А в Южной Африке была зима...

01 марта 1994 года, 00:00

А в Южной Африке была зима...

Палитра Йоханнесбурга

Друзьям и знакомым мое желание провести летний отпуск в Южной Африке показалось странным. И вовсе не потому, что июль в этой стране — разгар зимы, а стало быть, не самое подходящее время для отдыха. Уж больно неспокойно там. Однако я рассуждал по-другому. В настоящее время в Южной Африке с калейдоскопической быстротой чередуются события, исход которых предугадать невозможно, кроме, пожалуй, одного: никогда больше эта страна не будет такой, какой она была еще в недавнем прошлом. Воочию познакомиться с местным укладом жизни, доживающим свои последние месяцы, а то и дни, — вот что влекло меня в эту далекую страну, расположенную на самом краю света. А еще мне хотелось понять, какая судьба ждет это единственное в своем роде государство.

Не могу сказать, что я хорошо знаю Африку. Но в тех немногих африканских странах, где мне довелось побывать, я наблюдал два жизненных уклада, два типа отношений, сложившихся между местными жителями. Там, где больше нет ни власти, ни влияния белых, экономическое положение из года в год становится хуже и хуже. В тех же странах, где белые отстранены от власти, но где уважаются и всесторонне используются их знания и опыт, как, например, в Ботсване, положение более благоприятное, хотя о процветании, конечно, тут говорить не приходится.

Что же касается Южной Африки, где белых около пяти миллионов, ее нельзя причислить ни к одной из двух упомянутых групп. Что же это за страна? По какому пути развития идет? Куда движется — назад или вперед?

Окрыленный надеждой найти ответы на эти и многие другие вопросы, в один прекрасный зимний день я приземлился в аэропорту южноафриканской столицы — Йоханнесбурге.

Впечатление первое. Попавшийся мне таксист был явно не «германского» происхождения. Кожа — темнее декабрьской безлунной ночи, как, впрочем, и глаза — мрачные, потухшие. Сидит за рулем да цедит сквозь зубы что-то непонятное. Тут я живо смекнул: а с какой стати ему радоваться, ежели он, наверное, не питает ни капли уважения, не говоря уже о любви, к белым. Моя проницательность меня не подвела. Зато когда мы остановились у гостиницы и, прощаясь, я щедрой рукой отсчитал ему на чай, лицо таксиста вмиг преобразилось — он заулыбался, лучась радостью и радушием... На прощанье он пожимал мне руки, как старый добрый друг.
 
Впечатление второе. Оставив вещи в номере, я быстро направился к выходу, влекомый желанием побродить по городу, полюбоваться достопримечательностями.
— Куда это вы собрались? Куда? — закричали мне вдогонку работники гостиницы самых разных цветов кожи. — Не ходите на улицу, а то ограбят. Сегодня же воскресенье.

Над городом сгустились первые сумерки, хотя было еще достаточно светло, по улицам сновали прохожие. Я поселился в центре по-современному отстроенной, безукоризненно чистой деловой части Йоханнесбурга.
— А что, у вас по воскресеньям грабят? — спрашиваю хозяев гостиницы.
— Грабят, и по субботам грабят. И по пятницам тоже, — отвечают они без тени смущения.
— А когда же не грабят? — говорю.
— Да, в общем, грабят каждый день, особенно незадачливых туристов — легкая добыча. А по вам сразу видно — турист: фотоаппарат и все такое прочее. Это ведь Йоханнесбург!

«Ну уж дудки, — думаю. — Не для того прилетел я сюда, можно сказать, за тридевять земель, чтобы отсиживаться за стенами роскошного отеля». И, спрятав фотоаппарат в карман, храбро шагнул на улицу.

Не прошел я и полквартала, как заметил, что с противоположной стороны улицы прямо мне навстречу направляются молодые негры, человек пять. Словно по команде: «Кругом, шагом марш!», я развернулся на сто восемьдесят и, ускоряя темп, кинулся назад к гостинице.
— Сэр, сэр, извините! — слышу у себя за спиной.
Но «сэр», не горевший желанием заводить знакомства, только прибавил шагу — и вскоре скрылся за стенами отеля. Не знаю, что там было на уме у этих парней, однако столь навязчивое обращение, как мне показалось, не обещало ничего доброго.

Потом в течение нескольких дней я много ходил по Йоханнесбургу — днем. Ходил, но не гулял. Ходил с определенной целью, удаляясь от гостиницы не больше чем на пять-шесть километров, будто исполняя некий ритуал. Деловито размахивая портфельчиком, с серьезным видом, как бы ни на кого и ни на что не обращая внимания, я твердой, уверенной поступью шел к своей цели — ни дать ни взять местный бизнесмен, который знает, куда идет. Теперь до меня уже никому не было дела.

А главной целью таких вылазок был отель «Карлтон», откуда автобусы развозят туристов на экскурсии. «Карлтон» — первоклассная двадцатиэтажная гостиница, окруженная со всех сторон роскошными ресторанами и магазинами. По площади и архитектурному стилю весь этот огромный гостинично-торговый комплекс сродни подобным комплексам-гигантам в Америке. С той лишь разницей, что в «Карлтоне», оказывается, можно получить совершенно особый вид обслуживания, недоступный, насколько мне известно, ни в одном американском отеле: постоялец, отправляясь днем за покупками в город, может нанять в сопровождение телохранителя, причем бесплатно, не считая чаевых.

Ежедневно в разных странах мира совершается бессчетное число преступлений, и мировой рекорд в этом смысле принадлежит Нью-Йорку. В любом городе с так называемыми опасными — как правило, бедными — кварталами соседствуют сравнительно безопасные, спокойные районы. Но Йоханнесбург — город особенный, и криминогенная обстановка здесь, если судить по количеству совершаемых преступлений и их распределению во времени и пространстве, тоже особенная, чисто южноафриканская.

Безусловно, в Южной Африке, как и в других странах, главные причины всех бед — безработица и нищета. Но особенность этой страны заключается в том, что угнетенные, то есть чернокожие, которые всегда враждебно относились к своим угнетателям, то есть белым, уже потеряли всякий страх как перед самими угнетателями, так и перед их законами. Поэтому преступность в Южной Африке, с одной стороны, можно рассматривать как своеобразную форму выражения социального протеста.

Означает ли это, что нынешнее положение далеко не из худших и что самое страшное еще впереди? Как бы в подтверждение моих безрадостных предположений чернокожий гид-водитель, обращаясь к нам, шести белым туристам, перед поездкой в Соуэто, сказал:
— Знаете, если б кто из вас рискнул отправиться в Соуэто в одиночку, его бы там почти наверняка ограбили, а то и прирезали. Черные, которые там живут, смертельно ненавидят белых. Правда, к иностранцам это не относится. Жители Соуэто знают — в других странах белые сочувствуют черным южноафриканцам, некоторые даже присылают деньги — помогают. Выходит, вам, туристам, особенно бояться нечего.

Впечатление третье. Что же такое Соуэто и почему белому человеку там небезопасно?
В давнем и не таком уж далеком прошлом, когда апартеид в ЮАР был возведен в ранг государственной политики, чернокожие могли жить лишь в специально отведенных для них хоумлендах (Хоумленды (бантустаны) — «национальные отечества», псевдогосударственные образования на территории ЮАР, созданные на базе существовавших прежде резерваций.) или тауншипах (Тауншипы (здесь) — поселки.). Со временем расположенные под Йоханнесбургом тауншипы слились в один огромный четырехмиллионный город, а вернее, пригород, получивший название Соуэто. (Соуэто (сокр. от South Western Townships) — комплекс, поселков (более 30) на юго-западной окраине Йоханнесбурга.)

Жилищные условия у обитателей Соуэто далеко не у всех одинаковые. В хибарах и перекосившихся бараках, с которыми обычно связывают представление об этом пригороде, живут — главным образом нелегально — пришельцы из южноафриканских хоумлендов, а также эмигранты из бедных африканских стран, например из Мозамбика. Таких хибарок с каждым годом становится все больше и больше. Однако образованные из них трущобы занимают меньше 10 процентов площади Соуэто. Остальные же 90 процентов — это обычные, в большинстве своем частные, хотя и небольшие дома. Но есть дома богатые и даже очень богатые. Нельсон Мандела, к примеру, имеет четыре особняка в Йоханнесбурге, два из них стоят в Соуэто. Я видел их — и старый, и новый. Постройка нового обошлась лидеру АНК в миллион рэндов, что применительно к Штатам соответствует одному миллиону долларов. И дом Манделы — не единственное строение в Соуэто, стоящее миллион. Здесь есть квартал под названием «Соуэто Беверли-Хиллс» — ну прямо как в Лос-Анджелесе. Нетрудно себе представить, кто там живет.

Кроме всего прочего, в Соуэто действуют несколько школ и больниц. Обучение и здравоохранение, разумеется, не бесплатные, но местным жителям вполне по силам оплатить и то, и другое.

Будучи в Соуэто, я заглянул в хибару, где вместе с семьей ютился глава одного из местных трущобных районов. С глубоким волнением он рассказывал мне о нищете и страданиях жителей подвластной ему территории, об их чаяниях и о том, что никто из них не верит ни Манделе, ни возглавляемому им АНК; а еще он жаловался на разобщенность жителей Соуэто. Указав на покосившиеся бараки, стоявшие в какой-нибудь сотне метров от его жилища, он сказал, что, приди он туда, его бы наверняка убили. Сам он из племени коса, к которому принадлежит и Мандела, а большинство обитателей бараков — зулусы. Поскольку все местные знают его как активиста АНК, окажись он на территории зулусов, сторонников СПИ (свободной партии инкаты), жизнь его не стоила бы и ломаного гроша.
— В чем же причина ваших политических разногласий? — спрашиваю моего нового знакомого.
— Дело не в политических разногласиях, — отвечает он, — а в межплеменной вражде. Из-за нее-то люди и убивают друг друга.

Покидая Соуэто, я обратил внимание на плакат, гласивший: «Добро пожаловать в Соуэто!» Под приглашением — рисунок с изображением связанных в пучок девяти стрел. Это — символ единения девяти племен, населяющих Соуэто. Какая горькая ирония!..

Разумеется, вражда между коса и зулусами, самыми многочисленными южноафриканскими племенами, каждое из которых насчитывает около пяти миллионов человек, только на руку реакционно настроенным бурам. Я разговаривал с некоторыми из буров-реакционеров, и все они в один голос поносили коса и расхваливали зулусов. Зулусы, мол, надежный, трудолюбивый народ, поэтому их с большой охотой берут на хорошо оплачиваемые работы — например, в золотых и алмазных копях.

Однако в прошлом отношения между бурами и зулусами были не самые миролюбивые. Так, в конце тридцатых годов минувшего века тысячи буров, спасаясь от англичан, покинули обжитые земли вокруг главной бурской колонии Кейптауна и со всем скарбом подались на северо-восток. В конце концов они осели на территории нынешней провинции Наталь, куда незадолго до этого пришли многочисленные зулусские кланы. Между зулусами и бурами завязались переговоры — в результате было достигнуто соглашение о взаимных правах на владение этой землей. Но вскоре после заключения договора вождь зулусов вероломно напал на буров — были перерезаны несколько сотен белых поселенцев, в том числе женщин и детей (Речь идет об участниках великого трека, спасавшихся на северных землях от злоупотреблений английских властей.). Но понесенные потери не остановили буров (Буры — (африканеры, или африкандеры) потомки голландских поселенцев; само слово «буры» происходит от нидерландского слова «крестьянин».). Спустя десять месяцев около пятисот поселенцев вышли к берегам Бладривер (Кровавой реки) и, сцепив фургоны в замкнутый круг, стали лагерем. На смельчаков двинулось целое полчище зулусов под водительством военачальников инкоси — двенадцать тысяч человек. Однако суеверные зулусы побоялись напасть ночью и пошли в бой лишь на рассвете... Тысячи из них были расстреляны в упор, остальные в панике разбежались кто куда. В память об этой битве неподалеку от южноафриканской столицы Претории, названной в честь Андриеса Преториуса, который командовал бурами, был воздвигнут монумент.

Впечатление четвертое. Претория, где проживают 800 тысяч человек, предстала передо мной во всем своем великолепии: здесь все прекрасно -здания, парки, памятники и музеи. Это единственный город ЮАР, в котором белое население составляет большинство. Согласятся ли буры поделить власть в городе с черным меньшинством? Не знаю. Как не знаю, правда это или нет, хотя слышал не раз, будто почти все преторианские буры носят огнестрельное оружие.

Я намеренно употребляю слово «буры», а не «белые», поскольку, с точки зрения будущего развития Южной Африки, имеет важное значение не только племенное разделение черных, но и этнический состав белых.

Из пяти миллионов белого населения ЮАР буры составляют около трех миллионов. Официальный язык в стране — африкаанс (Африкаанс — бурский язык, относится к западно-германской группе; возник в XVII веке в процессе интеграции и смешения различных нидерландских диалектов с близкородственными языками — немецким и английским, испытал также влияние французского, главным образом, благодаря влиянию беглых гугенотов.), хотя все буры хорошо говорят по-английски. Остальные два миллиона белых принадлежат к разным национальностям. Встречал я здесь и греков, и евреев, и португальцев, хотя подавляющее большинство, примерно миллион, — это англо-саксы.

Законодательство Южной Африки позволяет иметь двойное гражданство — около половины небурского населения бережет и регулярно продлевает срок действия американских, канадских, английских и немецких паспортов. Так что, если всерьез запахнет жареным, этот миллион может свободно собраться в дорогу и, прихватив второй паспорт, отбыть на свою историческую роддиу. А вот бурам уезжать некуда. Сыграет ли этот факт свою роль когда-нибудь или нет? Психологически он играет ее уже сегодня, а что будет потом — будущее покажет.

В Кейптауне все спокойно?

В Йоханнесбурге, перед вылетом в Кейптаун, я слышал, будто жизнь там протекает спокойно и безмятежно. «Наконец, — подумал я, — наконец-то смогу погулять по улицам неповторимого по красоте города без пресловутого кейса».

Из аэропорта в город меня подвозил таксист, который вполне мог бы сойти за шведа. Первую половину пути «швед» гнал машину словно в погоне за новым мировым рекордом скорости. Когда я заметил, что спешить мне, собственно, некуда, он указал рукой на переходные мосты над шоссе и с сильным бурским акцентом сказал:
— Тут опасно. Видитсе — солдаты!

Действительно, на мостах стояли солдаты в защитной форме — судя по их жестикуляции, они вовсе не горели желанием, чтобы я их сфотографировал. Вскоре вдоль обочины дороги потянулись ряды хибар тауншипа, где проживают коса. Тамошняя молодежь, как пояснил таксист, развлекается тем, что, стоя на переходных мостах, забрасывает проходящие машины — конечно же, с белыми — камнями и кусками цемента.
— Гм-да, — вырвалось у меня. — Недурно для первого знакомства со спокойным, приятным во всех отношениях городом.
— Что-что? — не понял водитель.
— А у вас тут тоже по воскресеньям грабят? — спрашиваю.
Мой вопрос окончательно сбил «шведа» с толку, и весь остаток пути я сидел прикусив язык.

В Кейптауне я гулял по-настоящему, а не мчался по улицам как угорелый с глупым сосредоточенным видом.
Как-то раз, помню, проходил мимо памятника Васко да Гаме — и вдруг слышу: русская речь. Гляжу: навстречу мне — четверо парней. Двое о чем-то оживленно беседуют, другие двое глазеют по сторонам. Я было открыл рот — чисто инстинктивно, но, прежде чем сообразил, что же им сказать, они уже были далеко. «Ну и ладно, — мысленно рассуждал я, — даст Бог, еще свидимся». (Откуда мне было знать, что, быть может, кому-то из этих молодых ре(5ят осталось жить несколько дней? Южную Африку я покинул в один из будних дней. И только потом узнал, что в следующее воскресенье, 25 июля, группу русских моряков пригласили на службу в одну из англиканских церквей Кейптауна; во время богослужения в церковь ворвалась банда черных фанатиков и обстреляла прихожан -двенадцать человек погибли, в том числе трое русских. Оказывается, в Кейптауне не только грабят...

Как горько сознавать, что события, подобные трагедии 25 июля, время от времени происходят в такой прекрасной, богатой стране, которая являет собой единый в своем многообразии природный заповедник, не сравнимый, пожалуй, ни с одним другим в мире, не говоря уже о достоянии, созданном руками человека.
Впрочем, сами южноафриканцы, в отличие от иностранцев, смотрят на жизнь более спокойно, и даже философски. Вот один из примеров их отношения к действительности.

Над Кейптауном вздымается ввысь, более чем на километр, гора с совершенно плоской вершиной, получившая название Столовой. Она всегда манила и манит не только туристов, но и местных жителей — всех, от мала до велика. С этой плоской, как поверхность стола, вершины открывается непередаваемый по красоте вид на бескрайние океанские просторы и на город, распростершийся у самого ее подножия.

Поднялись на эту вершину и мы. Мы — это я и супруга таиландского посла в какой-то африканской стране, приехавшая в ЮАР туристкой; я познакомился с ней на экскурсии по Кейптауну. Она привлекла мое внимание тем, что то и дело боязливо озиралась, словно ей отовсюду угрожала опасность. «Наверно, она прилетела из какой-нибудь нищей страны вроде Сомали, где угроза жизни тебя подстерегает буквально на каждом шагу, — решил я, — вот и боится». Однако ошибся — она, оказывается, прибыла из Кении, страны, в общем-то, благополучной.

Когда мы собрались спускаться с вершины вниз, на беду, что-то случилось с фуникулером. Так что у подножия мы оказались, когда стемнело — ни одного такси на стоянке уже не было. Я обратился к чете буров, приехавших сюда на машине, и спросил, не смогут ли они подбросить нас в город. Те любезно согласились и ушли, объяснив, что сейчас подгонят автомобиль. Ушли — как в воду канули: нет их и нет. Моя знакомая разволновалась не на шутку, ее беспокойство передалось и мне. Наконец долгожданная машина медленно и как-то неуверенно подкатила к нам. Что же случилось? По словам буров, какие-то горе-радиолюбители разбили в машине стекла и вытащили стереоустановку. Салон был сплошь усыпан осколками. Ничего не поделаешь, застелили сиденья и пол чем попало, так и поехали — соблюдая крайнюю осторожность, чтобы не порезаться.

Как ни странно, чета буров отнеслась к происшедшему невозмутимо: случилось так случилось, ничего-де не попишешь. Но только не моя попутчица-тайка. Она пребывала в состоянии шока и в ужасе твердила: «Выберусь отсюда целой и невредимой, непременно поблагодарю мужа за добрый совет».

Дело в том, что муж уговаривал ее не ездить в эту «проклятую Богом Южную Африку». Когда мы наконец остановились метрах в ста от ее гостиницы, она спросила меня, кивнув в сторону двух пожилых кейптаунцев:
— Как, по-вашему, вон те джентльмены не опасны?

Я собрался было выйти из машины, чтобы проводить насмерть перепуганную женщину до дверей гостиницы, но она, опередив меня, стремглав пронеслась мимо старичков, которые, остолбенев от неожиданности, провожали ее недоуменными взглядами.

Философское спокойствие белых южноафриканцев непостижимо для иностранца, узнающего из газет такую вот статистику: белых — пять миллионов, черных и цветных — двадцать пять.
На что же надеются белые? На распри между черными и вражду между АНК и СПИ? Как бы то ни было, в численном отношении разница между белыми и черными южноафриканцами огромна. Так о каком спокойствии здесь можно говорить?

После нескольких поездок по Капской провинции я, однако, понял, почему белые южноафриканцы не беспокоятся насчет будущего.

Капская провинция сплошь засажена виноградниками, на которых работают сотни тысяч цветных южноафриканцев. В Кейптауне проживает один миллион цветных, в провинции — два, а по всей Южной Африке их насчитывается три миллиона.
Кто же они, эти цветные, люди смешанных кровей, и почему им отводится важная роль в будущем Южной Африки?

Всем южноафриканским цветным в той или иной степени присущи негроидные черты. Когда первые поселенцы, прибывшие из Голландии, обосновались на месте нынешнего Кейптауна, негритянских племен, тех, что в настоящее время населяют территорию Южной Африки, там еще не было. Я имею в виду племена, принадлежащие к языковой группе банту, куда входят: коса, зулусы, восточные, северные и южные суто, теонга, свази, ндебеле и венда. Говорят они на разных, хотя и схожих между собой, диалектах. В племени суто насчитывается около семи миллионов человек, но на самом деле это три разных племени, и названия у них тоже разные. Последние же четыре племени вместе взятые насчитывают порядка четырех миллионов человек.

Туземцами, с которыми впервые столкнулись белые поселенцы, были бушмены, охотники-собиратели, и более развитые готтентоты, скотоводы. Со временем бушменов почти целиком истребили, те же из них, кто уцелел, живут сейчас в крайней нужде. А с готтентотскими женщинами европейцы вступали и вступают в брак, причем весьма охотно.

Так появились первые «капские цветные»; в дальнейшем их численность пополнилась за счет смешения с представителями других рас — главным образом выходцев из Индонезии, Мадагаскара, Восточной и Западной Африки. Так что в жилах южноафриканских цветных течет негритянская, европейская, индийская и малайская кровь. Поколениями они работали на буров и мало-помалу приобщились к их культуре и быту. Говорят они в основном на африкаанс, у них нет общих традиций. В Капской провинции их положение приравнено к статусу белых, а в других областях, где еще сохраняется влияние апартеида, они стоят на ступень ниже.

Однако сегодня с апартеидом в Южной Африке фактически покончено, и можно надеяться, что в недалеком будущем положение цветного населения этой страны, равно как и черного, улучшится. Ведь недаром же Кейптаун, колыбель, откуда ведет свою историю Южно-Африканская Республика, стоит у самого мыса Доброй Надежды.

Вадим Добров, наш корреспондент | Фото автора

Просмотров: 12819