Тайна большого крааля

01 сентября 1994 года, 00:00

Тайна большого крааля

Роман «Мари» открывает серию произведений Г.Р.Хаггарда, в которых главным героем становится охотник Аллан Куотермэн, известный отечественному читателю главным образом благодаря роману «Копи царя Соломона». В «Мари» он еще совсем молодой человек, только что ступивший на землю Южной Африки. Вместе с семейством буров Аллан путешествует из района Делагоа-бей в португальских владениях на юг, и по дороге его ждут самые невероятные приключения. Центральная сцена романа, которую мы предлагаем вашему вниманию, — уничтожение зулусским правителем Дингааном посольства буров во главе с командантом Ретифом. Аллан становится свидетелем массового убийства и чудом остается в живых. Описывая кровавые события, Хаггард основывался на подлинных документах того времени — записках миссионеров, путешественников и устных преданиях зулусов.

Наше путешествие в Умгунгундлову было успешным, и все шло без происшествий. Когда были в половине однодневного марша от Большого Крааля, то обогнали стадо скота, перехваченное у Сиконьелы (Сиконьела — кровный враг зулусов, вождь соседнего клана). Коров вели медленно и осторожно, и все они были в хорошем состоянии. Командант намеревался сам передать стадо королю.

Гоня перед собой все это множество животных, более пяти тысяч голов, мы подошли к краалю в субботу, 3 февраля (События происходят в 1838 году.), около полудня и погнали их через главные ворота в загон. Потом расседлали коней и пообедали под теми же двумя молочными деревьями у ворот, где в прошлый раз попрощались с Дингааном.

После обеда за нами пришли посыльные. С ними был уже знакомый мне по прошлым визитам в крааль тот юнец, Томас Холстед. Он сказал, что все оружие надо оставить снаружи, потому что, по зулусским обычаям, вооруженный человек не может показаться перед королем. Ретиф стал возражать, и тогда посыльные обратились ко мне, они ведь уже знали меня.

Я ответил, что затрудняюсь решить эту проблему. Потом была пауза, ибо они послали за советом, не знаю к кому, поскольку в тот момент я беседовал с Томасом Холсте-дом. Кто-то подошел к нам, и, обернувшись, я увидел некого иного, как Эрмана Перейру (Он был соперником Аллана, претендовавшим на руку Мари, дочери бура Мараиса. Как выяснилось, Перейра предал буров.).

Он подошел в сопровождении зулусов как вождь и выглядел сытым, толстым и ухоженным как никогда. Увидев Ретифа, он элегантным жестом приподнял шляпу и протянул руку, которую Ретиф, как я заметил, не пожал.
— Ах, так вы здесь, минхеер Перейра, — сказал он холодно. — Не соблаговолите ли объяснить, почему мы должны избавиться от оружия?
Наше путешествие в Умгунгундлову было успешным...
— Король поручил мне сообщить... — начал Перейра.
— Поручил тебе сообщить, Перейра? Ты что, слуга этого черного человека? Ну, в таком случае я слушаю.
— Никто не имеет права входить в его резиденцию при оружии.
— Тогда, будь добр, минхеер, пойди и скажи королю, что мы не собираемся входить в его резиденцию. Я привел скот, как обещал, и я его ему отдам, как он хотел, но только при оружии.

Посланцы отправились передать это и скоро вернулись с сообщением, что Дингаан примет буров на большой площадке для танцев в центре крааля и что они могут захватить свои ружья, а он заодно посмотрит их в действии.

Мы въехали внутрь, успев заметить, что площадка окружена кольцами воинов в плюмажах, выстроенных в полки.
— Вот видишь, — я слышал, как Перейра сказал это Ретифу, — они без копий.
— Это так, — возразил командант, — но у них есть палки, которые при нападении ста на одного действуют отменно.

Тем временем большое стадо коров в два потока вливалось в ворота, мимо группы людей. Когда животные прошли, мы приблизились к этим людям, среди которых я сразу приметил массивную фигуру Дингаана, задрапированную в расшитую бисером накидку. Мы выстроились перед ним полукругом и стояли так, пока он окидывал нас цепким взглядом. Вот он посмотрел на меня и послал советника сказать, чтобы я предстал перед ним в качестве переводчика.

Спешившись, мы с Ретифом, Холстедом и несколькими бурами-командирами направились к нему.
— Sakuba (Добрый день), Макумазан, (Так называли Аллана зулусы.) — сказал Дингаан. — Я рад, что ты приехал, и знаю, что ты передашь мои слова правдиво, будучи одним из людей Джорджа (Имеется в виду английский король Георг.), которого я люблю. Томаасу я не верю, хотя он тоже сын Джорджа.
Я передал Ретифу сказанное.
— О, — воскликнул он со значением, — мне думается, что вы, англичане, и здесь на шаг обогнали нас, буров. Потом он вышел вперед и пожал королю руку, напомнив, что уже навещал его раньше.

Вслед за этим началась индаба (переговоры), которую я опускаю для краткости, это удел историков. Упомяну лишь, что Дингаан, поблагодарив Ретифа за возврат скота, поинтересовался, где Сиконьела, укравший его, ибо он, Дингаан, хочет убить вора. Узнав, что вождь остается в своих землях, король рассердился. Потом спросил, где шестьдесят лошадей, которых, как он знает, мы захватили у Сиконьелы, — они должны быть переданы ему.

Ретиф, запустив пятерни в свои седые волосы, спросил Дингаана, не шутит ли он, требуя лошадей, которые ему не принадлежат. Он добавил, что этих лошадей уже вернули бурам, у которых в свое время их украл Сиконьела.

Когда Дингаан вроде бы удовлетворился этим ответом, Ретиф завел разговор о договоре. Король, однако, возразил, что белые люди только что приехали и он желает, чтобы они посмотрели их танцы, но после представления буров. А для дел можно выбрать другой день.

В конце концов буры исполнили «танец» для развлечения Дингаана. Разделившись на группы и пускаясь по очереди в галоп, они палили в воздух — на это представление зулусы смотрели с изумлением и восторгом. Когда люди остановились передохнуть, король потребовал, чтобы они открыли беглый огонь, но командант отказался, сославшись на нехватку пороха.
 
— Зачем вам порох в нашей мирной стране? — спросил Дингаан подозрительно.
Ретиф ответил через меня:
— Чтобы добывать пищу для самих себя или защищаться от людей, одержимых дьяволом.
— Здесь вам это не понадобится, — успокоил его Дингаан, — поскольку я дам вам пищу, и еще: покуда я в Зулуленде король, никто не станет вашим врагом в границах моего королевства.

Ретиф ответил, что рад это слышать, и спросил разрешения уехать с бурами в свой лагерь у ворот, чтобы отдохнуть с дороги. Дингаан позволил, и мы распрощались. Я еще не дошел до ворот, как меня догнал посланец, помнится, это был мой старый знакомый Камбула (Камбула был одним из крупных военачальников в армии зулусов.), и передал, что король хочет поговорить со мной наедине. Я ответил, что не могу говорить один на один без разрешения команданта. Тогда Камбула сказал:
— Пошли со мной, заклинаю тебя, о Макумазан, иначе тебя поведут силой.

Я приказал Хансу, моему оруженосцу, лететь к Ретифу и сообщить о ситуации, потому что заметил, как по знаку Камбулы меня уже окружают зулусы.

Когда Ретиф подошел, я рассказал ему все, переведя слова Камбулы, которые тот повторил в его присутствии.
— Он хочет сказать, что ты будешь схвачен, если не пойдешь сам или если я откажусь — они сделают то же?
На это Камбула ответил:
— Это так, инкоос (Здесь: господин (зул).), ибо у короля есть слова только для ушей Макумазана. К тому же мы обязаны выполнить приказ и доставить его к королю — живого или мертвого.
— Аллемахте! — воскликнул Ретиф. — Это принимает серьезный оборот. Думая, как мне помочь, он бросил взгляд на основной отряд буров, который к тому моменту уже входил в ворота, охраняемые большим числом зулусов.
— Аллан, — продолжал он, — если ты не боишься, я думаю, тебе надо идти. Может, у Дингаана есть что сказать мне по поводу договора и он передаст это через тебя?
И еще спроси этого кафра, даст ли тебе король гарантии безопасности?
Я обратился к Камбуле, и тот ответил:
— Да, на этот визит — да. Кто я такой, чтобы говорить не сказанное королем?
— Неясно сказано, — прокомментировал Ретиф. — Но иди, Аллан, ты ведь должен идти, пусть Бог хранит тебя. Ясно, что Дингаан не просил тебя идти со мной, незачем. Сейчас я уже жалею, что не оставил тебя дома с красивой женой.

Мы расстались, я направился пешком в резиденцию короля, без ружья, ведь разрешения на ношение оружия в его присутствии я не получил, а командант — в ворота крааля в сопровождении Ханса, ведущего мою лошадь. Спустя десять минут я стоял перед Дингааном, который принял меня довольно ласково и стал расспрашивать о бурах, не восстали ли они против своего короля и не бежали ли от его гнева?

Во второй половине дня король устроил для нас большой военный танец.Я ответил: да, они бежали, ибо им нужны новые земли, я сказал ему все, что уже говорил раньше. Он отвечал, что помнит то, что я уже говорил ему, но хочет, чтобы те же слова исходили из того же рта — чтобы он узнал, правда это или нет. Потому, помолчав немного, он посмотрел на меня пристально и спросил:
— Ты принес мне подарок — ту тонкую белую девушку с глазами как две звезды, Макумазан? Я имею в виду девушку, в которой ты мне отказал и которую я не мог взять, ибо ты выиграл спор, спасший всех белых людей; ту, ради которой ты сделал братьями всех буров, предавших своего короля...
— Нет, о Дингаан, — отвечал я. — Среди нас нет женщины. Более того, эта девушка теперь моя жена.
— Твоя жена? — воскликнул он сердито. — Ты осмелился сделать своей женой ту, которую возжелал Великий Черный? Теперь скажи, мальчик, ты, бравый хранитель ночи, ты, маленький белый муравей, который трудится в темноте и выныривает только в конце туннеля, когда тот кончается, ты, ящерица, которая с помощью колдовства может выхватить жертву прямо из рук самого великого короля на свете, ибо именно это колдовство убило стервятников на Хлома Амабуту, а не твои пули, Макумазан. Скажи, отчего я сразу не прикончил тебя за этот трюк?

Я скрестил руки и взглянул на него. Наверное, мы являли собой яркий контраст — этот мощный чернокожий тиран, стоявший с царственным видом, которым он, надо отдать ему должное, обладал, и я — «мелкотравчатый» белокожий юноша, да-да, внешне я таким и был.
— О, Дингаан, — произнес я с прохладцей, сознавая, что холодность — мой единственный козырь, — я отвечу тебе словами команданта Ретифа, нашего главного вождя. Ты что, принимаешь меня за ребенка, думаешь, я отдам тебе свою жену, тебе, у которого и так всего много? Да и к тому же ты не можешь убить меня хотя бы потому, что твой военачальник Камбула дал мне слово, что я нахожусь под твоей защитой.

Эти слова, кажется, позабавили его. Во всяком случае, сменив настроение — это часто бывает у дикарей, — он перешел из злобного состояния в насмешливое.
— Ты быстр, как ящерица, — сказал он. — Почему мне, у которого так много жен, понадобилась еще одна, которая точно меня будет ненавидеть? Да потому что она белая и повергнет остальных, которые черны, в страшную ревность. Я так думаю, и они ее точно отравят или забьют до смерти, а потом придут ко мне и сообщат, что она умерла от волнений. Но ты прав. У тебя есть мое охранное право, ты можешь ходить безоружным. Но смотри, ты, мелкая ящерица, хоть ты и ускользаешь между камнями, я отхвачу твой хвост, я вырву его. Я знаю, где она живет, фургон, где она спит, стоит на одной линии с остальными, мне доложили мои разведчики, я отдам приказ — доставить ее живой, даже если всех остальных перебьют. Так что ты, видимо, встретишь тут свою жену, Макумазан.

При этих зловещих словах, которые одновременно означали так много и так мало, пот выступил у меня на лбу и холодные струйки потекли между лопатками.
— Мир полон случайностей сегодня, как и тогда, когда я стрелял в священных грифов на Хлома Амабуту, о король! Я и сейчас думаю, что моя жена не будет твоей, о король.
— Оу! — сказал Дингаан. — Этот маленький белый муравей копает новый туннель, думая, что подберется ко мне сзади. А что, если я опущу пятку и раздавлю тебя, маленький белый муравей? Знаешь, — добавил он доверительно, — что бур, который чинит мои ружья и которого мы зовем Два Лица, ибо он смотрит на вас, белых, одним глазом, а на нас, черных, — другим, так вот, этот бур настраивает меня, чтобы я убил вас, между прочим. Когда я сказал ему, что мои разведчики известили меня о том, что ты едешь с бурами и что ты — их язык, Два Лица ответил, что, если я не пообещаю отдать тебя грифам, он предупредит буров, чтобы они не приезжали. Я с ним обо всем договорился, и они приехали.
— Это так, король, — ответил я. — Но зачем Два Лица, которого мы зовем Перейра, хочет, чтобы я был убит?
— Оу, — хихикнул толстый негодяй, — как ты, со всем своим умом, не можешь сообразить. Это ведь ему нужна худенькая белая девочка, а не мне. В ответ на обещанное им для меня я посулил ему ее в оплату. И возможно, — добавил он, тихо смеясь, — я перехитрю его после этого, оставив ее себе, отплатив ему другим способом, наобещав золотые горы.

Я ответил, что я честный человек, ничего не знаю о мошенничествах и о том, как их можно совершать.
— Да, Макумазан, — добавил Дингаан почти сердечно. — Это та область, где ты и я похожи. Мы оба честны, ну почти честны, и в общем-то, друзья, что нельзя сказать о моих отношениях с амабоонами (Буры зул.)-предателями. Мы ведем наши игры на свету, и тот, кто выигрывает — выигрывает, проигрывает — проигрывает. Теперь слушай меня, Макумазан, и запоминай что я скажу. Что бы ни случилось с другими, что бы ты ни увидел, ты под моей защитой, пока я жив. Это Дингаан сказал. Добьюсь я тоненькой белой девочки или нет, ты в безопасности.
Клянусь этим — он указал на кольцо-обруч на голове.
— Но почему я буду в безопасности, а остальные — нет? — спросил я.
— О, если ты хочешь знать, спроси старого провидца Зикали, который жил в этой стране еще со времен Сензангакомы, моего отца, да и до него. Если ты только найдешь его. Я люблю тебя, ты не такой плосколицый, как эти амабооны, и у тебя есть мозги, которые вертятся в зависимости от сложностей, как змея вертится в камышах, и мне будет жаль убить того, кто умеет убивать птиц высоко над собой. Никто этого не может. А сейчас возвращайся к команданту и скажи ему, что мое сердце — его сердце и что я очень рад видеть его здесь. Завтра или, может быть, позже я покажу ему некоторые танцы моего народа, а потом подпишу договор, дающий ему все земли, которые он хочет, и что еще пожелает, больше, чем он пожелает. Я все сказал, Макумазан. — И, поднявшись с изумившей меня резвостью из кресла, выточенного из цельного ствола дерева, он повернулся и исчез в маленьком проеме камышовой ограды, опоясывающей его личные хижины.

Когда Камбула, поджидавший меня на выходе из лабиринта, отвел меня к бурскому лагерю, я встретил Томаса Холстеда, который бродил там, поджидая меня для разговора. Остановившись, я напрямую спросил его о намерениях короля в отношении буров.

— Не знаю, — задумался он, — кажется, он собирается приласкать их, но он так часто меняет решения. Он восхищен тобой, и я слышал, как в войсках был даже оглашен приказ, что, если кто-то коснется тебя хоть пальцем, будет немедленно убит. Воины обязаны узнавать тебя, куда бы ты ни поехал.
— Это все хорошо, — ответил я, — но я не знаю, зачем мне особая защита, разве что кто-то попытается причинить мне вред?
— Вот в чем дело, Аллан. Индуны, военачальники короля, сообщили мне, что благообразный португалец, которого они нарекли Два Лица, каждый раз, как только видит короля, просит его убить тебя. Да я и сам это слышал.
— Но я никогда с ним не встречался! А о чем он еще говорит с королем, кроме того, что просит убить меня?
— Не знаю. Какие-то грязные вещи. Это видно из того имени, которое местные дали ему. Я думаю, однако, — добавил он шепотом, — что у него есть что делить с бурами, приехавшими сюда для подписания договора. По меньшей мере однажды, когда я переводил, а Дингаан ворчал, что даст им земли не больше, чем понадобится, чтобы закопать их, Перейра заявил ему то, что он, король, подпишет пером, может быть легко стерто копьем.
— Правда? А что же ответил король?
— Он засмеялся и сказал, что это правда... Но не надо повторять этого, Куотермэн, если это дойдет до ушей Дингаана, мне не жить. Ты хороший человек, и я выиграл большое пари на том последнем грифе, поэтому хочу дать тебе совет. Думаю, ты им воспользуешься. Уезжай отсюда как можно быстрее и позаботься о вашей мисс Мараис. Дингаан домогается ее, а то, чего он хочет, он обычно получает.

Потом, не ожидая благодарности с моей стороны, он повернулся и исчез среди зулусов, сопровождавших нас из любопытства, оставив меня гадать, прав ли был Дингаан, называя этого юношу лгуном. Его рассказ в целом совпадал с тем, что говорил сам король, и я подумал, что не такой уж он и лжец.

Я пошел прямо к хижине, закрепленной за Ретифом в небольшом соседнем краале, выделенном нам для размещения. Здесь я застал коменданта сидящим на кафрском стуле и мучительно составлявшим письмо на листке бумаги, уложенном на коленях.
Он поднял глаза и спросил, как я поговорил с Дингааном, нисколько не расстроившись оттого, что я нарушил его занятие.
Выслушал меня молча, а потом сказал:
— Это странная и мрачная история, Аллан, и, если это правда, то Перейре еще более страшный негодяй, чем я считал до сих пор. Но я просто не могу поверить в это. Думаю, что Дингаан обманул тебя из личных соображений, я имею в виду заговор с целью убить тебя.
— Может быть, комендант, не знаю. И это меня не очень заботит. Но я уверен, что он не лгал, когда говорил, что выкрадет мою жену для себя или Перейры.
— И что же ты собираешься делать, Аллан?
— Я намереваюсь, с вашего позволения, комендант, послать Ханса обратно в лагерь с письмом к Мари и попросить ее тихо переехать на ферму, которую я выбрал ниже по течению, я о ней вам говорил, и там ждать меня, пока я не вернусь.
— Думаю, этого не нужно делать, Аллан. Но, если тебе очень хочется, сделай так, поскольку самого тебя я отпустить не смогу. Только не посылай этого готтентота, он перепугает весь народ. Я пошлю сейчас гонца в лагерь, что бы он сообщил о нашем благополучном прибытии и хорошем приеме у Дингаана. Можешь передать с ним свое письмо, в котором ты должен сказать жене, что если она с Принолоо и Мейерами надумает ехать на ферму, то пусть едут без особых разговоров — мол, просто хотят сменить жилище, и все. К утру мое письмо будет готово, — добавил он с усмешкой.
— Готово-то готово, а что делать с Перейрой и его проделками?
— Опять этот Перейра, будь он проклят, — воскликнул Ретиф, ударив кулаком по доске. — При первом же удобном случае я поговорю с Дингааном и этим английским парнем, Холстедом. Если я пойму, что они говорят мне тоже, что и тебе, я обвиню Перейру в предательстве. Пусть его Бог осудит! Застрелю подлеца. Сейчас пока лучше ничего не предпринимать, но глаз с него не спускать, иначе будет паника в лагере. А если обвинение не подтвердится?.. Ладно, иди пиши письмо и дай мне закончить мое.

Я пошел и написал письмо, но рассказал Мари далеко не все из того, что мне было известно. Я просил ее вместе с Принолоо и Мейерами, если они согласятся (они согласятся!), не мешкая собраться и ехать на ферму, которую я заложил в 30 милях от Бушмен-ривер под предлогом осмотра домов, строившихся там. А если те не поедут, я просил ее ехать одну со слугами-готтентотами или любыми другими спутниками, которые согласятся.

Это письмо я отдал Ретифу, сначала прочитав ему, и он нацарапал внизу: «Я видел написанное и одобряю это, зная всю историю — правда это или ложь. Делай так, как приказывает тебе муж, но не говори об этом в лагере никому, кроме тех, кого он упоминает. Питер Ретиф».

Посланник уехал на рассвете и передал письмо Мари.
На следующий день было воскресенье. Утром я отправился навестить преподобного мистера Оуэна, миссионера, и он мне очень обрадовался. Он сообщил, что Дингаан в добром расположении духа и просил его, Оуэна, набросать текст договора о предоставлении требуемых земель бурам. Я задержался в хижине Оуэна по разным делам, а потом вернулся в лагерь.

Во второй половине дня король устроил для нас большой военный танец, в нем приняло участие 12 тысяч воинов. Это был завораживающий, прекрасный спектакль, участвовали в котором не только люди, но и животные.

На третий день — 5 февраля — снова состоялись танцы и показательные бои, столь длинные, что мы начали уже уставать от всех этих забав дикарей. К вечеру Дингаан послал за командантом и его людьми и просил их прийти, заявив, что собирается обсудить договор. Они пошли, но всего три или четыре человека, среди них был и я, мы были допущены к Дингаану, остальных задержали на расстоянии, и они могли видеть нас, но не слышали разговора.

Большой Крааль. В тот роковой день Дингаан отступил к воротам лабиринта... потом произнес на зулу: «Хватайте их!»Дингаан представил  бумагу, написанную преподобным Оуэном. Это документ, как я полагаю, существует до сих пор, ибо его впоследствии нашли. Он был составлен в соответствии с законом (или «полузаконом»), начинался как листовка — «для всех, к кому попадет». Документ даровал земли от Тугелы до Умзимвубу в районе Порт-Наталя бурам в собственность. По требованию короля я перевел ему документ, написанный по-английски Оуэном, а потом, как только я закончил, то же проделал Холстед.

Этот факт был замечен бурами, и они отнеслись к нему весьма благожелательно, ибо убедились, что король желает точно знать, что именно он подписывает, чтобы не допустить никаких козней в будущем. Начиная с этого момента, Ретиф и его люди больше не сомневались в доброй воле короля и расслабились, полностью пренебрегая мерами предосторожности.

Когда перевод был закончен, комендант спросил короля, где и в какое время он подпишет договор. Тот ответил, что подпишет его на следующее утро перед тем, как делегация отбудет в Наталь. Потом Ретиф спросил у Дингаана через Томаса Холсте да, правда ли то, что бур Перейра, который живет у него и которого зулусы зовут Два Лица, просил его, Дингаана, убить Аллана Куотермэна, Макумазана?
— Да, это в некотором роде правда, ибо он ненавидит Макумазана. Но пусть маленький белый сын Джорджа не опасается, поскольку мое сердце мягко и по отношению к нему и я клянусь именем Большого Черного, что в Зулуленде ему не будет причинено никакого вреда. Разве он не мой гость, как и вы?

Затем король заявил, что, если комендант хочет, он может арестовать Два Лица и убить его, ибо тот требовал моей жизни. На что Ретиф ответил, что сам разберется в этом.
Пока мы шли обратно к лагерю, Ретиф по поводу Эрмана Перейры высказывался мало, но даже то немногое, что он сказал, выражало его гнев.

Когда мы прибыли в лагерь, он послал за Перейрой, Мараисом и еще несколькими старыми бурами. Помню, среди них были Харлит Бота, Хендрик Лабушане и Маттис Преториус — все состоятельные люди, рассудительные, солидные. Меня тоже попросили присутствовать. Когда Перейра пришел, Ретиф открыто обвинил его в заговоре против меня и спросил, что он на это скажет. Конечно, он все отрицал, обвинив меня в том, что я придумал все это и что вражда возникла из-за девушки, на которой я женился.

— Тогда, минхеер Перейра, — сказал Ретиф, — поскольку Аллан выиграл девушку, которая сейчас его жена, его проявления вражды бессмысленны, а твои можно подтвердить. Но у меня сейчас нет времени разбирать эти дела. Обещаю, что вернусь к этому позже, когда мы будем в Натале, и ты поедешь со мной, чтобы за тобой присматривали. Предупреждаю тебя, что я не бросаю слов на ветер. А сейчас скройся с моих глаз — мне не по нраву тот, кого кафры прозвали Два Лица. Что до тебя, Мараис, то не советую тебе связываться с тем, кто носит столь темное имя, хоть он и твой племянник, которого ты столь нелепо любишь.

Насколько я помню, никто из них никак не отреагировал на эту речь. Они просто развернулись и вышли. Но на следующее утро, в тот роковой день, 5 февраля, когда я встретил коменданта на лошади посреди лагеря отдававшим распоряжение по отправке в Наталь, он остановил лошадь и сказал:

— Аллан, Перейра ушел и Мараис с ним, но, думаю, мы еще встретимся в этом мире или на том свете и добьемся правды. Почитай вот это и верни потом — он протянул мне бумажку и ускакал. Я развернул сложенный листочек и прочитал:
«Коменданту Ретифу, губернатору мигрантов-буров. Минхеер комендант, я не останусь здесь, где на меня обрушилось столько гнусных обвинений от черных кафров и англичан, от Аллана Куотермэна, который, как и все представители этой расы, враг всех буров и — вы этого не знаете — предатель, затеявший заговор против вас с зулусами. Я покидаю вас, но готов держать ответ перед Верховным судом. Мой дядя Хенри Мараис идет со мной, поскольку его честь тоже затронута. Кроме того, он слышал, что его дочь, Мари, находится в опасности и он возвращается, чтобы защитить ее, чего не хочет делать тот, кто считает себя ее мужем. Аллан Куотермэн, который является другом Дингаана, может объяснить, что я имею в виду, ибо он знает о планах зулусов больше, чем я, в чем вы убедитесь в свое время». Далее следовали подписи Эрнана Перейры и Хенри Мараиса.

Я положил письмо в карман, гадая, каково же его подлинное назначение, особенно это необоснованное обвинение меня в предательстве. Мне казалось, что Перейра покинул нас потому, что чего-то боялся — он или замешан в каком-то действе, или вовлечен в неминуемую катастрофу. Мараис, вероятно, пошел с ним по той же причине, по какой кусок железа тянется к магниту — Мараис не может преодолеть тяготения этого дьявола, своего родственничка. Или, может быть, он узнал от него историю об опасности, грозящей дочери, и беспокоился за нее?

Когда я уже заканчивал читать письмо, пришел приказ — мы должны идти прощаться с Дингааном, оставив оружие у молочных деревьев, перед воротами королевского крааля. Большинство наших оруженосцев сопровождали нас, наверное, Ретиф хотел произвести на зулусов должное впечатление. Нескольким готтентотам было приказано остаться за оградой с лошадьми, которые, стреноженные, паслись невдалеке, и оседлать их. Среди готтентотов был Ханс: я хотел, чтобы мои лошади были вовремя готовы к переходу.

Как раз перед отправлением я встретил юного Уильяма Буда, который подошел из миссии, где проживал вместе с Оуэном. На лице его было написано крайнее беспокойство.
— В чем дело, Уильям? — спросил я.
— Дела плохи, мистер Куотермэн, - ответил он. — Все складывается так, — зашептал он, — что вам следует опасаться. Кафры сказали мне, что вам что-то грозит, и вам следует об этом знать. Больше ничего не могу сказать. — И он растворился в толпе зулусов. В этот момент я поймал глазами Ретифа, который отдавал распоряжения. Подойдя к нему, сказал:
— Комендант, послушайте меня.
— Что стряслось, племянничек? — спросил он рассеянно.
Я рассказал ему о словах Буда, добавив, что меня тоже съедает необъяснимое беспокойство.
— О! — воскликнул он нетерпеливо, все это жернова и жженая трава (имея в виду, что одно перемелется, а другое сгорит), как в известной всем поговорке — все перемелется, мука будет... — Почему ты все время пытаешься запугать меня, Аллан? Дангаан нам друг, а не враг. Так что давай благодарно принимать дары, которые фортуна преподносит нам. Поехали!
Этот разговор состоялся около восьми часов утра.

Мы оставили свои ружья под двумя молочными деревьями, составив их в пирамидки по 4-5 штук, шутя и смеясь. Я потом часто думал, почему грядущая печальная участь не наложила никакого отпечатка на лица моих спутников, ведь ровно через час они уже стояли на пороге вечности. Наоборот, они были веселы, необычайно воодушевлены удачным исходом миссии и перспективой возвращения к женам и детям. Даже Ретиф был оживлен, шутил с друзьями обо мне и моей «медовой неделе», которая меня поджидает.

Когда мы ехали, я заметил, что большинство полков, которые участвовали в военных танцах накануне, уже ушли. Однако два остались: исхлангу инхлопе (белые щиты) — корпус ветеранов с кольцами на голове — и исхлангу исньяма (черные щиты) — молодые люди без колец. Белые щиты выстроились вдоль забора на огромной открытой площадке слева от нас, а черные щиты — справа. В каждом полку было по 1500 воинов.

Наконец мы достигли центра танцевальной площадки и увидели там Дингаана, сидящего на стуле, а по бокам стояли два его главных индуны — Умхлела и Тамбуза.

Сзади, вокруг входа в лабиринт, через который появился король, сгрудились другие индуны и военачальники помельче рангом.
Представ перед Дингааном, мы приветствовали его, а он ответил улыбкой и добрыми словами. Потом Ретиф, Холстед и два бура вышли вперед и подтвердили, что это тот же документ, что был и ранее. Внизу кто-то (забыл — кто) написал по-голландски: «De merk и van koning Dengaan (подпись короля Дингаана). Слева между словами merk и van Дингаан поставил крестик карандашом, который дал ему Томас Холсгед, он же держал его руку и показывал что делать.

После этого три индуны, главные советники, Нвара, Юливана и Мамондо, засвидетельствовали документ со стороны зулусов, а Уотэейзен, Грейлинги Либемберг, стоявшие ближе всех к Ретифу, — со стороны буров.

Когда эта процедура окончилась, Дингаан приказал одному из своих исибонго (глашатаев) пробежать перед полками и оповестить, что он даровал Наталь бурам в вечное пользование — известие, которое буры встретили радостными криками. Потом Дингаан спросил Ретифа, не хочет ли тот есть, и длинные куски вареного мяса были тут же принесены и разложены вокруг. Но буры отказались от еды, сказав, что они только что позавтракали. На что король заявил, что хоть попить-то они могут, и горшки ствала — кафрского пива — были расставлены кругом. Пива отведали все буры.

Пока они пили, Дингаан передал Ретифу послание к голландским фермерам, где он даровал им землю в Натале. Чернокожий властитель надеялся, что возвращение миссии домой будет приятным. Затем он приказал двум полкам исполнить танец и военную песню, чтобы развлечь гостей, что те и начали делать, стягиваясь все ближе к нам.

В этот момент появился зулус, прокладывающий дорогу сквозь толпу военачальников, собравшихся у ворот лабиринта, и передал какое-то сообщение одному из индун, а тот, в свою очередь, обратился к королю.
— О! Так ли это? — спросил тот с тревогой. Потом его взгляд остановился на мне, как уже не однажды бывало, и он сказал:
— Макумазан, одна из моих жен неожиданно заболела и говорит, что ей нужны какие-то лекарства от белых людей, прежде чем они уедут. Ты, как новобрачный, можешь быть спокойно представлен моим женам. Прошу тебя, сходи и спроси, какое лекарство ей нужно, ведь ты говоришь на нашем языке.
Я колебался и решил пересказать эти слова Ретифу.
— Тебе лучше пойти, племянник, — сказал командант, — но возвращайся скорее, нам надо выходить.

Меня по-прежнему одолевали сомнения, не нравилась мне эта затея. Пока я колебался, король стал наливаться злобой.
— Бы, белые люди, отказываете мне в такой малости, тогда как я столько дал вам, вы, у которых есть волшебная медицина, способная излечить любой недуг?
— Иди, Аллан, иди, — настаивал Ретиф. — А то он передумает и зачеркнет свой крестик.
У меня не оставалось иного выхода, как войти через ворота в лабиринт.

В следующий момент несколько человек набросились на меня прежде, чем я смог произнести хотя бы слово, набросили мне на лицо тряпку и завязали сзади на затылке. Я стал немым пленником.

Стройный кафр, один из домашних стражей короля, с ассегаем в руке подошел ко мне и зашептал:
— Послушай, маленький сын Джорджа. Король спасет тебя, если сможет, ведь ты не голландец, а англичанин. Но знай, если ты закричишь или станешь сопротивляться, то умрешь! — И он поднял ассегай с таким видом, будто хочет погрузить его мне в сердце.

Теперь я все понял, и холодный пот заструился у меня по спине. Мои товарищи были обречены на смерть, все до одного. О, как мне хотелось отдать свою жизнь, чтобы предупредить их! Но увы. Я не мог издать ни звука, тряпка была завязана слишком крепко. Один из зулусов воткнул палку между камышинами изгороди. Раскачивая ее, он сделал отверстие как раз на уровне глаз, чтобы я мог видеть происходящее.

Какое-то время танцы и пивные возлияния шли своим чередом. Минут через десять Дингаан поднялся и тепло пожал Ретифу руку, сказав ему Hamba gahle — счастливого пути. Он отступил к воротам лабиринта. Когда он двинулся, зулусы сняли шапки и взмахнули ими, приветствуя его. Он уходил, и я вздохнул спокойнее. Но как я ошибался, не догадываясь о его предательстве!

Когда циновка у входа открылась, Дингаан повернулся и произнес два слова на зулу, которые означали:
— Хватайте их!

Одновременно воины, танцевавшие совсем близко к бурам и ожидавшие, видимо, этого приказа, бросились на них. Я слышал, как Томас Холстед закричал на зулу: «Нас погубили! Дайте мне поговорить с королем!» Дингаан слышал это, но махнул рукой, давая понять, что отказывается слушать, и отчетливо проговорил:
— Bulala abatagati! Убейте этих ящериц!

Я увидел, как несчастный Холстед выхватил нож и всадил его в тело зулуса, стоявшего рядом. Тот упал, а Томас бросился на другого воина и перерезал тому горло. Буры тоже выхватили ножи — у кого на это хватило времени — и пытались защищаться от черных дьяволов, которые лезли на них толпами. Я слышал потом, что им удалось убить шестерых или восьмерых и ранить множество кафров. Но что могут сделать люди, вооруженные лишь карманными ножами, против такой оравы?

И вот после всех этих истошных криков, стонов, мольб о помощи и воинственных кличей все буры были перебиты, даже слуги-готтентоты. Потом их потащили прочь — многих еще живых, оставлявших борозды в земле, точно черные муравьи растаскивали раненых червей. Дингаан стоял в двух шагах от меня и улыбался. Лицо его нервно подергивалось.
— Пойдем, сын Джорджа, — сказал он, — посмотрим наконец этих предателей твоего суверена.

Меня вывели через лабиринт на возвышенность, откуда открывался вид на окрестности. Тут мы немного подождали, прислушиваясь к шуму, нараставшему в отдалении, пока снова не показалась зловещая процессия, обходившая ограду Большого Крааля в направлении к Холму убийств, Хлома Амабуту. Скоро подъем был преодолен, и там, среди кустарников и скал, чернокожие воины добили всех буров до единого.
Я увидел это и лишился чувств.

Генри Райдер Хаггард, английский писатель | Перевод Н.Непомнящий | Использованы рисунки английских путешественников прошлого века

Рубрика: Конкурс «ВС»
Просмотров: 3981