Байумба хупи — медвежья смерть

01 января 1993 года, 00:00

Байумба хупи — медвежья смерть

…Трэк — тррэк — трэк,— разносятся, перекрывая шум толпы и хрипловатое пение, удары деревянных палок по бревну.

Оструганный ствол лиственницы с изображением головы медведя на конце подвешен, как качели, на скрещенных столбах. По нему-то, словно в барабан, и ударяют ритмично, короткими палками скуластые ульчские женщины. А перед ними, выряженные в яркие платья, танцуют на снегу женщины с длинными посохами. Подобно змее, извивается их ряд. Смотреть бы не оторваться, но людей, как магнитом, перетягивает на арачу.

Два столба врыты в землю. На них накидывают цепь, и медведь, сидящий на снегу посередине, сопротивляясь, беспомощно суча лапами, рыча, вынужден встать. Крепко держат цепь за концы по два мужичка в ульчских шлемах и расшитых кафтанах. А напротив медведя появился стрелок. В штанах из рыбьей кожи, вышитых рукавицах, с луком и стрелами. Как на сцене. Смущенно натягивает тетиву, с улыбкой озирается по сторонам, спрашивая совета. Медведь недоволен, рвется, ему дают опуститься, он садится в снег. Нет, все это не спектакль. Вот-вот должен прогрохотать выстрел: древний обряд свершится, всем это известно, как и совершался он в этих местах много лет назад...

В Булаву, старинное ульчское село, что стоит в нижнем течении Амура на правом высоком берегу, я попал по приглашению Евдокии Александровны Гаер, известной защитницы малочисленных народов Приамурья. Позвонив в редакцию, она рассказала, что в Булаве состоится праздник медведя. Этот традиционный ульчский праздник был напрочь позабыт в советское время и вот многие десятилетия спустя заново возрождался. Интересно будет, обещала Гаер, в недавнем прошлом коренная жительница этих мест. «Сама бы поехала, — погоревала Евдокия Александровна,— да дела требуют оставаться в Москве».

Я загорелся. Не выяснив сути, поймавшись на радостном слове «праздник», дал согласие ехать. Тревожило меня поначалу лишь то, что до начала праздника оставалось два дня, успеть бы...

«Так вы, верно, едете, чтобы не дать в обиду медведя?»— услышал я от девушек в бухгалтерии, куда пришел оформлять командировку. Тут только и узнал наконец, на какое представление еду. Оказалось, газеты уже взяли под прицел зверя, сидящего в железной клетке в Булаве. Жадные до сенсаций, они сообщали, что медведь, подметив необычное стечение народа, забеспокоился, перестал спать и есть. Естественно, что у людей, воспитанных на уважении ко всему живому и никогда не бравших в руки ружье, рождалось возмущение и жалость. А тут еще, будто начитавшись наших газет, всемирное телевидение «Ай-ти-эн» подпустило слезу: показало в своей информационной программе репортаж о незавидной участи лесных бродяг.

В Европе бурых медведей осталось лишь несколько штук. В Сибири и на Дальнем Востоке они еще водятся, но теперь с удесятеренной силой за них взялись браконьеры, сбывающие в страны Востока медвежью желчь. Медвежат, которых отлавливают для цирков, оказывается, прежде чем выпустить на сцену, заставляют танцевать на раскаленном железе. Но более всего медведям достается в зоопарках Японии.

Природой созданных проводить жизнь в одиночестве, зверей этих там поселяют в большом общественном загоне, что при раздаче пищи вызывает нередко кровавые драки. Япония в моем представлении была страной высокой культуры, и, пожалуй, не увидев своими глазами кадры, где медведи дерутся, а зрители сверху с интересом наблюдают, я бы в это не поверил. Жалко, конечно, было несчастных бурых медведей, превращаемых в гладиаторов. И отношение к ним у меня не переменилось даже после того, как, будучи уже в Хабаровске, узнал, что месяцем ранее неподалеку от Булавы бурый медведь насмерть задрал милиционера, выехавшего в тайгу поохотиться. Может, как раз и задрал потому, что браконьеры не стали давать зверям покоя. А в Булаве собирались прикончить, считай, ручного, домашнего медведя, взятого из берлоги медвежонком, выращенного в селе...

Узнав все это, я уже корил себя за торопливое согласие ехать, однако передумывать, возвращаться с полпути было не в моих правилах. За двое суток, себе на удивление, я успел перемахнуть на другой конец страны, пролететь над заснеженным Амуром, сесть в отъезжавшую из Мариинска машину и в час начала «байумба хупи» выйти перед воротами новенького, только что выстроенного ульчского этнографического музея.

«Если спросить ульчу, зачем «бай-умбу хупу ленгсуу» — «игру с медведем делаете», то обычно он отвечает, что «такой закон». Что так испокон веков делалось, а зачем и почему — он знать не знает и ведать не ведает».

Так пишет в своей книге «Родовой строй и религия ульчей» русский этнограф А.М.Золотарев, в тридцатые годы занимавшийся изучением обычаев ульчей, возможно, побывавший и в Булаве.

«Но если продолжить расспросы,— пишет исследователь, — то можно добиться и более содержательного ответа. Вам скажут, что «медведя играют» ради мяса, что это повод всем родичам собраться вместе; а еще потому, что род, часто устраивающий праздник, имеет охотничье счастье. А кормят медведя и терпят как паняу — в память об умершем».

На самом же деле, отмечает ученый, корни этого праздника связаны были с верой ульчей в существование дуэн-тэни — «лесных людей», живущих деревнями в таежных дебрях так же, как живут простые люди — хусэгдэни, но которые имеют большую силу, являются хозяевами тайги и зверей и требуют жертвоприношений.

Очень часто, верили люди, дуэнтэни оборачивались медведем, и медведь для них был просто «лесным человеком» в шубе. Об этом немало говорилось в сказках и преданиях ульчей. Известно предание, где рассказывается о том, как простая женщина увидела во сне, что ее зовут «таежные люди». Повинуясь властному зову, она ушла в тайгу, повстречала там медведя, жила в берлоге, родила двух медвежат. Когда медвежата подросли, она отправилась с ними к людям-братьям за продуктами. Сама она к тому времени уже приняла образ медведицы. Потом люди-братья нашли ее следы, пришли по ним к берлоге, закололи свою сестру-медведицу и забрали медвежат, которых стали кормить для праздника.

Медвежат обычно брали родственники погибших или умерших в тот год людей. О медвежатах заботились, старались кормить хорошо, а на зиму помещали в амбары, где они спали всю зиму, как в берлоге. Думали, что когда они уйдут к дуэнтэни, где живут и души умерших, то расскажут о жизни в селении, успокоят родственников. Растили медведей два, а иногда и пять лет, после чего и объявляли «байумба хупи». Это был большой праздник. В зависимости от состоятельности устроителя он длился семь, девять или пятнадцать дней. Для гостей заготовляли до полусотни пудов лучших сортов рыбы: осетра, калуги, зубатки, сазана, линка, покупались у китайцев крупы для каш, водка; различные ягоды собирались еще летом. Хороший праздник был тот, когда гости могли сказать: «Ух, было много еды!» И еще — вспомните предание — сестра-медведица приходила к людям за продуктами... Ульчи думали: если праздник будет богатым, то, когда медведь уйдет обратно к «людям тайги», все продукты, что будут съедены на празднике, окажутся у дуэнтэни.

Начинался праздник с вождения медведя по селу. Молодые парни, родственники хозяина, имели возможность продемонстрировать ловкость. С разбегу они вспрыгивали зверю на спину, но друзья их тут же подхватывали, ловко снимали, не дав зверю и опомниться. Медведя приводили в дом, выгоняли оттуда собак, позволяли понежиться в тепле на нарах. А затем начинались многодневные состязания упряжных собак. Ездовые собаки много значили для охотника в то время, зимой это был основной вид транспорта. На состязаниях выбирались лучшие вожаки, их покупали за большие деньги.

К тому времени съезжались гости из самых отдаленных селений и стойбищ, и начиналось основное действо: подготовка медведя к переходу в мир иной...

С книгой этнографа А.М.Золотарева я познакомился, лишь оказавшись в Булаве. Мне дал ее прочитать Сергей Березницкий, этнограф, прилетевший из Владивостока, чтобы продолжить работу исследователя, описать современную жизнь и обычаи ульчей.

На его вопросы, зачем «игру с медведем делаете», как и в прежние годы, отвечали по-разному. Знать не знаю и ведать не ведаю, сказал кто-то. Другой пояснил: потому что так было заведено у стариков, не нам их обычаи менять. А после настойчивых расспросов кое-кто согласился выдать тайну: японцев ждали! Богатые люди! За съемку праздника на кинопленку они собирались будто чуть ли не шестьсот тысяч долларов отвалить! А как бы эти деньги в наше неспокойное, трудное время ульчам пригодились...

...«Тррэек, тррэк, трэк...» — лупят ульчские женщины палками по бревну, этому таежному тамтаму. На площадке перед ним танцуют уже девочки в голубых платьях с пучками золотистых древесных стружек. Стружки на этом зимнем празднике вместо цветов. Уды Альберт, стрелок с луком, главный инженер колхоза, по команде Геннадия Ангина, распорядителя на празднике, резчика по дереву из мастерской «Пахчи», уже пустил первую стрелу. Стрела, как и подобает, пролетела над головой медведя. И Альберт, смущенно улыбаясь и оглядываясь, вкладывает в лук вторую стрелу. Теперь с нескольких шагов стрелок должен был бы пустить стрелу в сердце медведя. Точно, чтобы зверь не мучился. А если ранит, то будет наказан: отдаст хозяину лучшую собаку... Но лук-то какой и стрела — одна бутафория! Альберт совсем растерялся, но люди ждут. Гена Ангин правую руку для решительного сигнала поднял. Задача Альберта не убивать, только изобразить, но и это ему, понимаю, не в радость...

Японцев в Булаве не оказалось, мечта разжиться долларами лопнула, как мыльный пузырь. Из дальнего зарубежья примчался лишь один фотограф из Австрии, зато коренных россиян собралось немало. Представители прессы, радио, телевидения, киношники, артисты, сотрудники музеев, жители окрестных сел и городов — все хотели видеть возрождение ульчского праздника. Такого наплыва гостей Булава не знала, гостиница была переполнена, вновь прибывших жители разбирали по домам, кое-кому пришлось ночевать на стульях в кабинетах сельсовета.

Так как ездовых собак ульчи давно не держали, предпочитая ездить на мотоциклах, «тойотах» и снегоходах «Буран», то вместо состязаний собачьих упряжек праздник медведя начался с осмотра этнографического музея. В лучших традициях прежних времен к празднику сдали в срок новостройку: не просто дом, а целую усадьбу. За воротами с глухим тесовым забором размещался и двухэтажный музей с резным крыльцом, и ульчский амбар, напоминавший избу на курьих ножках, гостевой дом с печью и нарами для людей и собак, сруб для медведя, в котором он должен был бы зимовать, арача, где на цепях должны были поднять медведя, бревно на столбах, по которому будут стучать женщины, и сруб, где будут храниться кости медведя.

Когда я вышел из машины, у крыльца музея собрался народ. Речи перед микрофоном говорили, трещали кинокамеры. Расплатившись с шофером, я второпях, боясь опоздать, сунул бумажный пакет со всеми командировочными «тыщами» мимо кармана. Минут через двадцать я увидел свой пакет с деньгами у двух ульчских женщин. Умоляюще оглядывая глазами публику, они вопрошали: «Кто потерял, чьи?» Не раз, путешествуя по стране, приходилось мне что-то терять, было, когда в окружении, казалось бы, интеллигентнейшей публики исчезали ценные вещи, но чтобы возвращали... Случилось это впервые в ульчской Булаве.

Музей мог поразить воображение не только этнографа. Ульчские бабушки принесли сюда старинные одеяния, женщины помоложе — изготовленные ныне.. На стенах висели разноцветные ковры-куваманы, мужские костюмы из рыбьей кожи, на полках стояли туеса, корзинки из бересты, плетенья из прутьев ивы, работы резчиков по дереву. В селе была создана мастерская «Пахчи», и ее мастера взялись за изготовление резных деревянных блюд, шкатулок и памятных деревянных ложек — нихэре.

На черенках этих ложек изображались медведи, а в пиктографической записи рассказывалось все, что с ними произошло. Эти ложки хранились в специальных амбарах, и, взявши одну, можно было, к примеру, узнать, где и когда была найдена берлога, сколько было в ней медвежат. А другие ложки рассказывали, куда отправился в конце концов медведь, сидевший на цепи. Немало в этом музее было собрано медведей-идолов, вырубленных топором или вырезанных ножом и тщательно отполированных, — их держали в каждом доме, им поклонялись, у них просили защиты от болезней. Нетрудно было догадаться, что медведь, как в прежние времена, остается для ульчей почитаемым, тотемным зверем.

Вечером в сельском клубе был концерт самодеятельных этнографических ансамблей, но пробиться туда не каждому удалось, а с утра народ снова повалил к музею. На этот раз перед входом стоял лейтенант милиции с боевым карабином. На территорию музея вход был разрешен только съемочной группе из Владивостока, которая якобы закупила право на съемку, собираясь фильм продать за границу. О, до чего же довели нас доллары! Всей остальной прессе, в том числе и телеоператорам из столицы края — Хабаровска, предлагалось наблюдать и снимать происходящее только из-за забора.

Милиционер не пропустил даже этнографа, пригрозив ему карабином, хотя, как выяснилось впоследствии, устроители праздника только к этнографу и могли обращаться за советом. Ульчские старики, хранившие воспоминания о том, как вести праздник, отказались прийти на проводы медведя. Держа зверя в металлической клетке, не выпуская, его лишь мучили, так сказали они. И убивать его незачем. Что расскажет он о нас дуэнтэни, качали головами старики. Но празднество продолжалось.

Медведя выдернули из клетки машиной. С вечера, чтобы укрепить на ошейнике цепь, ему ввели шприцем сильную дозу снотворного, но и теперь боялись. Трое вооруженных людей, среди них и милиционер с карабином, не спускали с медведя глаз, готовые отбить любую атаку зверя. И видеть это, честно признаться, было горько и смешно.

Перед мишкой поставили блюдо с рыбой, но, вырвавшись на свободу, он ошалел от воздуха. Какая тут рыба, он ударил по блюду лапой так, что, как потом узнали, сломал коготь. Он попытался скинуть, разорвать цепь, но одиннадцать человек спереди, семь сзади взвалили цепь на плечи и повели медведя на Амур к проруби.

«Через сто мест ступай, грязь смой,— говорилось при этом в старину,— через сорок сажен прыгай, пятьдесят раз повернись, десять сопок перейди, сорок хребтов перевали, с нашего косогора скатись, там будут люди тайги».

Уйма народу собралась на берегу, когда медведя обводили вокруг проруби. Поземка залепляла глаза, но зверю все было в радость, а люди торопились вернуться к дому, и лейтенант беспрестанно кричал и грозил карабином: «Близко не подходи!»

Старушка ульчи, стоявшая рядом со мной, когда медведя повели за ограду и вся масса людей повисла на заборе, скорбно покачала головой: «Что с людьми сделалось? Ведь раньше-то вера была, а сейчас рвутся посмотреть, как медведя убивать будут».

Толпа не выдержала. Сначала пацаны, а затем и взрослые полезли через забор, не слушая милиционера. Окружили медведя со всех сторон. «Тррэк, трэк...» Вот и перестали отбивать ритм, утихло пение. В старину бы к медведю должен был подойти старейшина, сесть перед ним и сказать, что «посылает его к сородичам в горы, просит его не сердиться. Если он настоящий медведь, то он еще возвратится». Гена Ангин махнул рукой, Альберт выпустил стрелу, но раньше ее в медведя вонзились три пули. Обернувшись, я увидел, как, хищно пригнувшись, лейтенант с удовлетворением выбрасывает стреляную гильзу из затвора. Его волнения кончились, обошлось без эксцессов, медведь никого, слава богу, не съел.

Не сразу, оглушенные выстрелами, запричитали выряженные плакальщицы, но у нескольких молоденьких девчат я увидел и настоящие слезы на глазах.
С медведя сняли цепь, уложили на ветки. Развели, как и подобает, костерок, условно угостились, а потом принялись за разделку. Почему-то ко мне подбежал милиционер и сказал просительно, будто ему стыдно было за все происшедшее: «Не надо снимать».

Хотя вокруг множество людей с упоением щелкали фотоаппаратами, снимали видеокамерами. Потом в гостевом доме было устроено угощение, вечером опять дали в клубе концерт, и гости наутро стали разъезжаться.

По традиции мясо медведя должны были бы с удовольствием съесть, чтобы очистились кости, но вряд ли хотелось кому-то есть мясо этого медведя. Этнограф слышал, как ульчи уговаривали друг друга взять мясо, чтобы накормить собак. Но все отказывались, вспоминая, как нашприцевали медведя снотворным. Говорили, а вдруг и собаки умрут? Так и захоронили кости медведя вместе с мясом, а череп решили попозже укрепить в лесу на березе.

Уезжая, я спросил председателя сельсовета, повторят ли когда еще «байумба хупи». «И думать забудьте,— отвечал председатель.— Столько напереживался с этим праздником, столько натерпелся, ночей не спал. Ведь не хотели убивать медведя, а что с ним было делать? Выпустить на волю нельзя: останется при селе да кого-нибудь сожрет. Пример уже был. В зоопарки обращался, просил взять. Не берут, говорят, своих медведей кормить нечем. Вот и пришлось стрелять. А поверьте, и сам горючими слезами плакал.

Зато, — помолчав, признался председатель,— теперь у нас отличный этнографический музей есть. Лет пятнадцать мы деньги на его строительство просили. Не давали. А когда объявили, что праздник медведя возрождаем, отовсюду помощь пошла. Так что не зря, выходит, зверя погубили. Зимой в залах музея будут работать резчики «Пахчи». Хорошего помещения у них до сих пор не было. А летом, когда пойдут по Амуру суда с туристами, выставим экспозицию. Ложки нихэре любят японцы покупать, долларами платят, глядишь, хороший доход наши ульчи будут иметь. А тем, кто захочет побольше об их обычаях узнать, будем фильм о «байумба хупи» показывать. Ведь мы с киношниками, как думаете, договорились? Чтобы они — нам обязательно копию фильма прислали. Ловко придумано, а?» Как было не порадоваться вместе с председателем: ловко. А если японцы и в самом деле будут долларами платить, то вроде и совсем неплохо. Но главное, что медведей в Булаве не будут больше ловить, растить и отсылать к дуэнтэни. Уж если нет у ульчей в это веры, то и в самом деле — зачем?

В. Орлов, наш спец. корр. | Фото автора

Просмотров: 5354