Как в чаще символов, мы бродим в этом храме... Часть II

01 марта 1994 года, 00:00

Как в чаще символов, мы бродим в этом храме...

Окончание. Начало см. в № 2/1994.

Китайские этюды

Этюд пятый.
Дао рождает одно, одно рождает два, два рождает три...

«Сорок пять тысяч юаней», — раздался пронзительный голос из глубины зала. «Сорок семь тысяч», мгновенно парировал сидевший в середине зала человек. «Это уж слишком», — пронеслось в замкнутом душном пространстве. На мгновение повисла тишина, и наконец некто, сидевший незаметно в первом ряду, бесстрастно произнес: «Пятьдесят тысяч». Ставка оказалась последней.

Аукцион проходил в Чунцине, крупнейшем городе на северо-западе Китая, который, кстати, по числу жителей — пятнадцать миллионов — обогнал Шанхай, если принять во внимание сельские районы, входящие в состав метрополии Нунции. Объектом бескомпромиссной борьбы были не каллиграфические свитки древних мастеров или уникальные фарфоровые вазы. Предметом страсти был всего лишь номер портативного телефона: 908888. Изюминка заключалась как раз в этих повторяющихся восьмерках. В Китае верят в благословенность этой цифры, а тут их целых четыре.

В старину жених и невеста обменивались особыми карточками, на которых было начертано восемь знаков, связанных с датами их жизни, — часом, числом, месяцем и годом рождения. Гороскопу надлежало определить, благоприятен ли будет их брак. Кстати, еще во времена Конфуция жизнь мужчины, по поверию, регулировалась цифрой 8. На восьмом месяце у мальчика появлялись молочные зубы, в восемь лет он их терял, в шестнадцать (дважды восемь) достигал зрелости, а в возрасте 64 лет мужчину оставляла сила. Напротив, жизнь женщины определяла цифра 7.

В стародавние времена мир казался китайцам сложным переплетением бессчетного множества благоприятных и дурных влияний, и успех любого предприятия зависел от знания счастливых комбинаций — времени, места, числа, имени. Судьбу узнавали, например, с помощью сеансов медитации, но были и более простые способы.

До сих пор в храмах можно увидеть такую сцену. Желающий узнать судьбу стоит на коленях перед алтарем и излагает Всевышнему свою просьбу, затем бросает две деревянные пластинки. У каждой из них одна сторона — плоская, другая — сферическая. Если пластинки падают разными сторонами — ответ положительный. Когда согласие Бога — предсказать судьбу — получено, приступают ко второму этапу гадания. Стоя на коленях, человек трясет стакан с бамбуковыми гадательными палочками (обычно их сто), пока одна из них не упадет на землю. После этого снова бросают на землю пластинки, чтобы убедиться, что Бог одобрил выбор. Получив добро, читают текст изречения, соответствующего номеру выпавшей палочки. Это прорицание божества.
 
И еще китайцы любят цифру 9. Предпочитали ее и императоры. По-китайски она звучит так же, как слово «вечный», и императоры настаивали, чтобы массивные ворота их дворцов украшали два ряда медных шарообразных ручек — девять по вертикали, девять по горизонтали.

Впрочем, отношения с цифрами у китайцев весьма многогранны.
На улице Ванфуцзин, самой бурной, самой нарядной и, может быть, самой любимой в Пекине, стоит шестиэтажное здание терракотового цвета с золотыми иероглифами на фронтоне: «Байходалоу». В дословном переводе — «Многоэтажный дом ста товаров». Собственно говоря, это универсальный магазин, но в дословном переводе есть душа, колорит, запах истории. Китайскому языку свойственна цифровая определенность, порой с привкусом пышности: харчевня десяти тысяч удовольствий, переулок восьми драгоценностей. Сто — одна из самых любимых цифр: сто фамилий, это простой народ, сто ртов — не что иное, как многоголосый шум толпы, а человек, превосходно разбирающийся в ста делах, — всезнайка, ходячая энциклопедия.

Но китайскую нумерологию на бытовом уровне и в сфере философской нельзя понимать буквально. Это некий числовой порядок и даже музыкальный ряд. О человеке, который так себе, ни то ни се (у нас бы сказали, «ни Богу свечка, ни черту кочерга»), в Китае говорят: «ни три, ни четыре». О недостойной невесте скажут: «вода из двух рек». Цифры здесь носят, конечно, условный характер. В старину говорили: у государя бывает пять упущений. Если он позволяет министру вводить себя в заблуждение, запускать руку в казну, самовольно издавать приказы, добиваться личной выгоды показной справедливостью, назначать на посты своих людей. Вот это и есть пять упущений. Очевидно, у государя были и другие, но этот ряд был, видимо, самым важным.

А вот китайская медицина различала пять видов расстройства функций организма (слабый пульс, озноб, одышка, расстройство желудка, отсутствие аппетита). Это, естественно, не означает, что дело ограничивается этими пятью недугами. Но сосчитать и классифицировать для китайца — значит достичь некой системы. Давно уже в Китае различают две категории пяти страстей. Одна возвышенная: страсть к красоте, звукам, запахам, прикосновениям, вкусам. Вторую категорию считали низменной: страсть к богатству, женщинам, славе, пище и питью, сну.

И в современной жизни цифры — в чести. Нынешняя политика возрождения страны названа не иначе как «четыре модернизации». А вот формула для воссоединения Тайваня с Китаем: «одна страна — две системы». В Пекине размышляют так: вы на Тайване живите по-капиталистически, а мы уж пойдем своим путем социализма с китайской спецификой, но это не помешает нам быть одним государством.

Чжан Имоу не мыслит себя без этой желтой земли Северного Китая. Скудная растительность. Отвесные скалы. Пещеры, вырытые людьми. Эта земля, кажется, ничего не обещает и не предвещает. Но он тянется к ней, словно к источнику. Здесь, в бассейне Хуанхэ — Желтой реки, — колыбель китайской цивилизации.

Китайская цифровая символика уходит в глубь веков. Загадочная гадательная «Книга перемен» рассматривала весь мировой процесс как чередование ситуаций, рожденных взаимодействием и борьбой сил света и тьмы. И каждая из таких ситуаций символически выражается одним из знаков-символов, которых всего 64. Их именуют гексаграммами, и они представляют сочетание шести черт двух видов — сплошные и прерывистые; сплошные символизирует мужское, активное начало, прерывистые — женское, пассивное.

Цифры — неотъемлемая часть китайской космологии. Человек — посредник между Небом и Землей. Возникает союз трех сил мироздания. Кроме того, китайцы различали три силы Неба — Солнце, Луна, звезды. Три силы Земли — это вода, огонь, ветер. И наконец, пять мировых стихий: огонь, земля, металл, вода, дерево. Они ассоциируются со множеством явлений в природе и жизни человека.

Послушаем легендарного древнекитайского мыслителя Лао-цзы: «Дао рождает Одно. Одно рождает Два. Два рождает Три, а Три рождает все существа». В нескольких знаках он передал всеобщий закон, которому следует Поднебесная. При этом не уточнил, что значит одно, два, три (совсем как у Тютчева: «мысль изреченная есть ложь»). Дао — это изначальная верховная всеобщность, первопричина всего сущего, Единое, из которого рождается мир, чтобы в конце концов возвратиться туда же и затем появиться вновь, но уже обновленным.

Любопытно и то, как пишутся китайские цифры. Взять, к примеру, единицу. Если римская единица словно рассекает пространство, дает начало порядковому ряду чисел — линейному мышлению, когда одно вытекает из другого, то китайская единица, напротив, горизонтальна (-), как вода, которая разливается. Вертикальная единица располагает к разделению, горизонтальная — к соединению, компромиссу. Эта разница в написании — отражение разницы в моделях развития, европейской и китайской.

...Однажды я провел несколько счастливых часов на склоне холма в окрестностях Нанкина в обществе любителей пернатых. Всюду были птицы. Одни клетки были подвешены на металлических крюках к ветвям, другие стояли на земле. Когда птица уставала петь, хозяева заботливо укрывали клетку чехлом. Говорили о разном, но больше о размерах клеток, болезнях птиц и способах их лечения. Неспешная беседа в стороне от городской суеты располагала к откровенности. Один старик с седой чахлой бородкой — словно сошедший с гравюры китайского художника — как-то особенно тепло рассказывал о своих домочадцах. И у меня невольно вырвалось: «Семья-то большая?» Старик ответил: «Семь-восемь человек». И только на мою настоятельную просьбу сообщить точную цифру с виноватой улыбкой, как-то нехотя, молвил: «Восемь». Мне казалось, что он должен быть точным — и вдруг? Только позже я понял свою ошибку. Старик был польщен вниманием незнакомца. Но и смущен. Скромность не позволила ему быть столь конкретным. Да и на слух пара «семь — восемь» звучала куда мелодичнее, чем отрывистое «восемь».

Но вернемся к аукциону. Как возникла идея брать плату за удачливый номер? Рассказывают, что в городе Далянь, пока не придумали аукцион, родственники и ближайшие друзья сотрудников телефонного бюро пользовались особым правом на благоприятные номера. Это вызвало волну недовольства. И тогда решили проводить аукционы. Этот опыт пришелся по душе и в других городах. Кстати, на том чунцинском аукционе, где был поставлен рекорд (50 тысяч за четыре восьмерки), было продано 38 номеров на сумму 200 тысяч юаней. Словом, решили нумерологию поставить на коммерческую основу. Почему бы не заработать на цифрах, приносящих удачу? Китайцы — люди практичные.

Этюд шестой.
Уважайте бумагу, на которой письмена...

В храме Цзетайсы в горах на западной окраине Пекина маленькая девочка с мелодичным именем Лиюнь внимательно читала описание истории знаменитой «Сосны девяти драконов». Надпись гласила: «Кора старого дерева растрескалась и стала пестрой, как чешуя...» «Папа, смотри! — воскликнула вдруг Лиюнь. — Иероглиф «пестрый» написан неправильно». Отец гордо сказал очевидцам: «Она только что пошла во второй класс».

Почтение, которое испытывают китайцы к печатному слову, вошло в поговорку: «Уважайте бумагу, на которой письмена». Прежде на ярмарках можно было видеть такую сцену: когда толпа уже расходилась, появлялся солидный китаец в темных очках. Он медленно двигался по утихшей площади, внимательно всматриваясь в бумажные лоскуты, ища те, на которых написаны иероглифы. Он поднимал их и опускал в сумку. Но это не был мусорщик. По древнекитайским понятиям, негоже топтать изображение слов. И он истово выполнял этот священный обет. Все собранное предавал огню. По повериям, огненная стихия перенесет иероглифы в иной, потусторонний мир, где они будут служить тем, кто ушел из этой жизни.

Сегодня китайская письменность самая сложная и самая древняя в мире. Письменные знаки на черепашьих панцирях и лопаточных костях млекопитающих — вот прообразы знаков современного китайского письма. Иероглифика сложилась еще в середине II тысячелетия до новой эры. В основе ее — рисунок, изображающий тот предмет, о котором пишущий намерен сообщить. Но как быть, если возникала необходимость передать отвлеченные понятия? Тогда создавались комбинации рисунков, служивших иллюстрацией той или иной идеи, — так называемые идеограммы. Иероглиф «восток», например, состоит из двух частей: над знаком «дерево» поднимается изображение солнца. В иероглифе «небо» два элемента: единица и великий. В этом иероглифе выражен сокровенный смысл китайской космологии: «Небо — это великое Одно».

Со временем появились более сложные знаки, состоявшие из двух частей: одна указывала на класс предмета, другая — фонетическая запись соответствующего слова. Например, иероглиф «линь» — «изморось». Левая часть — «вода» — передает смысл, правая — «лес» (читается «линь») играет роль фонетическую. Кроме того, объединяли слова противоположного смысла. Скажем, слово «противоречие» образуется сочетанием иероглифов «копье» и «щит». Сложнее было выразить понятия, которых не было в традиционном китайском мышлении. Вот как получился, например, «коммунизм», по-китайски — «гунчаньчжуи». Гун — общий, коллективный, чань — продукт, собственность, чжу — хозяин или, если угодно, доминанта. И — этика. Вот и возникает комбинация, звучащая дословно так: основополагающий этический принцип, который предполагает совместное владение собственностью и результатами труда. Любопытно, что такое объяснение коммунизма пришлось людям по душе. Ведь иероглиф «гун» значит не только «общий», но и «бескорыстный, праведный, справедливый». Тогда как иероглиф «сы» означает не только «частный», но и «несправедливый, корыстный».

В процессе эволюции иероглифы почти утратили связь с рисунками, но в некоторых знаках еще можно угадать обобщенное изображение предмета. Всего иероглифов свыше 50 тысяч. Правда, в реальной жизни употребляется четыре-семь тысяч. В наборных типографских кассах — около семи тысяч. До сих пор каждый пятый китаец неграмотный, хотя нормы для определения «грамотный — неграмотный» довольно либеральны. В деревне, например, в пору кампании ликвидации неграмотности, чтобы попасть в разряд грамотных, достаточно было знать лишь полторы тысячи иероглифов.

Но освоить иероглифическую письменность трудно, и это давно заботит общество. Специалисты подсчитали: чтобы овладеть основами родного языка, иностранцу требуется, как правило, десять лет, для китайских школьников надо прибавить еще два года... Правда, многие считают: у идеограммы есть свои преимущества. Она дает больше уму и сердцу ребенка, чем азбука, и поначалу даже стимулирует овладение грамотой. Но потом сложность берет свое, и скорость обучения начинает замедляться.

Львы никогда не жили в Китае, но стали сюжетом китайской архитектуры после того, как в начале нашей эры в страну пришел буддизм из Индии.В наши дни, когда Китай поставил перед собой грандиозные задачи модернизации, не проще ли перейти на фонетическое письмо? Сорок лет назад с этой целью был создан Комитет по реформе китайской письменности. Дело оказалось архитрудным. В китайском языке — десять диалектных групп, которые резко отличаются друг от друга. Например, число общих слов в пекинском диалекте и диалекте Сямэня меньше, чем в английском и немецком языках. Часто два китайца из разных уголков страны, чтобы понять друг друга, пишут иероглифы. Поэтому сначала надо добиться того, чтобы на общем языке китайской нации — «путунхуа», который основан на фонетике пекинского диалекта, говорило бы все население страны. Именно он считается национальным. Но как это сделать, ведь на юге совсем не торопятся переходить на северный диалект. Китайское правительство очень хотело бы, чтобы к 2000 году путунхуа стал хотя бы рабочим языком во всех учреждениях, единственным языком в театре и на телевидении. Но, думается, это скорее «мечты, мечты, где ваша сладость».

Приезжает, допустим, южанин, работающий в Пекине, к себе домой в отпуск и, как подобает лояльному гражданину, начинает разговаривать на привычном теперь ему пекинском диалекте. Дома смотрят на него косо, обвиняют в претенциозности. Более того, по мере экономических успехов Юга, особенно провинции Гуандун (а она благодаря тесной интеграции с Гонконгом — среди лидеров в Китае), популярность гуандунского диалекта растет. Есть и одержимые апологеты этого языка. Они убеждают, что гуандунский диалект мелодичнее пекинского, ближе к старому классическому языку. Зачем же переходить на путунхуа? Ведь на гуандунском говорят более 50 миллионов человек, если включить Гонконг и Макао. К тому же среди зарубежных китайцев, которые живут в Лондоне, Париже, Амстердаме, Нью-Йорке, Сан-Франциско, жители Гуандуна преобладают. И вот где-нибудь в Шанхае открывают частную школу для обучения гуандунскому диалекту. Кстати, это даст больше шансов устроиться на работу на предприятии, которым владеет гонконгский предприниматель. Весьма популярны фильмы и телесюжеты из Гонконга, а они, как правило, на гуандунском.

Вторая проблема — упрощение написания иероглифов. Пока из наиболее употребимых была упрощена треть. Но потом правительство сделало шаг назад. Значительной части упрощенных иероглифов вернули старое написание. Рассуждали так. Работу по упрощению иероглифов следует продолжать, но сейчас надо оглянуться, задуматься, освоить то, что уже стало нормой, плотью языка, и только тогда переходить к новому этапу. Многие газеты решительно выступили за наведение порядка в написании иероглифов: слишком большие разночтения в написании стали почти нормой. В титрах к кинофильмам порой употребляются иероглифы в старом написании, и молодежь, привыкшая к упрощенным, не понимает текста. Особенно много вольностей в вывесках. Иероглиф «фу» — «богатство» (он очень популярен у владельцев мелких лавок), встречается по крайней мере в трех разных вариантах.

Третий момент. Создана фонетическая латинская транскрипция китайского языка. Но она весьма несовершенна, ведь в китайском языке много одинаково произносимых слов, и если иероглиф заменить письмом, как понять смысл? В зависимости от тональности (в путунхуа — четыре тона) один и тот же слог может означать разные вещи (я уже упоминал об этом в «Этюде первом»). Например, «ма» может значить мама, конопля, лошадь и ругань. И даже произнесенный в одной тональности слог может тоже выразить разные понятия. Например «ху» — это и дуга, и лиса, и озеро, и чайник.

Другой аргумент противников реформы — латинизация подорвет традиционную систему письменности, будет забыта древняя культура, которая веками воспроизводилась в иероглифах.

Кстати, в японском языке ситуация несколько иная. Там используется меньше иероглифов и существует хорошо разработанная система слоговой азбуки на основе фрагментов иероглифов. К тому же на пути фонетической системы в Японии не стоял фактор диалектов: здесь нет больших различий между диалектами. Знаменательно, что недавно Комитет по реформе китайской письменности был преобразован в Комитет по работе в области языка и письменности. А председатель его, Лю Даошэн, твердо заявил: иероглифам предстоит долгая жизнь. Многие зарубежные ученые считают даже, что теоретически китайские иероглифы могут быть использованы для любого языка. Высказывалась и такая идея: использовать эту символику в качестве всемирной письменности.

Так или иначе, китайское общество вступает в электронный век со своей древней письменностью. И кто знает, может быть, скоро снова появится где-нибудь на ярмарке человек в черных очках, который будет собирать лоскуты с иероглифами: «Уважайте бумагу, на которой письмена».

Этюд седьмой.
Заблудился я в небе — что делать...

... Гремят барабаны. Звенят литавры. Жалобно стенают флейты. В безбрежном поле гаоляна пропитанные солнцем люди несут на гибких бамбуковых коромыслах паланкин. И чем упоительнее голоса оркестра, тем одержимее раскачивают паланкин носильщики. Еще мгновение — и музыкальный вихрь, кажется, поглотит все шествие. Какое-то буйство языческой природной стихии.

«Неужели вы не чувствуете этого восторга, не хотите разделить его с нами?» — словно обращаются к зрителям люди с экрана.
На такой пронзительной ноте начинается фильм «Красный гаолян». Без пролога и увертюры — сразу внезапное форте.

«Ах, как расточителен режиссер», — скучно перешептывались приверженцы рационального стиля. Фильм только начался, а уже крещендо. Чем же он ответит в финале?
Ответил. Огромное багровое солнце во весь экран; красная свадебная одежда героини; красное вино, которое гонят из гаоляна; кровавое сражение, в котором гибнут герои. И наконец, затмение.
Что происходит? Где? Когда? Почему?
На миг приоткрылся полог паланкина — выглянула красивая девушка.
Невеста. Ее продали в жены немощному старику-виноторговцу, за что была уплачена стоимость осла. Старик так и не появится на экране. По сюжету ему вскоре суждено погибнуть, а молодой вдове стать хозяйкой винодельни...

По китайским канонам, персонаж должен быть выписан тщательно, без всяких недомолвок. Имя, возраст, социальная среда, история жизни... Без этих данных герой не состоится.
А здесь все некстати, не так, как заведено. Среди музыкального наваждения герой возникнет полунамеком. Она ненароком выглянула из паланкина. Он (один из носильщиков) поймал ее взор. Встретились взгляды — скрестились судьбы. Герои так и остались безымянны — Она и Он.

История случилась в гаоляновых пространствах восточного Китая. И этот загадочный волнующийся гаолян, снятый как живое существо, не столько место действия, сколько стихия, вольная сила, дающая жизнь притче «Красный гаолян».

Мы чувствуем некое таинство в гортанном пении людей, славящих доброе вино перед ритуальным изображением покровителя виноделов, и в романтической сцене страсти в гаоляновом поле, и в смене красок дня и ночи, и стрекоте цикад, и даже в безмолвии природы. Древние китайцы называли это «анонимным гласом безмолвной флейты Неба». Режиссер интуитивно почувствовал тишину, когда одни звуки не звучат в ущерб другим, будто кожей уловил мудрость этих слов: «Научись видеть, где все темно, и слышать, где все тихо. Во тьме увидишь свет, в тишине услышишь гармонию».

Какое тысячелетие на дворе, значения не имеет. В конце фильма появились солдаты в японской форме — значит, 30-е годы нашего века. Пора иноземного нашествия. Но пришельцы лишь обозначены. Это скорее некая злая сила, мешающая вольной жизни деревни, затерянной в гаоляновых пространствах...

Ярмарка в дни праздников — это буйство красок, запахов, символов. Один из них — дракон воплощает энергию, высшую жизненную силу. Наша встреча с Чжан Имоу долго откладывалась. Была бесснежная зима, а режиссер, снимавший в ту пору на севере Китая другой фильм — «Высоко висящие красные фонари», упорно ждал снега — искусственный его не устраивал. И вот наконец мы встретились в отеле на окраине Пекина. Передо мной предстал деликатный, предельно искренний человек. В нем все было естественно, как... запах огурца, который он аппетитно ел. Знакомый с детства аромат среднерусских широт неожиданно смешивался с таким китайским дуновением жасминового чая...

И в этой естественности ощущался независимый дар, духовный свет личности. «Вас обвиняют в чрезмерной жестокости (вспоминаю беспощадные кадры зверств японцев в «Красном гаоляне»), в разрушении гармонии», — говорю Чжан Имоу.

Круглые лепешки символизируют солнце.«Не только в этом, — замечает он. — В смаковании чувственности, эстетстве, формализме и даже... предательстве (!) китайского народа. Я получаю много писем, они разные, некоторые обижают. Но люди не виноваты. Их так воспитали. Они во всем видят политическую подоплеку. Даже критики смотрят на кино прежде всего как на явление социальное, политическое и лишь в последнюю очередь художественное».

Феномен чрезмерности как художественный прием режиссер объясняет так: «Если тема захлестывает меня, хочу заявить о ней криком, ошеломить зрителей».

Есть такое китайское поверие: провожая весну, птица цзыгуй (разновидность кукушки) в скорби кричит до тех пор, пока не хлынет кровь из горла. И вот в «Красном гаоляне» Чжан Имоу настоял на исполнении здравицы в честь молодого вина в манере гортанного пения на грани срыва, свойственного традиционной опере северной провинции Шаньси. Привычное пение не могло передать накал страстей. Артисты долго отказывались петь в этой забытой манере. И вот теперь, когда я слышал за окном именно такое исполнение ставшей популярной в Китае песни, радовался за режиссера: ему удалось не только убедить артистов, но и вновь приобщить людей к забытому...

В поведении Чжан Имоу нет вызова, позы. С редким благородством и спокойствием он защищает свои взгляды, не снисходя до перепалки. Лишь когда в разговоре возникает «его тема» — ритма, цвета — он вспыхивает каким-то шальным огнем.

Цвет — та точка, где наш мозг впервые соприкасается со Вселенной, размышляет Чжан Имоу. Его тревожат переходы цвета из одного качества в другое, их сочетания, комбинации. Но любит он цвета первичные, не поддающиеся разложению, — красный, желтый, синий. Ему близки густые краски северного Китая, как и все, что свойственно этим широтам: острая соленая пища, жесткий грубоватый говор. На юге все мягче.

Его любимый цвет — красный. Огонь. Пульсация жизни. Ее драматизм. Красный — цвет восходящего солнца — любят в народе. Недаром на Новый год хозяйки следят за тем, чтобы хоть капелька красного где-нибудь да появилась. На дверях, стенах, окнах наклеивают красные полоски бумаги с золотыми иероглифами благопожеланий.

Красные фонари — китайская традиция. Они вывешиваются перед входом в дом по случаю праздника, свадьбы, рождения наследника. Но в фильме «Высоко висящие красные фонари» они загораются на флигеле той наложницы (их четыре), которой приходит черед осчастливить старого хозяина...

Феномен Чжан Имоу вызвал в китайском обществе шквал эмоций. Равнодушных не было. Публика интуитивно хочет лести, а он не льстит, заставляет работать души.

«Картины воспевают убожество, бедность, феодальные предрассудки, темные стороны китайского характера» — так размышляли те, кто не принял Чжан Имоу. Люди, настроившиеся на его волну, возражали: «Нет ничего спокойнее стоячей воды, да и идеальный человек, по учению Конфуция, видит истоки душевного покоя в вечном беспокойстве. В фильмах Чжан Имоу — художественное откровение, дыхание правды, доверие к человеку». «Национальный характер един. Зачем попусту рассуждать, что лучше — свет или тьма, покой или движение. Одно переходит в другое. Так и национальный характер. Это сплав противоречивых качеств. В нем многое восхищает: усердие, бережливость, трудолюбие. Но, с другой стороны, эгоизм, консерватизм, покорность, узость мышления... Взгляните на графическое изображение двух китайских космогонических категорий «инь» и «ян», которые есть начало и конец всего сущего. Инь — Луна, Земля, женское, слабое, текучее. Ян — Солнце, Небо, мужское, сильное, твердое. Они изображаются в виде полуизогнутых половин, готовых перейти одна в другую, присутствуют друг в друге...»

Чтобы передать образ того мира, которым Чжан Имоу дышал и мучился, ему, поначалу оператору, мало было камеры, даже разговаривающей его языком. Он хотел выразить себя в цвете, звуке, ритме, тембре голоса, паузе. И он стал режиссером. Но сначала Чжан Имоу неожиданно сыграл главную роль в фильме другого режиссера «Старый колодец». Коллеги заметили: «Играть не умеет, но какая правда!» Кстати, фильм получил «Гран-при» в Токио, а Чжан Имоу — приз за лучшую мужскую роль.

С самого начала китайские кинематографисты находились под влиянием эстетики традиционного театра. Вот, например, какими видел трактат XVIII века «Зеркало просвещенного духа» некоторых персонажей. Богатый: вид довольный, глаза улыбающиеся, щелкает пальцами, голос мягкий. Бедный: вид удрученный, взгляд неподвижный, плечи сутулы, под носом мокро. Публика привыкла к канонам. Чжан Имоу никаким канонам не следовал. Играл так, словно и не играл. Случайность? Китайская мудрость гласит: «Прежде чем нарисовать бамбук, надо создать его образ в душе». А Чжан Имоу давно вынашивал тот образ крестьянина.

У каждой нации — свои нравственные ценности, и в традициях Китая скорее целомудренность, поэтому многие говорят: пусть чувственные сцены будут уделом западного кинематографа. Так нередко размышляли и мои собеседники, когда я касался этой щекотливой темы.

Но была иная точка зрения. В старину говорили, что произведение живописи может быть вульгарным в пяти случаях: если вульгарен дух, ритм, кисть, замысел или сам художник. Во всех остальных случаях о какой вульгарности может идти речь? Я предлагаю Чжан Имоу высказать отношение к этой формуле. На мой взгляд, она очень китайская, и я был почтя уверен, что режиссер присоединится к древним. Но реакция Чжан Имоу была иной: «Мысль верная, но почему именно пять, почему предел? Не так ли мы ограничиваем мировосприятие современного молодого парня почему-то четырьмя признаками: верность идеалам, нравственность, культура, дисциплинированность». Выходит, Чжан Имоу выступает против традиций?

В эпоху Тан (VII — X века) в китайском обществе была популярна борьба «сянпу», говорил мне Чжан Имоу, состязались обнаженные женщины. Затем этот вид борьбы пришел в Японию. Это — сумо, и борются там мужчины. Кстати, в ту же эпоху Тан в Китае был культ полного женского тела. И когда мы хотим снять некоторые табу, то делаем это, считает Чжан Имоу, ради достоверной картины развития китайского общества. Зачем ограничивать себя и присваивать право на истину. Традиции были разные.

Как заметил один знаток Китая, свобода в этой стране всегда имела плохой привкус — с ней связывали представление о распущенности. И это была традиция. И вдруг люди из «Красного гаоляна», презревшие оковы, живущие естественно, без всяких условностей. Нарушение традиций? Не будем скорыми судьями. Ведь когда мы говорим: китайская традиция не делала акцент на индивидуальности, то имеем в виду прежде всего конфуцианство. Именно оно окрасило историю китайской культуры в самый интенсивный цвет. Но нередко в истории Китая возникало брожение умов, появлялись иные взгляды. Другое течение — даосизм — призывало стряхнуть оковы обязанностей, вернуться к жизни естественной, близкой к природе. Даосская концепция непрерывного изменения, становления, потока, которым захвачен человек, особенно проявилась в искусстве. Недосказанность. Воплощение вечности как мига. Беспредельность пространства. Все это свойственно Чжан Имоу. И это тоже признак цивилизации, частичкой которой он является.
 
Общение двух цивилизаций в XX веке позволило понять: есть точки соприкосновения культур Запада и Востока, считавшихся антиподами. Знаменательно, что Киплинг, утверждавший неслиянность двух миров, их полярность, свои классические строки «Запад есть Запад — Восток есть Восток» продолжил так, что поставил под сомнение свою же идею: «Но нет Востока и Запада нет, что племя, родина, род, если сильный с сильным лицом к лицу у края Земли встает».

Как чувствует это Чжан Имоу? Он ощущает себя китайским режиссером. Многие молодые претендуют на избавление от национальных традиций. Чжан Имоу считает это невозможным: «Мы прикоснулись к иным ценностям, другие культуры научили нас гибкости, заставили иначе взглянуть на многое. Но они не могут изменить наши гены, в которых запечатлена память тысячелетий. Открывая чужие миры, мы отчетливее постигаем свою непохожесть». Он не мыслит себя за пределами Китая: «Я два дня не поем лапши, и уже неуютно. Да и где я найду краски и ландшафты разве заметит Чайнатаун где-нибудь в Сан-Франциско истинный дух Китая?»

Почему сугубо национальное действует на души других людей? Все зависит от уровня образного мышления, а не от сюжета, считает Чжан Имоу. На его взгляд, есть внутренняя противоречивая природа творчества вообще, и чем талантливее она проявлена, тем доступнее воображению представителя другой цивилизации. Именно в искусстве мы ищем освобождения от пут и преград государства, нации, крови. И полная свобода, считает Чжан Имоу, возможна лишь в самых высоких сферах.

На рубеже II и III веков в Китае сложилось мировоззрение и даже образ жизни «фэнлю» («ветер и поток»). Его приверженцы восстали против канонов. Вот строка поэта Чжуанчан Туна: «Первозданный эфир — мой корабль. И быстрый ветер — мой экипаж. Я витаю в великой чистоте. Мои мысли растворяются без следа». То была попытка утверждения зыбкой грани иллюзорного и реального. А теперь послушайте Мандельштама: «Заблудился я в небе — что делать. Тот, кому оно близко, — ответь».

Как видим, заочные друзья по скитаниям и чувствам существуют вне границ времени и пространства.

Этюд восьмой.
Все было встарь, все повторится снова...

Ровно в полночь грянул гром. Огненные смерчи закружились в воздухе. Сначала было ощущение наваждения, потом глаза привыкли, стали выхватывать отдельные картины: вот взвился в небо серебряный дракон, распустилась клумба пионов, вот жужжит пчела, а это, кажется, поет иволга...

По тротуару скакали квакающие лягушки. Гирлянды хлопушек на длинных шестах трещали, словно сосновые иглы в костре. Громы и молнии неслись отовсюду — из маленьких переулков, с балконов домов. Во дворах вдруг вспыхивали и гасли языки пламени, будто ритуальные костры, вокруг которых когда-то давным-давно собирались семьи, чтобы свершить обряд «подогревания года». А это уже современное дополнение к традиции — из мчащейся по пустынной магистрали «тойоты» несутся снопы искр.

К феерическому зрелищу готовились обстоятельно. Со знанием дела закупали чудеса пиротехники. Накануне газеты сообщили: по самым скромным подсчетам, жители Пекина обладают 1,2 миллиарда хлопушек и шутих (больше, чем всех китайцев на планете) и 20 миллионами ракет для фейерверков. Предупреждали: «Высшая радость может родить большую печаль». В предыдущие праздники были раненые, многих стариков, страдающих гипертонией, госпитализировали, были погибшие. Принимались превентивные меры: кое-где правительство закрыло частные фабрики, не сумевшие обеспечить безопасность и качество петард. Полиция Пекина обнародовала перечень мест, где запрещались упражнения в пиротехнике.

После революции 1911 года, свергнувшей монархию, Китай официально живет по григорианскому летосчислению. Но есть и другой счет дней, завещанный предками. Он затрагивает жизнь каждого жителя этой страны. Праздник Весны — так теперь называется традиционный китайский Новый год по лунному календарю. Древние китайцы делили солнечную орбиту на 12 домов и считали, что каждым из них управляет одно из животных звериного цикла. В тот год на престол взошел Заяц. Его-то и встречали в феерическую ночь.

«Почему громы и молнии?» — удивился моему вопросу парень, которого звали Юйнянь — Нефритовый год, потому что родился в новогоднюю ночь. Он только что выпустил в небо очередную порцию шутих. — Без шума нет китайского праздника. Предки считали, что человек живет в мире звуков и света, а привидения предпочитают тишину и тьму. Поэтому и появился фейерверк, чтобы изгнать злых духов. А я считаю: Новый год — это радость, вот и хочу, чтобы все о ней услышали, разделили ее со мной».

Я показал на проехавшую патрульную машину. «Обязательно нужна осторожность, — сказал парень. — Хорошо, что правительство взяло под жесткий контроль производство пиротехники. Теперь, кстати, есть много новых видов: эффект тот же, но они безопаснее, тише. Традиции тоже надо охранять».

Недавно агентства сообщили, что нынешний год Собаки обещает быть в Пекине необычно тихим. Власти решили запретить канонаду. Насколько послушными окажутся пекинцы? В Сингапуре, где подавляющее большинство населения — китайцы, после печальных событий 70-х годов, когда пожар, разразившийся в результате праздничного огня, сжег много жилых домов, лавок и мастерских и погибли люди, премьер-министр Ли Куан Ю обратился к населению: «Это безумство. Еще куда ни шло — бросать шутихи или вешать их на бамбуковые шесты в маленькой деревне. Но если вы живете в десятиэтажных домах, нужно отказываться от этих традиций». Некоторые дисциплинированные сингапурцы реагировали неожиданно: записали звуки петард на пленку. И в ноговоднюю ночь включили запись.

«... А я — Заяц! — весело сказал Ван Юэшэн, который продавал билеты на новогоднюю ярмарку в Храме Земли. — Фамилия у меня обычная, каких миллионы в Китае, а вот имя — Юэшэн — Рожденный на Луне — родители дали потому, что появился в год Зайца».

«Китайцы верили, что в новолуние среди пятен на светиле можно разглядеть нефритового зайца. Он, как и Луна, вечно бодрствует, толчет пестиком в ступе эликсир жизни» — так прокомментировал эти слова Фан Чжэньнин, с которым я пришел на ярмарку. Фан — художественный редактор журнала, который издает музей Гугун (бывший императорский дворец). Лучшего провожатого не сыскать. У него вкус к истории, культуре, обрядам.
 
Ярмарка в Храме Земли — одно из многих праздничных действий, возникающих в Пекине в эти дни. Они длятся до Праздника фонарей, когда новый год окончательно вступает в свои права. У каждой ярмарки свой нрав, своя окраска. В «Саду великого обозрения», построенном по сюжету любимого романа китайцев «Сон в Красном тереме», вас встречают герои в старинных одеждах. В другом парке можно посмотреть танец льва и прокатиться на собачьей упряжке по льду озера. В третьем — поглазеть на выставку фонарей и цветов. И все-таки главная ярмарка в Храме Земли. Я бывал там каждый год. Менялись символы, но атмосфера потешных игр присутствовала всегда. Буйство красок, запахов, звоны литавр, гром барабанов, жужжание ветряных трещоток. Дети с трудом находят ветерок в этом многолюдье.

Новый год — праздник семейный. Где бы ни был человек, он должен в эти дни вернуться к родному очагу. В полночь семья собирается на «обряд воссоединения». Все лепят пельмени — «цзяоцзы», в которых заключен смысл символический. Само это слово обладает фонетическим и графическим сходством с выражением «передавать детям». В первый и второй дни нового года следуют визиты к родственникам, близким друзьям. Но все-таки первые дни — радость сдержанная, а вот ярмарка — восторг разделенный.

Иногда на ярмарках случались неожиданности. В год Дракона, например, была театрализованная церемония: «Император молит Бога Земли о богатом урожае». Все участники представления — дети. Самого императора, к восторгу зрителей, изображал юный актер, игравший в телесериале «Последний император» последнего китайского императора Пу И в детстве. И была на этой ярмарке атмосфера таинственности, шарад, розыгрыша. Помню, в год Овцы остановился я на перекрестке. Одна дорога ведет к аллее Игрушек и ремесел, другая — на бульвар Лакомств. «Какая быстрее приведет к бродячему цирку?» — спрашиваю дедушку и внучку. Лукавая Юйлань показывает налево и убегает. «Она вас разыгрывает», — шепнул мне дедушка. С ним-то мы и разговорились о новогодней символике. Старики говорят: люди, родившиеся под знаком Овцы, — мягкие, послушные, внимательные. Вспомните: ягненок пьет материнское молоко, опустившись на колени. Это ли не символ сыновней и дочерней почтительности? Но так размышляют дедушки и бабушки. Будущие родители думают иначе (вот он, конфликт поколений): послушание, конечно, благо, но в наш деловой век оно не приведет к успеху. Поэтому, даже получив официальное разрешение властей на рождение ребенка, многие откладывали долгожданный миг до года Обезьяны. Он считается более благоприятным. Родители хотят видеть своих детей ловкими, изобретательными, предприимчивыми, как обезьяны. Так что теплые чувства многих китайцев к герою легенд — царю обезьян Сунь Укуну, который находил выход из самых отчаянных ситуаций (даже в огне не горел!), явно прибавили забот функционерам, которые проводят в жизнь стратегию планирования семьи.

Кредо устроителей той самой ярмарки в Храме Земли было выражено в плакате: «Подарим жителям Пекина традиционное многоцветие». Все начинается с деликатесов. Несколько сот прилавков предлагают кухню разных провинций Китая: острую лапшу из Сычуани, пекинскую кашу из чумизы, посыпанную кунжутным порошком (хозяин с гордостью сказал: «Такой вы нигде не попробуете, сделана по стародавним рецептам»).
 
Вот дымится чан с надписью: «Каша восьми драгоценностей»: красные бобы, кунжут, зерна водяной лилии, тыквенные семечки, семена сосны, грецкие орехи, корица, патока. Это предновогодний ритуал. Когда-то такую кашу ели восьмого числа предыдущего месяца. В ней обязательно должно быть зерно, особенно рис, «долго лежавший в амбаре».

Китай — страна земледельческая. И календарь тесно связан с хозяйственными нуждами крестьян. Новый год встречают на исходе зимы, в преддверии весеннего сева. Думаю, абсолютно правы те китаеведы, которые утверждают: самая важная черта традиционной китайской культуры — органическая связь человека с природой. Кстати, иероглиф «ши» — время — графически выражает идею произрастания семян под солнцем. А иероглиф «нянь» — год в своем изначальном написании — человек, несущий колосья. Мой провожатый Фан быстро чертит иероглиф на бумаге и смеется: «Новогодние пожелания надо писать скорописью, чтобы быстрее пришла радость».

Красные полоски с начертанными иероглифами благопожеланий на ярмарке повсюду. В них желают успехов в труде, удачи, свершения надежд, мира и спокойствия. Авторы приветствуют приход весны, обновление природы, новый стиль жизни.

Еще одна аллея... В воздухе вьются мыльные пузыри, трещат ветряные вертушки, мелькают маски всех животных «Звериного цикла». Были здесь и бумажные змеи в форме рыб, бабочек, самолетов. Рядом площадка для их запуска. Счастливые обладатели стремились скорее приступить к делу. «Отбрасывать беду — в этом был смысл традиции», — комментирует Фан.

... Прямо на нас двигался Благочестивый боров собственной персоной. С боевыми граблями. То был персонаж любимейшего в Китае романа «Путешествие на Запад». Боров ленив, трусоват, склонен поспать и не прочь поволочиться за дамами. Совсем другой — его спутник Сунь Укун. Смелый, решительный, предприимчивый. Мы заговорили о царе обезьян, и в тот же момент... возник Мастер. Его мастерская состояла из складных стола и стульчика, пластинок бамбука, спичек, полосок бумаги, теста всех цветов. Мастер создавал куклы прямо на месте. Дождавшись, когда маленькая девчушка унесет пару смеющихся близнецов Хэхэ, символизирующих согласие в семье, я заказал Сунь Укуна. Через пятнадцать минут на меня смотрели хитрые выразительные глаза царя обезьян. Но Мастер был чем-то недоволен. Потом достал два зеленых пера и прикрепил к фигурке — вот теперь настоящий царь обезьян!

...Вступаем на аллею Искусств. На разных подмостках — фокусники, акробаты, юмористические дуэты. Гром барабанов и звон литавр приглашает на пекинскую оперу. Но мы оказались рядом с эстрадой, на которой бард, аккомпанируя на гитаре, пел: «Маленький масляный фонарик на треножнике перед домом, где живет мама. Глубокой ночью он разгоняет тьму. Всюду чудится мне этот масляный фонарик». Ностальгия — тоже часть праздника.

...Чайная «Ветер в соснах» с очаровательной надписью: «Пришел гость — чай горяч и душист. Прошел мимо — чай остыл и поник». Здесь закончилась наша прогулка по ярмарке. Пока не начались выступления сказителя (ждали знаменитого Цзэнсяня с его неофициальными историями Цинско-го двора), мы пили жасминовый чай из чашек, какие можно увидеть только в кино, и говорили о необходимости эмоциональных пауз в современном яростном мире. Вспомнился великий китаист Василий Михайлович Алексеев, его слова о понятии «сянь», близком по значению русскому «ничегонеделанию»: «Китайская «сянь» — это не безделье, а беспечность волевая, нарочитая, убежденная и поэтическая». Фан подхватывает эту мысль: «Именно так проводили время в пекинских чайных интеллигенты, а потом рождались повести о нравах, пейзажные свитки.

«Есть все-таки еще одна удивительная традиция праздника Весны, — говорит Фан. — По старому китайскому счету ребенок рождался годовалым. Следующие годы прибавлялись в первый день нового года. Так этот день становился днем рождения для всех».

Новогодний праздник, конечно, главный и самый любимый. Но не единственный. Есть и другие. Например, когда полная луна струит свой бледно-оранжевый свет, приходит праздник Середины осени. Группа подростков, сделав из велосипедов серебристую изгородь, сидела на площади, пропахшей хризантемами, плотно прижавшись друг к другу, и с удовольствием ела «юэ бин» — круглые «лунные пряники» со сладкой начинкой. Это лакомство — главный символ праздника. Он известен больше как семейный, но молодежь внесла поправку в традицию.

На всех широтах и меридианах, где живут китайцы, я видел, как в праздники оживают полузабытые мифы и культы. Обнажаются не всегда различимые в суете будней ценности тех далеких лет, когда китайцы были окружены символами, дававшими им ощущение духовной и культурной общности. Нет, все-таки не правы те, кто безапелляционно заявляет о конце века этносов и наступлении эпохи личностей, выбравшихся из племенных ниш и нашедших опору в самих себе... Не правы! Все было встарь, все повторится снова.

Юрий Савенков, корреспондент «Известий» специально для «Вокруг света» | Фото автора

Просмотров: 5920