Не дарите на свадьбу часы

01 января 1993 года, 00:00

Не дарите на свадьбу часы

Сколько раз в году бывает новый год?

С приходом декабря в витринах магазинов Куала-Лумпура появляются сверкающие елки: серебристые, золоченые, почти настоящие — зеленые, украшенные еловыми веночками (совершенство искусства подделки), красными бантами и колокольчиками. Только когда вы вплотную подойдете ко всему этому рождественскому великолепию, то не почувствуете смолистого, терпкого запаха хвои. Правда, в некоторых дорогих магазинах искусственную елку опыляют специальной жидкостью, и появляется нежный аромат, от которого немного кружится голова и вспоминаются заснеженные улицы. Повсюду вас сопровождает веселая песенка «Джингл беллс».

В Малайзии Рождество и Новый год отмечают не менее весело и радостно, чем на родине Санта Клауса. Конечно, тропики напоминают о себе буйным цветением огненно-рыжей акации, ярко-фиолетовых бугенвилей, нежно-розовых магнолий, и на улице вместо морозного бодрящего воздуха душно как в парной, но праздничное настроение не покидает вас.

Впервые мы приехали с мужем в Малайзию перед самым Рождеством. Не успела я оглядеться, как шумный, беззаботный праздник кончился, Новый год наступил, и предстояло пережить еще двенадцать долгих месяцев, чтобы вновь увидеть нарядные витрины, успеть загадать заветное желание и получить долгожданный подарок. Чувство сожаления никак не проходило.

— Не расстраивайся,— утешил муж.— Скоро еще один Новый год будем справлять.
— Вечно ты разыгрываешь меня!
— На этот раз — ничуть! Спроси у своих китайских знакомых — наступил ли Новый год?!
— Конечно! обрадовалась я. — Скоро китайский Новый год!

Через месяц улицы и магазины Куала-Лумпура было не узнать. Везде развешивали маленькие и большие фонари из красной бумаги, шелка или пластмассы. Во многих магазинах появились особые сувениры — фигурки покровителя приближающегося лунного Нового года: змеи или лошади, свиньи или других привлекательно сделанных животных.

Накануне китайского Нового года я побывала у своей знакомой китаянки, но пришла немного раньше, и в доме был только ее десятилетний сын Кы. Он учился в обычной, по нашим стандартам, средней школе, но прекрасно говорил на английском, малайском и двух диалектах китайского языка. Мы сели с ним на кухне. В углу лежал красный лист бумаги с замысловатыми иероглифами, стояло несколько чашек с едой, и горели четыре свечи. Это было послание и дар богу кухни — Цао Чуну, почитаемому во многих китайских семьях. Многое о Цао Чуне я узнала от Кы.

— Помню, когда я был маленьким,— по-взрослому рассудительно рассказывал он,— мои родители поспорили о чем-то на кухне. В это время вошла бабушка и очень рассердилась на них. Ведь Цао Чун подсчитывает все ссоры так же, как и хорошие дела. На двадцать четвертый день двенадцатой Луны он всегда покидает дом, чтобы рассказать обо всем главному божеству — Ю Хуану (некоторые китайские названия, приводимые здесь, могут несколько отличаться от общепринятого, так как даны в произношении не на пекинском, а гуандунском диалекте, наиболее распространенном среди китайцев Малайзии.— Ред.), императору нефрита. И уже император нефрита решает, для кого Новый год будет удачным, а кто сам себя обокрал, совершив плохие поступки и устроив ссоры, и поэтому ничего хорошего не получит.

— Верно, Кы! Потому-то ты так усердно чистишь кухню перед Новым годом и всячески пытаешься задобрить Цао Чуна,— со смехом замечает Джоан, мать Кы, появившаяся в дверях.

Пусть читателя не удивляет английское имя у китаянки. Многие китайцы, живущие в Малайзии и других странах Юго-Восточной Азии, Америки, Европы, приняли христианство. Однако это ни в коей мере не мешает им следовать древним национальным традициям, что является характерной чертой большинства зарубежных китайских общин.

— Конечно! — охотно соглашается с матерью Кы.— А ты всегда становишься очень доброй перед Новым годом и никогда не ругаешь меня на кухне.
— И вы оба решили, что безопасней сидеть здесь, — заключает Джоан, вынимая из пакета традиционные «ньен као» — рисовые пирожки, очень сладкие и тягучие.

— Вот ты сама задабриваешь Цао Чуна, — радостно восклицает Кы. — Хочешь сделать его отъезд сладким, а заодно склеить его губы, чтобы он не рассказал ничего плохого о тебе.
— Да,— подтверждает Джоан.— Все верно. И, обращаясь ко мне, замечает:
— Нелегко, когда дети знают обо всем на свете.

Мы с удовольствием пьем чай с этими необычными пирожными, и мне кажется, я тоже слышу одобрительное сопенье Цао Чуна.

За день до наступления Нового года в ход идет «тяжелая артиллерия», задача которой — отпугнуть многочисленных злых духов. Взлетают в небо ракеты, взрываются всевозможные петарды, хлопушки, сделанные из плотной красной бумаги (все это разрешено использовать только в день Нового года, но обычно они грохочут еще целую неделю после него).

Пиротехника в Малайзии необычайно популярна. С каждым годом появляются новые, более совершенные образцы. Ежегодно в стране выстреливают таких ракет и хлопушек на сумму 50 миллионов ринггит. «Снежная буря», «Змеиная мина», «Серебряный блеск», «Горная музыка» — это названия наиболее ходовых чудес пиротехники.

В китайский Новый год, следуя традиции, семья собирается вместе. Деловые, практичные китайцы оставляют бизнес и приходят в дом родителей. Замужние женщины идут в дом родителей мужа. Наутро после грохочущей ночи наносят визиты друзьям. На третий день лунного Нового года готовится специальное блюдо «есан» — сырая рыба с салатом. В гости к себе китайцы приглашают не только родных и близких, но и иностранцев. Я всегда торопилась пораньше прийти к моим китайским друзьям, узнав от Кы один из секретов. Если вы помогаете с приготовлением «есан», то удача будет сопутствовать вам весь год.

Обычно перед встречей китайского Нового года в некоторых районах Малайзии — особенно на острове Пинанг, популярном туристском месте, устраиваются состязания — «чингей», что означает «подлинное искусство». Красочная процессия следует по улицам Пинанга. Мужчины, а иногда и женщины, умело балансируя, несут на головах высокие палки с флагами, не поддерживая руками. Высота сооружения достигает десяти метров, а вес почти тридцати килограммов. Долгожители острова помнят тот день, когда впервые появилась такая процессия. Произошло это в 1919 году, когда на острове свирепствовала эпидемия неизвестной болезни, уносившей сотни жизней. На совете старейшин города решено было организовать небывалое шествие. От каждого рода выбрали несколько наиболее крепких юношей и доверили им пронести через весь остров длинные шесты с флагами на голове, не касаясь руками. Согласно древнему китайскому поверью яркие флаги должны привлечь к себе внимание богов, чтобы они спустились на землю и спасли людей. Вскоре после этого эпидемия прекратилась так же неожиданно, как и возникла. Традиция сохранилась, превратившись в увлекательное состязание. Молодежь Пинанга с большой охотой участвует в этих соревнованиях. Для них «чингей» — неотъемлемая часть малайзийской культуры.

После встречи Нового года по лунному календарю через две недели китайцы отмечают «Чеп Го Мей». В этот день китайские девушки бросают в море или реку апельсины, чтобы им удалось найти хорошего мужа. В мае наступает праздник «Весак» — знаменательная дата в буддистском календаре, когда произошли три самых важных события в жизни Будды: рождение, озарение и познание им нирваны. В октябре приходит черед фестиваля полной луны. Его начали устраивать в день изгнания монгольских правителей из древнего Китая. В те далекие времена для передачи секретных посланий использовали небольшие «лунные пирожки». Сейчас молодежь кладет в них послания любви или записочки о месте свидания. Так старые традиции получают новое толкование, более безопасное и приятное.

Но вернемся к Новому году, третьему в Малайзии. По малайскому календарю первый мусульманский Новый год наступил много веков назад, когда пророк Мухаммед пришел из Мекки в Медину. Этот день обычно приходится на летние месяцы. Честно говоря, никаких особых торжеств не происходит, хотя и объявляется национальный праздник. Его трудно сравнить со встречей «Хари райя пуаса» — днем, знаменующим окончание месяца рамадана (пуасы), то есть мусульманского поста. Девятый месяц исламского календаря является временем пуасы. С рассвета и до захода солнца мусульмане обязаны воздерживаться от еды и воды, дурных помыслов и деяний и полностью очистить свою душу от грехов. С приходом молодой луны пост завершается, и в течение трех дней каждая малайская семья устраивает «день открытых дверей». Женщины надевают традиционные малайские наряды, дома украшают и обновляют, везде можно услышать веселые национальные песни. Небольшие группы мальчишек переходят из одного дома в другой, где их всегда угощают сладкими пирожками и ярко-красным напитком, приготовленным из лепестков розы.

«Совсем как у нас когда-то»,— всякий раз вспоминала я забытый у нас обычай, когда молодежь колядовала на Рождество.

В «день открытых дверей» мы с мужем всегда приходили к нашим малайским друзьям. В первый год пребывания в Малайзии для меня это оказалось непростым испытанием, несмотря на то, что я много читала о существующих традициях, да и наши малайзийские друзья не однажды рассказывали о них.

Встав пораньше, в 8 часов мы подъехали к широко распахнутым воротам. Около двери уже стояло столько обуви, что вполне можно было открывать небольшой обувной магазин. Первое правило: в малайский дом нельзя входить в туфлях. Мусульмане молятся в большой комнате, встав на колени, и принести в дом с обувью землю — значит сделать их жилище нечистым для священного обряда. Нередко малайцы разрешают иностранцам не снимать обувь, но потом я узнала: они всегда очень благодарны, если вы стараетесь не нарушать их обычаи.

Наши друзья встречали гостей у входа. Крепкое рукопожатие у малайцев не принято: достаточно прикосновения пальцев или ладоней, после чего нередко следует знак особой сердечности — руку подносят к сердцу.

В такой большой праздник — «Хари райя пуаса» — с пустыми руками в гости не пойдешь. Самый надежный подарок — цветы. Но я знала о вкусах хозяйки дома и принесла ей небольшой сувенир. Меня не удивило, что мой подарок так и остался лежать нераскрытым до нашего ухода: малайцы не любят обнажать свои чувства.

Мы сели за большой стол. Все шло хорошо, пока я не увидела муху на голове знакомого малайца, сидевшего рядом. Рука невольно потянулась вверх, и в этот момент раздался свистящий от гнева шепот мужа, от чего у меня похолодело все внутри: «Опомнись! Он же мусульманин!»

«Господи! Как же я могла забыть!» — ужаснулась я. Никогда и ни по какому случаю нельзя касаться головы мусульманина. Это является величайшим оскорблением. Даже в парикмахерской, прежде чем вас начнут стричь, неоднократно извинятся за вынужденное прикосновение.

Опасность миновала, и можно наконец отведать вкусно пахнущие блюда.. Мой малайский знакомый вежливо предложил чашу с водой, где плавали лепестки розы. Я церемонно взяла ее, несколько раз опустила в нее пальцы и с благодарностью вернула. Наступал ответственный момент. Несмотря на то, что на столе лежали вилки и ложки, все вокруг ели руками, вернее — правой рукой (даже для левши исключений не делается). Основное блюдо на столе — золотисто-коричневый «насигоренг» — жареный рис с креветками и овощами. Когда я впервые попробовала есть рукой, много в рот не попало. Но в сравнении с китайскими палочками, требующими поистине циркового искусства, малайский способ мне больше по душе. Одно удовольствие есть «сате» — блюдо, похожее на шашлык (из курицы или говядины, но, естественно, никогда не из свинины). Только кусочки мяса намного меньше, а палочки тоньше и короче. Чего только не наготовила хозяйка дома: «наси лемак» — рис, сваренный в кокосовом молоке, заправленный анчоусами, яйцами, орехами и мелко порезанными огурцами; «сото» — небольшие спрессованные кубики из риса плавали в прозрачном курином бульоне; «лонтонг» — всевозможные овощи были перемешаны с рисом и политы пахучим острым соусом; «лакса джохор» — тонкая вермишель в густой мясной подливке с аппетитным запахом. На десерт подали любимое блюдо малайцев «чендол» — протертые зеленые бобы, перемешанные с пальмовым сахаром и политые густым кремом из мякоти кокоса. По вкусу можно добавлять толченый лед.

Многие гости, закончив есть и рыгнув, вставали и уходили. И в этом не было ничего оскорбительного, а, наоборот, проявление вежливости: показать хозяевам, как они сыты и довольны едой, и дать возможность другим гостям поскорее сесть за стол.

Быстро уйти из гостеприимного дома нам не удалось. У меня проблем не возникло: я без труда нашла свои яркие туфли, а вот муж намучился, отыскивая среди множества точно таких же, как у него, ботинок — свою лучшую, выходную пару.

Когда до конца года оставалось три месяца, в Малайзии вновь начали готовиться к торжествам — приближался «Дипавали», главный праздник индийской общины страны, тоже объявленный национальным. Если бы в Малайзии начали отмечать индийский Новый год, то пришлось бы делать это несколько раз в году — для тамилов, хиндустанцев, малаяли...

«Дипавали», или «Фестиваль Огней», очень популярен среди всего малайзийского населения. Он знаменует победу света над тьмой, добра над злом. Древняя легенда гласит, что бог Кришна, узнав о жестоком и беспощадном правителе Нарагасуране, вступил с ним в единоборство и одержал победу. Перед смертью тиран обратился к великому Кришне с последней просьбой: как только его сердце перестанет биться — устроить пышный праздник. С тех пор это один из самых жизнеутверждающих праздников.

Во время «Дипавали» повсюду слышны индийские песни, а пластичные национальные танцы захватывают своим ритмом и красотой. Еще в прошлом веке английская исследовательница Берд, изучавшая Малайю, писала: «Я никогда не уставала восхищаться редкой грацией индийских женщин. Их классические формы, волнующая походка, подлинный артистизм в умении одеваться — что за чудесное создание тропического солнца. Их праздники — красочные, шумные зрелища, где женщины всегда украшены гирляндами цветов».

270 шагов по острию ножей

Несомненно, «Дипавали», как и всякий другой праздник,— радостное событие, но все-таки необычным его не назовешь. А вот «Тайпусам» трудно с чем-либо сравнить по остроте впечатлений.

Прожив в Малайзии несколько лет, я много слышала о нем, читала, но никогда сама не принимала в нем участия. Неоднократно уговаривала мужа поехать на «Тайпусам» в священное место Батукейвс, «Каменные пещеры», и увидеть все своими глазами. Всякий раз он то отшучивался, что подорвал здоровье в тропиках и не в состоянии выдержать предстоящие «ужасы», то ссылался на неотложные дела или никак не соглашался вставать в четыре утра и идти вместе с многотысячной толпой в течение нескольких часов до священной пещеры. Словом, ничего другого мне не оставалось, как просить моих индийских знакомых, для которых вопрос: идти или нет? — просто не существовал. Они не сразу согласились, видимо, проверяя — насколько серьезно мое желание. В конце концов мы договорились, что они заедут за мной в четыре часа утра.

Ночь я практически не спала. В половине четвертого осторожно, чтобы не разбудить мужа, встала и пошла к двери. В этот момент раздался его ничуть не заспанный, бодрый голос:
— И что ты никак не успокоишься?! Ведь сто раз читала, по телевизору видела все. Тебе что, в жизни кошмаров мало?!

Отвечать я не стала — времени оставалось немного, да и сказать было нечего. Все верно: чужая религия, чужие обычаи — зачем они мне?! Знать о них я знаю — чего же еще?! Нездоровое любопытство, как считал муж, или желание понять людей, идущих с улыбкой на страшные пытки?! «Время покажет»,— решила я.

Утро терпеливо дожидалось полного рассвета, а мы уже ехали по непривычно пустынным улицам Куала-Лумпура — на удивление чистым в любое время. Когда их только успевали убирать, так я и не смогла увидеть, но будь то вечер, день или раннее утро — чистота на них завидная. Ее не замечаешь, когда она постоянно окружает тебя. Но стоит увидеть одинокий окурок или случайно облетевший лист, и начинаешь сравнивать, вспоминать...

Когда мы подъехали к храму Шри Маха Марьяммана на улице Тун-Ли, людей было так много, что я невольно посмотрела на часы. Нет, все в порядке — 4.20, раннее утро.

Ровно через десять минут увитая гирляндами цветов серебряная колесница, на которой возвышалась статуя святого Субраманиама, в окружении многотысячной толпы открыла торжественное шествие.

Многие мужчины несли кокосовые орехи. Через некоторое время они разбивали их и предлагали прозрачную жидкость священникам, прося у них благословения. В руках у женщин и детей были небольшие кувшины с медом и молоком, предназначенные святому Субраманиаму. Я не могла оторвать взгляд от тех, кто нес тяжелые «кавади» (это слово означает «жертвоприношение на каждой ступеньке»). Железная дуга как нимб окружала человека, державшего ее. По всей длине на небольшом расстоянии друг от друга в центр спускались металлические цепи или спицы с крючками на концах. Эти крюки, воткнутые в грудь и спину идущего, крепко держали «кавади». На самом верху, хорошо укрепленные, стояли небольшие сосуды с молоком, в котором позже омоют статую святого Субраманиама. Меня поразило, что даже дети несли такие «кавади», а идущие рядом кричали им «вел-вел».

— Что это значит? — тихо спросила я своих знакомых.
— Сейчас всем, кто несет «кавади», предстоит еще одно испытание: надо проткнуть язык или щеку острой иглой. Мы называем это «вел», копье.

В это время начали подносить так называемые «иглы», больше похожие на пики или ножи. Крики толпы усилились, становясь все призывней. Дети, закатывая глаза и подражая взрослым, начинали входить в транс, протягивая руки к копьям. Один мальчуган с трудом проткнул язык, отчего у него появилось немного крови, а на глазах — слезы. Собравшиеся дружно сочувствовали ему — значит, его обет не был принят святым Субраманиамом.

— Почему же дети в этом участвуют? — не удержалась я.
— Возможно, они просили святого Субраманиама о чем-то, и он исполнил их просьбу. Чтобы показать свою признательность ему, они должны совершить такой обряд, иначе все их желания в будущем никогда не исполнятся.

— Вот наш сосед, Харидас,— показали мне на немолодого мужчину, несшего «кавади».— Его мать сломала ногу в этом году, а ей далеко за восемьдесят. Врачи не надеялись на выздоровление. Харидас каждый день приходил в храм и молился о ее здоровье.
 
Он дал обет — пронести «кавади», если она поправится.
Неподалеку от нас шел мужчина с «кавади», от одного вида которого становилось не по себе. Дуга, украшенная фазаньими перьями, крепилась к металлическому поясу на бедрах. Ее поддерживал сверкающий обруч на голове. Многочисленные крюки протыкали тело, и одна длинная «игла» была воткнута в язык. Ни капли крови. Взгляд — отсутствующий, обращенный куда-то в глубь себя, а на лице выражение не боли и отчаяния, а познания чего-то недоступного, непостижимого человеческим разумом.

— Такое «кавади» наверняка весит не меньше, чем три человека,— отметили мои знакомые.— Посмотри назад, — посоветовали они,— у этой пары десять лет не было детей. И вот наконец родилась дочка.

Обернувшись, я увидела необычное сооружение. Немолодая пара несла огромное «кавади», состоящее из шести плетеных корзин, наполненных сахаром. Под ними в люльке, сделанной из плотной золоченой ткани, лежал бритый наголо младенец. Они с трудом переставляли ноги от невероятной тяжести.

— А вон тот бородатый мужчина — австралиец. Пятый год он приезжает в Бату-кейвс,— продолжали знакомые. — Говорят, что очень поправил свои финансовые дела. Хочешь с ним поговорить?! — предложили они.

Я охотно согласилась. Первое, что у меня спросил Джеф Барун:
— Что вас сюда привело: любопытство или несчастье?
От такого неожиданного вопроса я немного растерялась.
— Вполне естественно,— поспешил он заметить,— такой праздник не может не вызывать любопытства.
— Я слышала, вы пятый год приезжаете сюда. Как это у вас, как это вы...
— Ясно, ясно,— засмеялся он. — Хотите узнать — как дошел до такой жизни?!

И не дав мне возразить, ответил уже серьезным тоном:
— Несколько лет назад компания, в которой я работал, разорилась. Жена ушла, забрав детей. Я находился в полном отчаянии, когда неожиданно пришло письмо от моего друга из Малайзии. Так я впервые попал на «Тайпу-сам». В Бату-кейвс, как и все, просил у святого Субраманиама перемен в моей жизни. Не знаю, почему я поверил в его силу, но поверил. И вот теперь все прекрасно. Я действительно счастлив.

Австралиец пошел дальше, а я так и не успела за время нашей беседы сосчитать все крюки, воткнутые в его грудь и спину. Причем на каждом крючке еще висело по среднему яблоку, отчего кожа, оттянутая вниз, производила жуткое впечатление. Крови не было, хотя «кавади», вполне очевидно, было очень тяжелым.

По дороге я узнала подробности о подготовке к «Тайпусаму» тех, кто нес «кавади». Два месяца до главного дня они ели только овощи и рис, а пять последних дней — молоко и бананы. Они готовили себя к моменту, когда дух святого Субраманиама переселится в них. Это должно произойти во время исполнения обета, то есть когда укрепляют «кавади» на теле. Если в этот момент появляется хотя бы капля крови — все напрасно. Значит, в течение этих двух месяцев человек чем-то осквернил свою душу.

Вместе с огромной толпой мы приближались к Бату-кейвс. Многочисленные торговцы разместили свои лотки по обеим сторонам дороги. Чего здесь только не было: религиозные проспекты, книги, разнообразная еда и напитки, искусственные цветы, одежда, сувениры... Все отчетливей слышались восторженные крики — значит, священная пещера совсем близко. Вскоре нашему взору предстало зрелище незабываемое. В огромной скале, высотой с пятидесятиэтажный дом, почти отвесно было вырублено более 270 ступенек. Они вели наверх, где в гирляндах из орхидей и магнолий утопал вход в пещеру. У скалы внизу раскинулись ковры из цветов, выложенных замысловатыми орнаментами. Сочетание красок, оттенков просто ошеломляло. Природа торжествовала вместе с людьми, и ее красота заставляла сердце биться в унисон со стремительным ритмом индийских песен.

И без того душный воздух становился все жарче от разгоряченных тел, но выйти из толпы было невозможно. Она как прилив — одной сильной волной понесла меня к ступенькам, а оттуда все выше и выше...

Я смотрела на тех, кто нес «кавади». Вот кому было сейчас действительно нелегко, но они пели, возвышая силу духа и свою веру. Справа от меня толпа неохотно расступилась, чтобы не помешать исполнению особого обета. Трое мужчин держали длинные ножи-паранги острием вверх, а небольшой худощавый индиец, что-то негромко напевая и осторожно ступая только на паранги, не касаясь ногами ступенек, поднимался наверх. Ножи быстро переставляли с одной ступеньки на другую, облегчая долгий путь отважному верующему. Ни капли крови, а ведь тонкий край паранга напоминал острые бритвы.

Поднявшись наверх, многие произносили молитву или исполняли ритуальный танец, а потом, обессиленные, падали на колени.

Назовите это как хотите: магия, ворожба, неистребимая вера в чудеса или высший дух, но она существует, она живет в душах сотен тысяч людей, и отрицать ее я не возьмусь.

Не дарите на свадьбу часы

В Малайзии нетрудно узнать, в чьей семье свадьба. Дом украшают цветами, на улице раскидывают красочный шатер, под которым собираются гости. Если свадьба происходит в квартире многоэтажного дома, то за несколько дней до торжественного события лифт не узнать — его обновляют, поливают специальными ароматическими средствами, на пол кладут коврик — словом, выходить оттуда никто не спешит.

Не раз я бывала на малайских свадьбах и убедилась, что одно из главных лиц на ней — пожилая женщина, которую все называют «мак андам». Она везде сопровождает невесту, но не является родственницей этой семьи. Традиционно ее роль состоит в том, чтобы невеста выглядела на свадьбе неотразимой красавицей. «Мак андам» хорошо знает все секреты красоты и многие косметические средства готовит сама.

На этот раз на свадьбе наших друзей мне повезло: я смогла познакомиться с опытной «мак андам» — Салохой Рашид, и она охотно рассказала мне о своем искусстве.

— Я уже двадцать лет являюсь «мак андам»,— с гордостью произнесла Салоха Рашид.— В своей работе я никогда не пользуюсь современной косметикой, хотя это намного проще. Все делаю из натуральных продуктов — яичных белков, лимона, трав, цветов. Например, «манди сери» — особую ванну, которую невеста принимает в пятницу, накануне свадьбы,— готовлю из пальмового масла, соли, тамаринда и лепестков десяти цветов. Я украшаю костюм невесты, укладываю ей волосы.

— А бывают в вашей работе трудные моменты? — поинтересовалась я.
Салоха Рашид задумалась на мгновение, а потом призналась:
— Конечно, бывают, ведь «мак андам» должна «увидеть невидимое». Иногда перед свадьбой будущие свекрови просят меня узнать — является ли невеста девственницей.

— И что тогда? — вырвалось у меня.
— Эти секреты мы храним в себе...

На церемонии «берсандинг» — «благословения», куда мы были приглашены с мужем, собрались не только близкие родственники, но и друзья и знакомые.

Невеста с женихом сидели на небольшом возвышении, откуда их все могли хорошо видеть. Невеста, одетая в национальный наряд из сонгкета (ткани, сотканной из золотых и серебряных нитей с бордовой или желтой основой), с золотой короной в виде цветов на голове, была настоящей королевой торжества. Наряд жениха отличался не меньшей величественностью.

Рядом с новобрачными стоял серебряный кубок, наполненный нежными лепестками цветка «бунга рампай», напоминавшими лепестки розы. Каждый, кто подходил поздравлять их (такая честь выпадает не всем), брал горсточку лепестков и поочередно клал в ладони жениху и невесте. Затем гость опускал небольшой букет, лежавший рядом с невестой, в кувшин с водой, издающей нежный аромат лаванды, и брызгал на ладони молодым. В заключение он бросал несколько зерен риса, окрашенных шафраном, за плечи новобрачным, чтобы их дом всегда был «полной чашей».

После этого гость уходил не с пустыми руками, а получал «бунга телур» — яйцо-цветок. Искусно завернутое в золоченую или серебристую бумагу, яйцо напоминало цветок с лепестками и символизировало продолжение рода. «Бунга телур» достался каждому приглашенному на свадьбу.

Если о свадьбе малайской девушки узнаешь только из приглашения на это волнующее событие, то у индийских девушек этот секрет раскрывается намного раньше. Достаточно взглянуть на их ладони. Если они покрыты красными кружками разной величины — значит, через две недели свадьба. Эти кружки сохраняются долго, так как краску получают из листьев хны, смешивают с особыми специями и известью.

За две недели до свадьбы в дом к невесте приглашают замужнюю женщину, у которой много детей и заботливый муж. Ее просят нанести особую пасту из листьев хидны на ладони девушки, что должно принести ей удачу и богатство, много детей и радостную супружескую жизнь.

Другие интересные подробности о свадьбах я узнала сразу по приезде в Малайзию. Эта история передавалась от старожилов новичкам, и с каждым годом в ней появлялись новые, неожиданные подробности.

Молодую советскую пару пригласил на свадьбу к своей дочери китайский бизнесмен. Недолго думая, они купили приличный, по нашим стандартам, подарок — настенные часы и, довольные, отправились на торжество.

Спустя какое-то время после свадебных торжеств нашего торгового партнера — того самого китайского бизнесмена — нигде не было видно. Наконец с явной неохотой он пришел на переговоры, где был необычно холоден и сдержан. В конце концов кто-то спросил у него: в чем дело? И в ответ услышал слова, полные горечи и обиды:
— Подарить моей дочери на свадьбу часы! За что нам такое?! Ни я, ни моя дочь не собираемся умирать! Такой подарок может означать только одно: «Время истекло, и слышен похоронный звон»!

В другой раз я услышала эту же историю, но там вместо часов дарили платки, а в некоторых вариантах рассказывалось, что жена приглашенного работника нашего посольства надела на китайскую свадьбу черное платье, чем огорчила до слез мать невестки.

Конечно, в современных китайских семьях смеются над всякими предрассудками, в том числе и над тем, что черный цвет приятен только дьяволу... но надеть на свадьбу черное платье или костюм никто из китайцев не рискнет.

Елена Чекулаева | Фото автора

Просмотров: 7158