По воле волн — не по своей воле. Часть I

01 июля 1994 года, 00:00

По воле волн — не по своей воле

От переводчика
«Чужой опыт временами обременяет, и читать о выживании всегда ужасно утомительно...» Эти слова принадлежат Стивену Каллахану. Быть может, именно так он извиняется перед читателем за подробное, почти дневниковое описание своего вынужденного дрейфа через Атлантику в 1982 году, вылившегося позднее в целую книгу, отрывки из которой мы предлагаем вниманию читателей. Описание поучительное, красочное и даже поэтическое — несмотря на невзгоды и тяжкие испытания, выпавшие на его долю за 76 дней одиночного пребывания в океане. «Море стало для меня живым, родным существом, и я был рад такой близости, внушавшей мне благоговейный трепет. Я привык к морю, как к старому другу, хотя оно было изменчиво и непостоянно и таило в себе немало опасностей».

За два с лишним месяца одиночного дрейфа на плоту Стивен пережил все: и горькое отчаяние, и глубокую тоску, и голод, и жажду, — и тогда море внушало ему ужас и отвращение. Хотелось разрыдаться, упасть без сил на дно плотика и забыться — навсегда. Но разум брал свое и требовал: не скули, не плачь, воспрянь духом, ты должен выжить. Ведь вместе со слезами из организма уходила вода, а она для Стивена была дороже золота.
Мысль о выживании стала той незримой нитью, что связывала Каллахана с остальным миром, казавшимся теперь таким далеким. И он прекрасно понимал: вместе с этой нитью, случись что, оборвется и его жизнь...

Опыт Стивена Каллахана — важный вклад в «науку выживания», охватывающую такие области, как медицина, спорт, психология, география, — в общем, вобравшую в себя многие полезные знания, накопленные за долгую историк) человечества. Книга Стивена Каллахана, безусловно, обогатит эту науку мудростью, которую автор постигал, находясь на грани между жизнью и смертью. К тому же 76 дней один на один с океаном — это своего рода рекорд в летописи противостояния человека стихии.

А началось все в январе 1982 года, когда Стивен Каллахан принял предложение участвовать в трансатлантической гонке яхтсменов-одиночек, стартовавшей из Пензанса, что на юго-западном побережье Великобритании, к берегам острова Антигуа, расположенного в северной части гряды Малых Антильских островов.

4 февраля во время жестокого шторма яхта Каллахана «Наполеон-Соло» потерпела крушение, а до ближайшей земли — добрых полтысячи миль. Трагедия произошла столь внезапно, а судно затонуло так быстро, что у американского яхтсмена даже не было времени подать сигнал SOS. Единственное, что он успел, так это спустить на воду надувной спасательный плотик и кое-что прихватить с собой.
Итак...

5 февраля. День первый

Трагическая ночь с 4 на 5 февраля 1982 года. Стивен Каллахан потерпел кораблекрушение в 800 милях к западу от Канар, в 450 — к северу от Островов Зеленого Мыса. А до Антильских островов — не меньше 1800 миль трудного, опасного дрейфа...Я потерпел крушение в пустынных водах Атлантики, приблизительно в 450 милях к северу от Островов Зеленого Мыса; примерно такое же расстояние отделяет меня и от главных судоходных путей, пересекающих океан с северо-северо-запада на юго-юго-восток. Ветер сейчас дует с востока — стало быть, мне ничего не остается, как дрейфовать по воле волн и ветра. Ближайшая земля, куда меня может вынести течением, — острова Карибского моря. А до них будет не меньше 1800 морских миль. Немыслимое расстояние! Однако об этом лучше не думать. Главное сейчас — выжить. Если плот выдержит, у меня будет надежда. А если нет? Это — вопрос вопросов.

Море по-прежнему неспокойно. Огромные пенные валы один за другим с ревом обрушиваются на мой утлый плотик, силясь, как видно, поглотить и меня вместе с ним. Откуда-то издалека доносится протяжный вой — он словно исходит из самого сердца бури и с каждым мгновением все нарастает. Затем, непонятно с какой стороны, на меня обрушивается страшный удар. Под неумолимым натиском урагана плотик стенает и заходится в пронзительном визге, совсем как живое существо... И вдруг наступает мертвая тишина, будто я пересек границу царства вечного покоя, где уже не страшны никакие беды и страдания.

Я кидаюсь к входному отверстию и высовываю голову наружу. Кливер «Соло» все так же полощется на ветру, а руль болтается как неприкаянный. Но меня неудержимо относит прочь, все дальше и дальше. На какой-то миг электрическую цепь на обреченной яхте замкнуло, на верхушке мачты вспыхнули огоньки — как бы мигнув мне на прощание. Я долго смотрю туда, где гибнет мое судно, и понимаю, что вижу в последний раз своего верного друга, частицу самого себя. Еще одна короткая вспышка — и все бесследно исчезает во мраке ночи: «Соло» погружается в морскую пучину.

Я вытягиваю линь, соединявший меня с погибшим другом, с которым были связаны все мои надежды — на пищу, воду, одежду и, наконец, на спасение. Теперь же вместо всего этого в руках у меня остался жалкий обрывок веревки. Похоже, петля, которую я набросил на шкоты, разорвалась при последнем ударе шальной волны. А может, все дело в узле? Скорее всего он развязался от сильной качки. Или, может, я просто неправильно его завязал? Да нет, быть того не может: ведь на своем веку я перевязал столько узлов! Для меня это так же привычно, как повернуть ключ в замочной скважине. Но успокойся. И ни о чем не жалей. Теперь это не имеет значения. Сейчас важно другое — чтобы твой крошечный плот не разорвало на куски: ибо он — твое единственное спасение, только на нем ты сможешь добраться до далекой земли, если, конечно, не погибнешь в бескрайних просторах океана.

Всю ночь мой плотик скользит вверх-вниз по громадным волнам. Из обрывка материи я соорудил морской якорь — некое подобие парашюта, который замедлял падение с гребня волны и не давал плоту перевернуться.

Мое спасательное плавсредство — плот — представляло собой обычную шестиместную модель с парой многосекционных внутренних труб, установленных одна на другую. Диаметр плота, изнутри, составлял около двух с половиной метров. Помню, перед тем как я отправился в это роковое плавание, ко мне на борт поднялись члены оргкомитета гонки и, осмотрев «Соло», удивились, обнаружив такой большой — по их, разумеется, понятиям — плот. «А вам когда-нибудь случалось плавать на четырехместном плоту?» — спрашиваю. И, услыхав отрицательный ответ, я рассказал им, как однажды совершил пробное плавание на таком плоту с двумя друзьями. Даже втроем мы ощущали себя внутри, точно сельди в бочке — ни ногой пошевельнуть, ни рукой. Что уж там говорить о четверых. Выжить на такой посудине, да еще при полной загрузке, в высшей степени проблематично. Вот почему я взял с собой шестиместный плот для одного или двух человек это то, что нужно.

Полукруглая трубчатая арка поддерживала полукруглый навес, по обводам напоминающий палатку. Четверть площади навеса оставалась открытой, образуя как бы вход. Сидеть более или менее свободно можно было, только разместившись посередине плота. Лежать же я мог, лишь свернувшись калачиком.

Вся конструкция состояла из склеенных, прорезиненных кусков черного дакрона. Швы были укреплены дополнительными полосками из того же материала. Однако мне было известно немало случаев, когда спасательные плоты, оказавшись в штормовом море, буквально трещали по швам, даже несмотря на дополнительную обшивку.

Тонкое резиновое дно под моим весом то и дело морщилось и прогибалось, образуя неглубокую воронку. Стоя на коленях, я время от времени вычерпывал воду консервной банкой из-под кофе. Но не успевал я закончить, как с очередной волной мою «пещеру» заливало опять, и я снова принимался орудовать банкой. Работа хоть и согревала мое окоченевшее от холодной воды тело, но была слишком утомительной. Резина, клей и тальк воняли так, что меня просто с души воротило. Вскоре, однако, я привык к этому неприятному запаху — мне ли было обращать на него внимание, когда жизнь моя буквально висела на волоске.

А океан между тем продолжал атаковать меня с неистовым упорством. И я обращался к нему, как к живому существу: «Только не переверни плот — я этого не переживу. Если меня выбросит в твое лоно, я буду барахтаться, пока у меня не посинеют губы и не иссякнет воля к жизни. Потом я потеряю силы, меня накроет волной — и я успокоюсь навеки».

Стараясь сохранить остойчивость плота, я постоянно переваливался то в одну сторону, то в другую — в зависимости от того, откуда накатывала очередная волна, и, крепко вцепившись в поручни, напряженно ждал нового удара. Звуки моря напоминали пушечные залпы, и когда я, измученный борьбой за жизнь, забывался в полудреме, мне вдруг виделось поле битвы, завешенное клубами порохового дыма.

5 февраля. День первый (продолжение)

Наконец начало светать. Рассвет заиграл яркими красками. Утреннее солнце, заглянув в мою темницу, одарило меня лучом надежды. Итак, одну ночь я, слава Богу, пережил. Никогда еще грядущий день не значил для меня так много. Ветер завывал все так же яростно. Мне и прежде не раз случалось попадать в шторм, но раньше между мной и ревущим морем всегда была пусть невысокая, но все-таки более или менее твердая палуба. Сейчас же у меня было такое ощущение, будто я бултыхаюсь прямо в волнах. От жестоких порывов ветра входной полог хлопал и трещал, готовый разорваться по швам. Воздух был насыщен брызгами и пеной. Плот медленно пробивался через свинцовые бушующие волны Атлантики, и мне казалось, будто я сижу на огромной губке посреди гигантского фонтана.

Покидая «Соло», я прихватил с собой аварийный радиобуй, рассчитанный, правда, только на 72 часа непрерывной работы, после чего дальность действия прибора постепенно снижалась, пока батарейки не разряжались полностью. Конечно, мой слабый призыв о помощи мог услышать какой-нибудь коммерческий авиалайнер, и тогда в направлении радиосигнала послали бы поисково-спасательный самолет и корабли, курсирующие неподалеку. Впрочем, кого я обманываю? Только самого себя. В этих водах вряд ли кто-нибудь услышит мои призывы о помощи.

И все же я буду щелкать выключателем радиобуя... даже если в этом нет никакого проку. Скорее всего так оно и есть. Хотя, впрочем, как знать. Ведь совсем недавно, как я слыхал, в этом же районе Атлантики перевернулся и затонул тримаран «Боут-файл». Резиновый плот, на который перебралась вся команда, разорвало на куски, и люди оказались посреди океана в одних только спасательных жилетах. У них тоже был аварийный радиобуй, их сигналы услышали — и через несколько часов к несчастным подоспела помощь. Выходит, и у меня еще не все потеряно.

Но через какое-то время меня и снова начинают терзать сомнения: что если мои радиопозывные все же не услышат? Что если корабли редко посещают эти воды? В лучшем случае — при благоприятном ветре и течении, — чтобы добраться до островов Карибского моря, мне понадобится около девяноста дней. Если же меня снесет к северу от 18-го градуса широты — то все сто, никак не меньше. Надо постоянно сверяться с картой авиалиний — она подскажет, когда лучше использовать радиобуй. А пока оставлю-ка я его в покое, часов на тридцать.

Без воды я протяну от силы 8 дней десять, без пищи — чуть больше. Но у меня есть солнечные опреснители и довольно приличные рыболовные снасти. Однако, потеряй я снаряжение, мне однозначно придет конец: без воздушного насоса, например, плот быстро спустит, и жить мне останется считанные часы. А посему я крепко-накрепко привязываю мешок и со спасательным снаряжением к днищу плота.

Специальный мешочек с запасными частями для плота я тоже привязал за петли к днищу. Чтобы и; уберечь свое жилье от сырости и сохранить драгоценное тепло, вырезаю дырки в клапанах полога навеса, пропускаю через них куски линя и наглухо закрываю входное отверстие. Теперь мне остается только хранить тепло, следить, чтобы не отсырели мои пожитки, периодически посылать в эфир позывные и ждать помощи.

6 февраля. День второй

Часто мне кажется, будто я слышу слабое жужжание, напоминающее звук самолета. Я поднимаюсь, высовываю голову наружу и оглядываюсь кругом. Ничего. Только ветер свистит, да бушует океан. А больше — ничего. Но внутри, под навесом, странный шум слышится снова, порой даже очень отчетливо. И я опять включаю радиобуй на несколько часов — а вдруг меня услышат! Потом до меня постепенно доходит: да откуда здесь взяться самолету? Его здесь просто быть не может. Наверное, это ветер неистово трется о резиновый навес. И тут меня словно громом поражает: Господи, думаю, да ведь из этой крошечной пещерки почти ничего не видно. Представляю себе, сколько кораблей и самолетов промчится мимо, а я их так и не увижу, да и они не заметят меня.

Я вскрываю консервную банку с арахисом и неторопливо жую орехи, смакуя каждое зернышко. Сегодня — 6 февраля, день моего рождения. Думал ли я когда-нибудь, что буду праздновать его вот так, в полном одиночестве, борясь за жизнь среди бескрайних океанских просторов. Я прожил на свете ровно тридцать лет. И что же? Ответом на этот вопрос была короткая эпитафия, внезапно пришедшая мне на ум:

Стивен Каллахан.
Родился 6 февраля 1952 года
Трагически погиб 6 февраля 1982 года.
Мечтал,
рисовал картины,
мастерил лодки...

Все, чего я достиг в жизни, вдруг показалось мне никчемным и пустым, как простиравшийся вокруг горизонт...
Океан штормит уже три дня. Волны играют на солнце всеми цветами радуги, порывистый ветер срывает с гребней клочья пены, и они взмывают высоко-высоко, подобно стае белокрылых птиц. В течение дня солнечные лучи согревают мое жилище. Ночью же ветер и океан снова приходят в неистовство. Даже здесь, в субтропических водах, море кажется ледяным, точно в Арктике, и до самого восхода солнца я лежу и думаю, как бы не умереть от холода. Почти голый, весь в ушибах и ссадинах, я дрожу, завернувшись в сырой спальный мешок, и никак не могу заснуть, потому что вокруг все ревет и грохочет, как будто где-то совсем рядом стреляют пушки и рвутся снаряды.
От соленой воды кожа у меня пошла волдырями, и, когда на мои саднящие раны попадают морские брызги, я начинаю стонать от резкой, обжигающей боли.

Вскоре я обнаруживаю в днище плота две малюсенькие дырочки — вот, значит, откуда затекает вода. После двух часов кропотливой работы с помощью клеящей ленты, кусков пластика, бинтов и зажигалки мне наконец удается более или менее сносно приладить заплатку. Но как долго выдержит она под непрерывными ударами волн? И все же «на борту» у меня стало относительно сухо, а на душе — спокойнее.

В жизни я повидал немало крейсерских яхт, оснащенных минимальным количеством спасательных средств. Я же в этом смысле был в куда более выгодном положении. В мешке, который я намертво привязал к днищу плота, содержалось следующее: несколько металлических и пластиковых фляжек с пресной водой, всего около трех литров; три пары сигнальных ракет — осветительные и дымовые; два коротких весла — с их помощью я вряд ли быстрее доберусь до Антильских островов, зато они вполне сгодятся, чтобы отгонять акул; две солнечные дистилляционные установки — солнечные опреснители; пара консервных ножей; аптечка — единственная вещь, которая почему-то не промокла; складной резиновый таз; тридцатиметровый крепкий полипропиленовый линь толщиной два сантиметра; навигационные карты, транспортир, ластик, карандаш; карманный электрический фонарик; аварийный пакетик с запчастями для ремонта плота с тюбиком клея, резиновыми заплатками и конусообразными, похожими на шурупы, затычками; рыболовные снасти и многое другое.
 
Кроме того, покидая «Соло», я прихватил и свой личный вещмешок, в котором были: коробка с карандашами, маленькие листки бумаги; нож в ножнах; стальная коробка с набором всевозможных инструментов; шнур для шитья парусов; одеяло для космонавтов — я только что его распаковал; пластиковые пакеты; набор заглушек из сосны для заделывания дыр и разных веревок; аварийный радиобуй, который скоро выйдет из строя; ракетница с комплектом сигнальных ракет; литровая пластмассовая фляжка с пресной водой; мешочек со съестными припасами — 300 граммов арахиса, 600 граммов сушеных бобов, 300 граммов вяленой говядины и столько же изюма, который изрядно подмок; короткое гарпунное ружье — для подводной охоты и множество полезных мелочей.

К тому же я захватил с собой полтора небольших кочана капусты, сапожный нож, спальный мешок и шест для спасания человека, оказавшегося за бортом.
Что касается гарпунного ружья, я долго мучился, не зная, куда бы его пристроить, и то и дело натыкался на него. В конце концов я вынул стрелу вместе с выталкивающим устройством и сложил все это в спасательный вещмешок.

Чтобы избавиться от тягостных мыслей, я начинаю вести навигационное наблюдение и вахтенный журнал. Однако эти, казалось бы, нехитрые действия требуют невероятных усилий: ведь плот постоянно качает. Заканчивая писать, я заворачиваю записи в двойной полиэтиленовый пакет, перевязываю его веревкой и прячу в вещмешок.

Порой вместе с волнами на меня накатывает горькое отчаяние. Хочется разрыдаться, но я стараюсь сдерживать малодушие. Подавляю слезы и креплюсь. Я не могу позволить, чтобы вместе со слезами у меня Из организма выходила драгоценная влага. Я кусаю губы, закрываю глаза, плачу про себя и думаю только об одном — как бы выжить... Днем, когда мне практически нечем себя занять, я предаюсь мечтам. Вся моя жизнь проходит у меня перед глазами, будто фильм, который прокручивается назад. Иногда я пытаюсь представить, как бы я жил, если бы меня спасли. Наверное, стал бы уделять больше времени родителям и друзьям, выказывая им всяческую заботу и любовь... Но — стоп! Ты не там, среди родных и друзей, здесь — если еще не в аду, то по крайней мере в чистилище, это уж точно. Не тешь себя и призрачными надеждами. Лучше пораскинь мозгами, что будешь делать, чтобы остаться в живых.

Однако желание помечтать не проходит и с каждым днем становится все сильнее. Мечты — вот единственное, что приносит мне хоть какое-то облегчение. Возвращаясь в мыслях к своей прошлой жизни, я вижу, что приобрел много полезного: у меня есть немалый опыт и тренировка, это-то и поможет мне выстоять сейчас. И если я, даст Бог, выживу, то непременно начну новую жизнь. Если же, не ровен час, погибну, что ж, тогда кто-нибудь спустя время наверняка обнаружит мои записи, и они пригодятся другим, особенно тем, кто плавает по морям и океанам и может оказаться в моем положении. И пусть это будет последним делом моей жизни. Мечты, мечты... Они не только помогают мне уйти от трагической действительности, но и придают силы, обозначают цель, дают стимул выжить.

8 февраля. День четвертый

К утру 8 февраля буря понемногу стихает. Хотя волны — иные из них достигают в высоту пять метров — по-прежнему продолжают накатывать с востока, они уже не пенятся, не шипят и не швыряют плот, как крохотный мячик.

Вот мимо проплывает куст саргассовых водорослей. Саргассы, эти перекати-поле океанской пустыни, растут без корней и свободно плавают на самой поверхности. Большое Саргассово море лежит далеко на северо-западе, там согласно легендам громадные старинные корабли навеки застревали среди водорослей. Но здесь саргассов мало. А жаль, с их помощью я смог бы определять скорость дрейфа.

Будто нажимая на газ, ветер толкает меня вперед и вперед. И я плыву, обгоняя течение. Разбирая бумаги, натыкаюсь на карту Индийского океана. Но зачем она мне? Я рву ее на мелкие клочья, комкаю в шарики и бросаю в океан. Их относит назад, и через две минуты они достигают шеста, болтающегося сзади, — я приспособил его под руль. Это расстояние составляет около пяти метров, и с помощью нехитрого спидометра я высчитываю, что скорость моего дрейфа составляет примерно 12 километров в день. Если к этому прибавить скорость течения, в среднем получается что-то порядка 25 километров в сутки. Значит, чтобы достичь ближайших судоходных линий, мне потребуется еще 22 дня, а то и больше. Боже, какой долгий путь!..

Я подтягиваю морской якорь, он пульсирует, как медуза, словно дышит. Как я уже говорил, он действует по принципу парашюта — только в горизонтальном положении, — не позволяя волнам слишком высоко поднять плот или перевернуть его. Вместе с тем якорь существенно снижает скорость дрейфа. Когда я вытащил его, плот заскользил вперед быстрее. Теперь моя средняя скорость составляет 40-50 километров в день — и я преисполнен оптимизма.

Потом беру прозрачную пластмассовую литровую флягу с водой и ножом делаю на ней риски — чтобы выпивать в день не больше четверти литра, то есть по глотку каждые шесть часов. А это испытание не из легких. Морскую воду я решил не употреблять вообще, поскольку это небезопасно и непременно приводит к обезвоживанию организма.

Я пытаюсь приспособить первый солнечный опреснитель. По форме он представляет собой надувной баллон, соединенный со специальной дистилляционной камерой, где скапливается уже опресненная морская вода. В тропиках, когда стоит солнечная и безветренная погода, таким способом можно получать ежедневно до одного литра пресной воды, что применительно к условиям выживания составляет примерно одно-двухдневную норму. Следуя инструкции, я надуваю баллон, опускаю его в воду, и он плывет рядом с плотом, с той же скоростью. Проходит минут пять, и баллон вдруг спускает. Я вытаскиваю его, пытаюсь снова надуть — но тщетно. Никак не пойму, в чем дело — на нем не видно ни одного прокола. Настроение резко падает.

Пробую другой опреснитель. Этот, слава Богу, вроде цел. Меня окрыляет надежда. Через час в сборной камере накапливается чуть больше 200 граммов воды. Радости моей нет предела — жажда больше не будет мучить меня. Но, сделав два-три глотка, я ощущаю во рту солоноватый привкус. Проклятое море! У меня осталось только три литра пресной воды, которой мне хватит от силы дней на шестнадцать.

Откинувшись на подветренную сторону плота, я укрываюсь от нещадно палящего солнца под навесом. И мысленно возвращаюсь на «Соло». Вспоминаю ту роковую ночь — как раздался страшный треск и в образовавшуюся пробоину хлынула вода... Я до сих пор слышу этот шум и вижу этот бурлящий поток. Скорее наверх, на палубу! Яхта тонет... вот-вот пойдет ко дну. Жуткая картина встает у меня перед глазами. Что же с тобой случилось, «Соло»? Неужели я так и не уберег тебя, дорогой мой друг? На что ты наткнулся? Удар пришелся сбоку, но не спереди. «Соло» резко остановился — через мгновение-другое я уже был на палубе. В нас врезалось что-то огромное, на полном ходу. Однако с палубы, да еще в кромешной тьме, нельзя было ничего разглядеть… Похоже, это «что-то» вынырнуло из морских глубин.

Может, то был кит? Однажды, несколько лет назад, следуя на двенадцатиметровом тримаране по Гольфстриму, я уже имел удовольствие столкнуться с китом — крупным самцом, достигавшим в длину метров четырнадцать. Владелец яхты — мы плыли вдвоем — сказал, что в том году на пути к Бермудам он уже раз встречался с китом, — но все, к счастью, обошлось. Тогда нам тоже повезло. Кит всей своей гигантской тушей налетел на один корпус тримарана и здорово поддел его вверх, однако ни животное, ни яхта серьезно не пострадали.

Со мной, вероятно, произошло вот что: кит всплыл, чтобы полакомиться крупным планктоном, который ночью в огромных количествах скапливается у поверхности; на скачущую по пенистым волнам «Соло» животное не обратило никакого внимания — в результате яхта наскочила на него на скорости 10 узлов. Кит, наверное, был крупным — для «Соло» столкновение с ним оказалось смертельным, тогда как морской великан, похоже, даже не шелохнулся.

Мне доводилось видеть многих представителей китообразных — игривых дельфинов, гигантских финвалов и мощных кашалотов. Они всплывают из глубин совершенно внезапно, когда их не ждешь. При появлении этих гигантов во мне всякий раз пробуждалось некое странное чувство. Нет, не страх, а нечто совсем другое. Это все равно что увидеть старого знакомого, которого, кажется, уже никогда не встретишь; но вот он возникает перед тобой, точно по волшебству, готовый исчезнуть так же неожиданно, как и появился. Сколько бы ни наблюдал я китов, у меня всегда возникало ощущение, будто от этих великанов исходит всепоглощающая энергия, энергия некоего символа, знака судьбы. Как знать, быть может, этот кит и был моей судьбой?

Вдруг прямо перед плотом мелькает рыбий плавник. Я хватаюсь за весло: первое мое желание — отогнать рыбу. И вижу, как ее гибкое, метровой длины серебристо-голубое тело плавно проскальзывает под днищем плота. Краем глаза замечаю еще один плавник — он как бы мчится наперегонки с волной. Рыба под острым углом устремляется к плоту — и проплывает буквально у меня перед носом. Но это не акула. Внимательно приглядываюсь: похожа на корифену или золотую макрель, значит, на вкус — пальчики оближешь.

Не в силах бороться с искушением, я бросаюсь к спасательному мешку, выхватываю гарпунное ружье, стрелу... Но постой, думаю я вслед за тем, а что если рыба эта окажется здоровущей — среди корифен и макрелей попадаются довольно крупные экземпляры, — оборвет веревку и вместе с единственным гарпуном уйдет на глубину? В лихорадочной спешке привязываю один конец линя к рукоятке ружья, а другой — к плоту. В желудке уже урчит, спасу нет — за четыре дня я съел не больше 400 граммов пищи. Меня охватывает неуемная дрожь.

Однако нужно следить не только за рыбой, но и за волнами. Если я окажусь на той стороне плота, что опущена вниз, следом набегающий вал может легко меня перевернуть. Так что приходится постоянно переползать то на наветренный борт, то на подветренный и при этом не упускать из виду рыб — следом за одной рядом с плотом появились и другие. Корифены и макрели действительно могут достигать одного метра в длину и весить от 10 до 15 килограммов; кроме того, они сильны и на редкость проворны, так что поймать их нелегко.

Три-четыре рыбины неотступно следуют за плотом в каких-нибудь пяти метрах — стрелой их не достать. Иной раз они, как видно из любопытства, подходят совсем близко — казалось бы, только руку протяни. Однако в воде лучи света преломляются, и точно прицелиться довольно трудно, а с качающегося плота и подавно. Стреляю раз, другой, третий — и все мимо. Но вот солнце заходит за горизонт — прощай, вкусный ужин. Под ложечкой сосет нестерпимо...

Следующие два дня выдались солнечными, но ветреными. Макрелей прибыло. Рыбы, резвясь, тихо выпрыгивают из воды и, пролетев по воздуху метра два-три, шлепаются в воду, вздымая брызги и пену. У меня бы точно потекли слюнки, не будь во рту так сухо. «Рыбки, дорогие мои, — умоляю я, — ну подплывите поближе хоть чуточку».
Когда же они, словно вняв моим мольбам, приближаются, гарпун, как назло, бьет мимо цели.

В моем воспаленном сознании все чаще возникают призрачные мучительные видения — всевозможные яства и напитки. Память то и дело возвращает меня на «Соло», где всякой снеди: фруктов, овощей и, главное, воды — было столько, что хоть пруд пруди. Мысленно я вскрываю ящики и достаю самые разнообразные вкусности... Но — стоп! Ничего этого больше нет — ни «Соло», ни деликатесов. Есть только голод, жажда... и бескрайний океан. И тебе нужно выжить, во что бы то ни стало...

Опять я бьюсь с солнечным опреснителем. За целый день удается собрать не больше полулитра воды. Но жидкость, скапливающаяся в водосборнике, оказывается соленой — приходится скрепя сердце выливать ее за борт. А тело все настойчивее требует живительной влаги. Я же могу позволить себе сделать только один глоток пресной воды, поскольку в запасе у меня осталось меньше двух с половиной литров. Если я все же изловчусь и поймаю рыбу, чтобы восполнить потребность организма в жидкости, то смогу продержаться дней пятнадцать. А если нет — больше десяти дней мне не протянуть...

10 февраля. День шестой

Подходит к концу первая неделя моего дрейфа, а ветер все никак не уймется — как говорят моряки, Атлантика «шаркает ногами». Высокие валы, идущие то с северо-востока, то с востока или с юго-востока, гонят меня все дальше на запад — к берегам Вест-Индии.

Приходит время ремонтировать днище плота — и я после недолгих колебаний расстаюсь с последней заплаткой. С работой справляюсь довольно успешно. Однако вслед за тем чувствую слабость. Опреснитель — чтоб ему... — вырабатывает солоноватую жидкость, так что из драгоценных запасов пресной воды, которые у меня еще остались, я позволяю себе выпивать меньше четверти литра в день.

Макрели, похоже, издеваются надо мной, виртуозно маневрируя рядом с плотом. Вот одна подходит совсем близко — я хватаю ружье и стреляю. Руку чуть не отрывает вместе с гарпуном. Надо же, попал! Плот начинает кружиться, как волчок. Но ловкая, сильная рыба срывается с гарпуна, и тот, отливая серебром, свисает на ослабленной веревке.

Я свешиваюсь через край плота и всматриваюсь в морскую пучину: ни рыб, ни водорослей — только сплошная бездонная синь. Неужели я упустил последний шанс? Куда подевались рыбы, эти продувные бестии? Вдруг метрах в сорока на поверхности возникает какой-то предмет треугольной формы и с невероятной скоростью устремляется прямиком в мою сторону. Через мгновение-другое я уже четко различаю трехметровое светло-коричневое тело с приплюснутой, тупорылой головой. Сомнений нет: это — акула, уж ее-то ни с кем не спутаешь. Ни макрелей, ни корифен поблизости не видно — их словно ветром сдуло. Сердце у меня уходит в пятки. Я крепко сжимаю ружье. Стоит мне выстрелить, гарпун, считай, потерян навсегда. Вижу, как акула грациозно проскальзывает под самым днищем плота и, описав полукруг, возвращается обратно, только на сей раз она движется еще быстрее. Во рту у меня пересохло, руки дрожат, по спине струится холодный пот — что-то сейчас будет! Но вот полный круг завершен, и хищница, устремляясь против течения, исчезает в синей глубине так же быстро, как и появилась. Это зрелище навсегда останется у меня перед глазами. Неужто меня будут донимать еще и акулы? Неужели я теперь никогда не смогу окунуться в море?..

А будущее мое по-прежнему остается неясным. Я уже подумываю, а не использовать ли мне целлофановые пакеты наподобие бутылок с посланиями, которые попавшие в беду, отчаявшиеся мореплаватели испокон веков бросали в море в надежде на помощь. Написав несколько записок следующего содержания: «Нахожусь в крайне отчаянном положении, никаких надежд на спасение... приблизительные координаты... скорость и направление дрейфа... Пожалуйста, помогите... С любовью ко всем, кто это найдет...» — я засовываю их в целлофановые пакеты, привязываю к ним поплавки — куски пенопласта, пускаю по течению и долго смотрю, как их медленно, но верно относит на юго-запад. Как знать, может, кто-то и выловит мои послания — в них вся моя надежда!

15 февраля. День одиннадцатый

Заканчивается вторая неделя моего одиночного скитания по волнам. А помощи все нет и нет. Я провожу часы, оценивая свои шансы и возможности, подсчитывая расстояние, отделяющее меня от главных судоходных линий. Условия на плоту, в общем, неплохие, жить можно, правда, навес по левому борту отчего-то стал протекать. Особенно это чувствуется, когда накатывает большая волна. Я сроднился с плотом — теперь он мне словно закадычный друг. Прошлой ночью нас чуть не перевернуло. Зато сегодня глаз радует безбрежная водная гладь. Солнце припекает изрядно, и я быстро высушиваю все, что намокло. Спасибо тебе, солнце, за тепло, и тебе спасибо, море, за доброту и безмятежность.

В желудке у меня все так же пусто, а от неутоленной жажды вот-вот начнутся судороги. Вода теперь мне снится каждую ночь. Сознание рисует безумные фантасмагории — бесконечные ряды и хороводы пломбиров с орехами, сиропами и фруктами. А прошлой ночью я даже вкушал ароматные бисквиты в горячем масле — но стоило мне открыть глаза, как все это разом исчезло. А сколько времени провел я на «Соло» — разумеется, во сне, — разбирая сухофрукты, пакеты с соками, орехами?.. От проклятого голода нет спасения. Я осматриваю съестные припасы. Консервную банку с бобами так расперло, что она того и гляди взорвется. Я запрещаю себе вскрывать ее — боюсь отравиться, и она с тяжелым, скорбным всплеском падает в воду. От этого звука у меня комок подкатывает к горлу. А из съестного — только полтора кочана капусты да забродивший от сырости изюм в полиэтиленовом пакете. Капустные листья липкие и горькие, и все же, морщась от отвращения, я их ем.

Но вот чудо! Вблизи плота закружила мелкая рыбешка. Крошечные круглые рты и маленькие нижние и верхние плавники, удивительно похожие на руки. Вращая выпуклыми глазками-шариками, рыбешки всей стаей метнулись под плот и принялись тыкаться в днище своими крепкими челюстями. Неужели прокусят днище? Ведь это, как я успел заметить, всеядные спинороги, покрытые твердой, словно панцирь броненосца, чешуей. Спинороги считаются ядовитыми, однако я знал, что некоторые моряки, которые, подобно мне, в одиночку боролись за жизнь в океане и были вынуждены есть все подряд, употребляли в пищу и этих рыб — и все, как ни странно, обошлось. В моем положении тоже выбирать не приходилось, я готов был на все, лишь бы убить голод. А то, не ровен час, я лишусь рассудка, начну есть бумагу и пить соленую воду... Тогда-то мне уж точно придет конец. Пока я об этом размышляю, стайка спинорогов исчезает.

Мало-помалу я замечаю, что начинаю делиться как бы на три сущности — физическую, эмоциональную и рациональную. Для моряка-одиночки разговаривать с самим собой или с воображаемым собеседником — дело обычное. Постепенно ты начинаешь думать и рассуждать как другой человек и обретаешь совершенно новое мировоззрение. Когда мне угрожала опасность или я получал травму, все мои чувства сосредоточивались на страхе, тогда как физически я испытывал боль. Однако инстинкт всякий раз подсказывал, что разум в конце концов возьмет верх и над болью, и над страхом. Со временем я научился управлять не только своими чувствами, но и физическим состоянием. Я стал больше доверять надеждам и мечтам — они были моим единственным убежищем от невзгод. Фантазии, как ничто другое, помогали мне скрасить безрадостное существование.

Так, в вахтенном журнале я, к примеру, пишу: «Вокруг меня снуют и плещутся прекрасные макрели. Одну из них я прошу выйти за меня замуж. Но родители морской красавицы и знать ничего не желают. Я, мол, лицом не вышел. Надо же, думаю, и среди рыб попадаются задаваки, в точности как у людей. Мало того, чудо-рыбки еще уверяют, что впереди меня ждет далеко не блестящее будущее. Что ж, вздыхаю, в этом они, похоже, правы...»

Наблюдать за мечущимися туда-сюда рыбами — жестокое искушение. А в рыбной ловле мне по-прежнему не везет. Не успею я загарпунить рыбину, как она, растреклятая, начинает неистово биться, вспенивая воду, срывается со стрелы и уплывает восвояси.

Но вот после долгих усилий цель наконец поражена — похоже, наверняка. Я подтягиваю гарпун с увесистой добычей. Корифена мечется, как сумасшедшая, и судорожно молотит хвостом по воде. Я напрягаю все силы, пытаясь удержать гарпун на весу, — и вот рыба на плоту. Радости моей нет предела: то, что я продержусь еще дней двадцать, это уж точно.

Когда же заработал мой последний опреснитель — все прежние оказались никуда не годными, — я поверил в удачу окончательно и бесповоротно. Теперь у меня в запасе еще полтора литра пресной воды... Спустя одиннадцать дней надежды на то, что я выживу, кажется, начинают сбываться. Одна беда — опять не дают покоя акулы. Меня пугают не только их челюсти, усеянные несколькими рядами острых зубов. Кожа у этих тварей что наждак. Пройдись акула чисто случайно спиной или боком по днищу плота — пиши пропало. Но бестии, словно внимая моим заклинаниям, щадят и меня, и мое убежище...

Я ложусь на спину под животворные лучи солнца, погружаюсь в полудрему и придаюсь сладостным мечтам, представляя, как меня подбирает корабль или как я лежу на травке у пруда возле дома моих родителей.

И вдруг плот начинает ходить ходуном. Болтанка быстро выводит меня из мира грез. Я вскакиваю на колени и всматриваюсь в морскую глубину. И вижу, как какое-то серое, с округлой плоской головой существо, кружась и извиваясь, чистит шкуру о днище плота, которое за две недели обросло ракушками и водорослями. Здравствуйте вам, пожалуйста, — опять она, акула. Гляжу и глазам своим не верю: корифены и макрели, как ни странно, совершенно не пугаются твари и не бросаются врассыпную. Напротив, они окружают ее, как бы приглашая к столу: «Давай-давай, дескать, подплывай поближе к нашей кормушке и отведай вон ту большую черную ракушку». Акула не спеша описывает круг и направляется к корме плота — если можно так выразиться, — а потом ныряет под днище. Перевернувшись на бок, она надувается и начинает кусать кармашки для балласта, сотрясая плот своим мощным трехметровым телом. Бог с ними, с кармашками, только бы не прокусила днище. Я смотрю на акулу и думаю: подстрелить ее, что ли, или, может, не стоит рисковать, а то потеряю гарпун? А хитрая бестия выписывает пируэты перед самым моим носом. Наконец я решаюсь — и стальной гарпун поражает хищницу точно в спину. Однако такое ощущение, будто он угодил в камень. Акулу передергивает, точно от неприятного прикосновения, и она неспешно и чинно уплывает прочь. А я провожаю ее долгим настороженным взглядом.

Я надеялся, что о приближении акул меня будут предупреждать корифены и макрели — прежде при виде хищниц они всегда исчезали. Но теперь понимаю, что на них мало надежды — они будто сдружились с акулами и совершенно их не боятся. Больше всего я беспокоюсь о газовом баллоне и шланге, по которому воздух поступает в надувные несущие отсеки плота. Шланг проходит как раз под днищем. Что будет, если акула перекусит шланг, пускай даже случайно? А может, эти твари покушаются на баллон? Неужто он такой аппетитный на вид?.. Ох уж мне эти нескончаемые заботы! С тревожными мыслями я отхожу ко сну каждую ночь и с ними же просыпаюсь по утрам...

Однажды ночью плот вдруг приподняло и резко повело в сторону, будто чья-то огромная нога поддела его снизу. Спросонья я никак не пойму, в чем дело. Хватаю гарпунное ружье и всматриваюсь во тьму. Так и есть: ко мне снова пожаловала она — акула. Я пристально вглядываюсь в черную маслянистую глубину океана — но ничего не вижу. Наверное, тварь кружит сзади. Надо дождаться, когда она появится впереди плота. Вскоре акулий плавник возникает передо мной, распарывая, точно ножом, застывшую гладь, которая вдоль линии разреза вспыхивает мириадами фосфоресцирующих огоньков. Акула описывает полукруг — как видно, готовясь к новому заходу. И вот бестия уже подо мной. Я шлепаю по воде руками. Проклятье, тварь никак не реагирует. Я понимаю — действия мои небезопасны и могут спровоцировать грозную атаку. Акулий плавник снова возникает на поверхности, совсем рядом. Хищница неумолимо приближается и проскальзывает под днищем, проходясь по нему, точно теркой. Я хватаю ружье, прицеливаюсь и бью в шлейф мерцающих брызг. Попал! Вода вскипает и бурлит. Темный плавник-нож снова на поверхности. Резкий рывок — акула бросается в сторону, описывает большой круг и уходит прочь. Где она теперь? Я слышу только, как в наступившей тишине неистово колотится мое сердце. Похоже, это единственные звуки, раздающиеся на всем протяжении между океаном и звездами. Я в тревожном напряжении жду.
 
Отхлебнув глоток воды, устраиваю ложе у самого входа и рядом кладу ружье, чтобы при первом же сигнале вступить в очередную схватку с акулой. Проходят часы, прежде чем я наконец забываюсь беспокойным сном...

В течение следующих нескольких дней на небе не видно ни облачка. В сутки преодолеваю четырнадцать-пятнадцать миль. От голода меня буквально выворачивает наизнанку. Во рту горит. Единственная радость — опреснитель выдает чуть больше полулитра воды каждый день. На спокойной воде поле визуального обзора значительно расширяется. Если неподалеку будет проплывать корабль, он непременно должен заметить блестящий оранжевый навес плотика. До судоходных линий, лежащих далеко на западе, не меньше двух недель дрейфа.

За тринадцать дней плавания я съел всего лишь полтора килограмма пищи. Живот втянуло, скоро он и вовсе прилипнет к позвоночнику. Движения сделались медленными, скованными. Жировых складок как не бывало. Мускулы стали «пожирать» сами себя. Чувства притупились, кроме боли от нестерпимых резей в желудке. А еще осталось ощущение безмерной тоски и горечи, но и оно, вижу, скоро пройдет.

К борту подплывает несколько рыбешек. Я прицеливаюсь и стреляю. Гарпун, на удивление, поражает цель с первого удара. С трудом втаскиваю рыбу на плот. Это — золотая макрель. Она хватает ртом воздух, издавая при этом странные звуки, похожие на кваканье. Глаза дико вращаются. Склонившись над рыбой, я приговариваю: «Еда, еда, теперь у меня есть еда!» Словно понимая меня, макрель неистово бьется, молотя хвостом по днищу. Я пытаюсь оглушить ее, ударив по голове рукояткой ракетницы. Но голова у нее крепкая, как бетон. Только ножом удается пробить твердую чешую. Рыба последний раз судорожно бьет хвостом — и затихает. А у меня на глаза наворачиваются слезы. Мне жаль и рыбу, и себя. Но голод сильнее жалости. Я хватаю макрель обеими руками и жадно вгрызаюсь в ее тело...

Окончание следует

Стивен Каллахан, американский мореплаватель | Перевел с английского Ю.Супруненко

Рубрика: Via est vita
Просмотров: 7599