они-то и служат кровлей. Все детали этой сложной конструкции скреплены между собой сплетенными из пальмового листа веревками разной толщины.

В углу, почти под крышей, на толстых веревках подвешено какое-то плоское сооружение из металлических прутьев — там навалены одеяла, подушки, циновки. Присмотревшись внимательно, понимаю, что это багажник, какой ставят на крышу легкового автомобиля. Откуда он взялся здесь, если таких автомобилей нет на всем острове?

Обед готов. Иса приглашает нас к столу. Собственно, стола нет — его заменяет круглая пальмовая циновка, расстеленная на земле в тени раскидистого дерева. Ополоснув руки в алюминиевой миске, в которую добавлен стиральный порошок, мы усаживаемся «по-турецки» на циновках вокруг «стола». С гостями садится только хозяин, остальные члены семьи и приглашенные будут обедать позднее. В центре циновки стоит большое алюминиевое блюдо с горой вареного риса. Вокруг блюда, прямо на циновку, раскладывают куски мяса, извлекаемые из кипящего котла. Рис поливают горячим жиром. Аромат пищи разбудил дремавший аппетит, напомнив, что после утренней лепешки с чаем прошло уже часов шесть. Следует короткая молитва — и можно приступать к еде.

Едим руками. Вернее, одной рукой — правой, левая считается «нечистой». Взяв пригоршню риса, сжимаешь его в кулаке и получившийся комок, стараясь не рассыпать, отправляешь в рот. Кости с лучшими кусками мяса хозяин предлагает гостям. По нашим понятиям, мясо заметно недоварено. Но такое, пожалуй, полезнее — лучше сохраняются питательные вещества, разрушающиеся при длительной термической обработке, да и нагрузка на зубы больше. Кстати, у многих бедуинов даже в преклонном возрасте крепкие ровные зубы. Немалую роль играет и уход за ними — бедуины чистят зубы специальными палочками из дерева...

Несмотря на то, что мясо сварено в «пустом» бульоне, без привычных специй, оно необыкновенно вкусно. По здешнему обычаю, объедать все мясо с кости не следует. Откусив немного от одного куска, его кладут на место и берутся за следующий, и от него откусывают немного, потом берут новый. Это не расточительность, а проявление демократизма. После гостей и хозяина к столу сядут остальные мужчины, потом старики и дети, затем будут обедать женщины. И все смогут попробовать мясо от одних и тех же кусков.

Так мясо доедают до конца. На завтра ничего не остается, и слава богу, ведь хранить его негде, холодильников нет. А рис обычно остается и от обеда, и от ужина. Его, не задумываясь, выбрасывают, подкармливая орлов, разгуливающих поблизости целыми стаями, словно куры. Я спросил Хамиса, не жалко ли выбрасывать столько риса. «Риса много», — ответил он, показав на валяющийся на земле мешок с надписью по-английски «Подарок правительства Италии». Мне вспомнились заброшенные поля, на которых бедуины некогда с великим трудом выращивали сорго. Вряд ли они так же легко выбрасывали плоды своего труда. И что будет с ними, если их вдруг лишат этой бесплатной помощи? Вернуть к жизни заброшенные поля непросто, да и умение возделывать сорго уходит со старшими поколениями. Так что, всякая ли помощь во благо?

Луна, миновав седловину, скрылась за вершиной горы. Небо, казавшееся в ее ярком свете пустынно-черным, вдруг засияло переливами звезд. Их беспорядочные скопления, если не торопясь приглядеться, складываются в фигуры, знакомые по атласу Рея, который постоянно вожу с собой. Нет худа без добра — прикованный к земле, могу теперь вдоволь насмотреться на небо, разглядывая созвездия, которые никогда к нам на север не поднимаются...

Последняя поездка в этом экспедиционном сезоне, последние обследования. Завтра самолет, нужно возвращаться в Аден. А сегодня наш путь еще лежит в горы.

...«Тойота», разогнавшись, влетает на подъем и, сразу потеряв скорость, почти останавливается — на высокой передаче такую крутизну не взять. Водитель ловко передвигает рычаг, и в тот самый момент, когда колеса уже начали поворачиваться в обратном направлении, мотор снова взревел, и машина медленно поползла вверх. Впереди еще множество подъемов, и Профессор говорит водителю, что передачу неплохо бы переключать заранее, чтобы не свалиться с обрыва. Тот смеется — ведь не свалились! И на следующих подъемах повторяется то же самое.

Мы еще вспомним это предостережение Профессора...
К полудню добрались до поселка Хасын. Во время обследования его жителей знания Профессора о языке, обычаях, истории Сокотры так поразили бедуинов, что они смотрели на него, как на человека, способного творить чудеса. Во* всяком случае, не сомневались, что нет на свете вещи, которой бы Профессор не знал. И потому попросили или скорее даже потребовали, чтобы Профессор указал место, где есть вода и где можно было бы вырыть колодец. Для отчаявшихся найти воду жителей Хасына это вопрос жизни. Из всех колодцев вода уже выбрана до капли, а там, где пытались пробить новые, пройдя с огромным трудом несколько метров спекшейся от жары каменистой породы, упирались в гранитные скалы. По словам бедуинов, это проделки злых джиннов.

Положение было безвыходное: отказаться — значит обидеть бедуинов, согласиться — обречь их на тяжелый, напрасный труд. Помог нам случай и, пожалуй... нечистая сила.

После долгих колебаний и поисков подходящего места среди безжизненных, выжженных солнцем каменистых холмов Профессор указал на единственное в округе дерево, стоявшее недалеко от дороги, — под ним надо копать. Нас не покидало чувство вины перед жителями деревни из-за невольного обмана... Но едва только бедуины начали копать, как тут же наткнулись на уложенные в ряд каменные плиты, под которыми оказалась пустота — земля уходила в щели между плит, сколько ее ни сыпали. Решив, что это снова козни джиннов, бедуины допытывали Профессора, как им быть дальше? Пришлось, вооружившись лопатами, веревками и ломами, взяться за дело самим. С помощью почти всех мужчин деревни, боявшихся даже подойти к злополучному месту и с трудом поддавшихся уговорам, удалось раздвинуть огромные плиты настолько, чтобы между ними мог протиснуться человек.

...На лицах бедуинов выражение страха. Они отговаривают нас спускаться в таинственную темноту под плитами. Видя, что рассказы о джиннах мы всерьез не воспринимаем, обеспокоенные за нашу жизнь, бедуины находят новый довод, чтобы не допустить гибели непутевых чужестранцев. Они рассказывают, что в этом месте живет огромный паук фитаме, один укус которого убивает верблюда. Профессор вопросительно смотрит на меня:
— Что за фитаме?
Почему я должен знать всех пауков по имени? Но тягаться с верблюдом в выживаемости...
— Сейчас посмотрю.

Я двинулся к провалу между плитами. Не тут-то было, уж если запахло новым, непонятным, а тем более таинственным, Профессор не уступит, даже если опасно. И он начинает протискиваться в черное пространство под плитой. Когда его рука с фонарем исчезла в каменной дыре, я, прихватив свой фонарь и фотоаппарат, направился за ним. Вдруг на своем плече почувствовал прикосновение холодной влажной руки. От неожиданности вздрогнул и, оглянувшись, увидел Али. Только что я осматривал его отца, дал ему таблетки... Али смотрел на меня круглыми от ужаса глазами и, тыча в свою грудь сложенными щепоткой пальцами, повторял: «хабуб». Хабуб по-арабски — штука, штучка. Это слово может обозначать и таблетку и нарыв. Видимо, Али предупреждал, что я должен изойти гнойниками, погибнуть от страшной хвори. Спасибо, Али, только ничего не поделаешь, не оставлять же Профессора наедине с фитаме.

Все-таки интересно, что это за животное, фитаме? Самым ядовитым пауком считается печально знаменитая «черная вдова». Опасен для человека каракурт, который обитает и здесь, в Аравии. Яд некоторых видов каракурта во много раз сильнее яда гремучей змеи. Какие еще пауки могут быть опасны? Тарантул? Но все эти пауки невелики по размерам, не больше двух-трех сантиметров в длину. А судя по тому, что показывают бедуины, фитаме должен быть с большую тарелку. Что-то не припомню я таких пауков. Хотя чего только не может быть на этом острове.

И что делать, если укусит этот таинственный фитаме? Обычно при укусе ядовитых насекомых вводят специальные сыворотки-противоядия. А где взять сыворотку против неизвестного яда?..

Нащупывая ступнями выступы камней и придерживаясь за края плит, спускаюсь по какой-то стене. Что это? Куда нас занесло? Ноги проваливаются во что-то мягкое, сыпучее. Похоже, песок. Глаза после яркого солнца долго не могут привыкнуть к окружающему мраку. Слышу пыхтенье Профессора. Подсвечивая себе фонарем, он откапывает что-то белое из песка под ногами. Это череп с чернеющими в свете фонаря провалами глазниц.

Мы оказались под просторным каменным сводом. Ровный, выложенный плитами и запорошенный песком пол. Стены из округлых камней. Плавно сходясь к центру, они образовывали купол, перекрытый плитами, на которые наткнулись кирки и ломы бедуинов. Камни ни в стенах, ни в куполе ничем не скреплены. Стоит вывалиться одному, как это грандиозное сооружение сразу превратится в груду камней. С опаской смотрю вверх, на огромные монолиты, висящие над головой... В щели между ними вместе с лучами света тонкими струйками сочится песок и свешиваются корни дерева.

На полу лежат кости, останки двух человек. Один из них был заметно крупнее. Видимо, захоронение очень давнее. Но чье? Не видно ни одного лоскута одежды, все истлело. У стены — два наполовину занесенных песком глиняных горшка, слепленных без гончарного круга. Сколько веков они лежат здесь? Тронуть их, нарушить вечную неподвижность не поднимается рука. Все »то непохоже на известные могилы сокотрийцев — ни способом захоронения, ни формой и величиной сооружения, ни даже расположением по сторонам света. Кому понадобилось строить этот гигантский каменный дом, целый мавзолей и почему под землей?

Пока Профессор проводил измерения и зарисовки, а я фотографировал, стало трудно дышать — воздух снаружи почти не поступает. От пыли саднит в груди, пот льет в семь ручьев. Надо выбираться, Профессор направил фонарь вверх, выбирая уступ, за который можно было бы ухватиться. Яркий сноп света выхватил из темноты кладку купола, на фоне которого серебрилась редкая и необычно толстая паутина. В ней колыхнулось какое-то существо, похожее на темное блюдце, по краям его свисало что-то, напоминающее переплетение корней, торчащих из стен.
— Берегись! Фитаме!— крикнул Профессор.
Но беречься нужно было ему — длинные мохнатые ноги перебирали паутину прямо над его головой. Отпрянув в сторону, Профессор замахнулся лопаткой, которой только что расчищал плиты пола.
— Давай банку! — Профессор перешел на шепот.

Какую банку? Откуда тут банки? Я схватил глиняный горшок, лежавший у стены. Профессор, следя лучом фонаря за лохматым существом, резко выбросил вверх руку с лопаткой, прижал его к плите купола и столкнул отчаянно молотившее бесчисленными ногами чудовище в горшок, который я едва успел подставить...

Наверху нас, ослепленных солнцем и ошеломленных увиденным, встретили не менее ошеломленные бедуины, слышавшие крик Профессора и шум борьбы и никак не ожидавшие увидеть нас живыми. На их лицах выражение сомнения и разочарования. Разочарования в могуществе джиннов и сомнения в том, не джинны ли приняли наш облик...

А паук фитаме, как мы выяснили позже, оказался очередной легендой. То есть сам паук — вполне реальный и действительно крупный, размером с блюдце вместе со всеми многочисленными ногами. Он известен науке и относится к отряду жгутоногих. По-латыни он вовсе не фитаме, а Phrynichus reniformis. Слухи о его опасности для окружающих сильно преувеличены. У него вообще нет ядовитых желез.

Как просто все меняется. Несколько камней, обвалившихся на дорогу, беспечный водитель, не снизивший скорость перед поворотом, и результат — полуразбитая машина и несколько поврежденных позвонков, лишивших меня возможности двигаться.

И кому теперь нужны все эти записи, пухлые папки с бланками, заполненными колонками цифр, коробки со слепками зубов, стекла с мазками крови...

Пока водитель дремлет в машине, Профессор с Хамисом, отойдя с залитой лунным светом дороги в тень пальм вполголоса обсуждают, как быть дальше. Хотя, что тут обсуждать? Если мы до утра не будем в Хадибу, то не успеем на самолет. А следующий только через месяц, а может быть, и через полгода...

Бедуины, которые ушли на поиски деревни, так и не вернулись. Вряд ли они пострадали от злых джиннов. Скорее, едва живые от страха, они благополучно миновали пальмовую рощу и, добравшись до деревни, решили не испытывать свою храбрость снова, а устроились спать в какой-нибудь пещере.

Разговор под пальмами вдруг оборвался. К звону цикад, лившемуся со всех сторон, стал примешиваться, постепенно нарастая, мерный рокот мотора. Едва я подумал, что это бред — откуда здесь ночью взяться машине, как по вершинам пальм запрыгал луч света. По звуку похоже на мотоцикл. Видимо, заметив нашу машину, мотоциклист сбросил газ, остановился и заглушил мотор. Кроме голосов Профессора и Хамиса, стали слышны еще два незнакомых голоса. Они долго о чем-то переговаривались, спорили. Мотоцикл снова завелся и, развернувшись, стал удаляться.

Профессор говорит, что двое солдат из гарнизона направлялись «в самоволку», навестить своих подруг. Хамис уговорил их вернуться в Хадибу за машиной.
— А тыуверен, что они не исчезнут, как бедуины?
— Одного Хамис оставил «заложником».
Тогда, может быть, еще не все потеряно.

о-в Сокотра

Владимир Шинкаренко | Фото автора

Рубрика: Мысли вслух
Просмотров: 11631