Его превосходительство бродяга

01 ноября 1996 года, 00:00

Большинство из нас будет забыто уже через поколение. Но каждой эпохе присущ необычный характер, который как бы странствует из века в век, из страны в страну. Такого человека не воспринимают современники, смерть его проходит незамеченной, а память о нем быстро стирается даже у людей близких ему. И вдруг, по прошествии десятилетий, когда никто даже не может указать, где находится могила этого человека, из старых журнальных статей, размытых строчек в выцветших письмах он неожиданно предстает перед нами столь привлекательный своей неординарностью в наш прагматичный век...

О Константине Александровиче Вяземском я впервые узнал из книги дипломата-арабиста Татьяны Мусатовой, посвященной истории российско-марокканских дипломатических отношений. Перед поездкой в Марокко, в поисках темы съемок для «Клуба путешественников», я прочитал эту книгу, а затем познакомился и с ее автором. Татьяна призналась мне, что ее тоже заинтересовала судьба этого русского путешественника, который первым из наших соотечественников добрался до внутренних районов Марокко в конце прошлого века. Она наткнулась на упоминание о князе, когда изучала дипломатические архивы, пытаясь собрать хоть какие-то сведения о нем. Но специально этой темой Татьяна Мусатова не занималась, и она великодушно благословила меня на самостоятельные поиски.

Спустя месяц, когда наша творческая группа вела видеосъемку в Марокко, я пытался взглянуть на эту удивительную страну глазами князя Вяземского и во время долгих переездов по выжженным солнцем каменистым равнинам в районе Марракеша, Адагира и гор Верхнего Атласа не выпускал из рук книгу Мусатовой с выдержками из путевых заметок русского путешественника. Чем больше я сравнивал текст с картинами вокруг, тем интереснее и ближе становился мне сам Вяземский...

Дело в том, что из всех своих путешествий я сделал один вывод, который, должно быть, покажется парадоксальным: настоящее путешествие — это прямой путь к одиночеству. Когда ты возвращаешься, то рядом оказываются люди, которые не могут разделить твои воспоминания просто потому, что они не были с тобой там и тогда.

Таким — одиноким странником — был и русский князь Константин Вяземский, о котором, увы, почти ничего не известно. Не сохранилось ни одного его портрета — ни фотографического, ни рисованного. Ничего. Сведения о нем пришлось собирать повсюду, но все они были отрывочны, довольно противоречивы и никак не желали выстраиваться в единую стройную картину. Образ героического первопроходца из Вяземского никак не получался. Все больше выходил ироничный, но без сарказма, хорошо образованный, с прекрасными манерами, в силу внутренних причин странствующий по белу свету денди, образованный аристократ — «глоб-троттер», благо что это словечко было в ту пору в моде.

Константин Александрович родился в 1853 и скончался в 1909 году. Он относился к той ветви княжеского рода Вяземских, которые были связаны с Тульской и Владимирской губерниями. Князь успешно окончил Пажеский корпус, но служить не стал и выбрал себе другую судьбу. В своих заметках, напечатанных в «Русском обозрении» в 1895 году, он так объясняет свой выбор:
«Я задумал свои экскурсии вовсе не для того, чтобы удивлять почтеннейшую публику, а просто потому, что цель своей жизни полагаю в путешествиях. У всякого свой вкус: кто гонится за чинами, кто стремится к наживе, а кто, вот как я, изучает земной шар в его разных частях со всеми особенностями. Я не новичок в деле странствования. Побывал кое-где, уже не говоря о Европе, которую я исколесил по всем направлениям, я побывал в Азии, побывал и в Африке. Путешествую я по большей части верхом по той простой причине, что если захочешь заехать в глубь страны, где только и можно увидеть нечто оригинальное, самобытное, то других способов передвижений нет».

Князь попытался приспособить к путешествиям велосипед, но быстро отказался от этой идеи: «эта игрушка нуждается в гладкой, ровной и твердой почве, почти нигде не встречающейся». А вот морские прогулки князь и вовсе не переносил: «Ездить по морю и приставать в портах не имеет большого интереса, ибо тут встречаешь не истинную жизнь народов, а извращенную наносную цивилизацию. Любоваться необъятностью небес и беспредельною ширью вод можно какой-нибудь час, а если дольше, то это возбуждает такую скуку у мало-мальски мыслящего человека, что хоть выкидывайся за борт. Все свои путешествия я совершаю всегда по земле, не избегая, однако, и рек».

Когда после своего путешествия верхом по Азии Вяземский в тридцатый раз вернулся в Париж, французские журналисты допытывались у князя, что заставило его так рисковать жизнью и ради каких таких целей он сказал себе однажды, что «умирают только раз в жизни», и отправился в дальние страны, не особенно надеясь вернуться живым. Вяземский, без всякого позерства, ответил так: «Простая страсть. Меня в жизни всегда и больше всего интересовали путешествия. Я хотел узнать тот земной шар, на котором нам суждено обитать. Еще в молодости, читая описания путешествий, я желал лично ознакомиться со всем вычитанным, как бывает с человеком, прочитавшим меню роскошного обеда, и я ощущал то же самое, когда слышал повествования о далеких странах».

Свое первое путешествие Константин Вяземский предпринял в Марокко. Марокканское королевство всегда привлекало русских. И гораздо больше прочих стран Северной Африки. «Земля — это павлин, Марокко же — хвост его», — говорили о своей стране склонные к изящным образам марокканские поэты. «Таинственный Магриб. Край золотого заката», — так называли эту часть далекой Африки наши мореплаватели, проходившие в Атлантику через Гибралтар.

Ксур Айн Бенаду. Сохранившийся со времен берберской империи город-крепость

Вяземский с женой высадились в Танжере, или, как его тогда называли, Танхере, в декабре 1881 года, о чем князь не преминул записать в своем дневнике: «1881 года, 9 декабря я отправился из приморского города Танхера в город Марокко верхом, ибо колесных путей там нигде нет. Я пользовался рекомендациями испанского правительства, поэтому мне местные власти всячески содействовали для снабжения экспедиции всем нужным. От Танхера до Марокко 500 верст. Дорога сначала пролегает берегом океана, а затем направляется в глубь страны. Путешествие мое длилось 19 дней».

Что же это был за город, куда так упорно стремился наш путешественник?

Давным-давно, в середине IX века, у подножия гор Верхнего Атласа стали лагерем кочевники-берберы из воинствующей секты алмурабитов, которые потом дали имя династии Альморавидов. В 1062 году основатель династии знаменитый Юсуф Ибн Тишвин решил выстроить здесь город. И, как рассказывает древнее предание, «взялся месить глину, работая в смирении перед Аллахом наряду с мастеровыми». При нем Марракеш стал «западным Багдадом» столицей огромной берберской империи, простиравшейся от Сенегала до Кабилии в Африке и до Сарагосы и Сантарены в Андалусии в Испании. Именно из этого города, затерянного среди каменистых равнин и снежных шапок Атласских гор, в преддверии бескрайней Сахары, исходили высочайшие повеления в Египет, Андалусию и на Балеарские острова...

Марракеш. Вид на мечеть Аль-КутубияШли века. К берберам, осевшим в Марракеше, присоединились мавры, изгнанные из Испании кровавой Реконкистой. Переселились сюда и арабы-бедуины из восточного Магриба, и не случайно: на равнинах вокруг города простирались удобные пастбища для их неприхотливого скота. Появились здесь евреи-торговцы и менялы — они обосновались в отдельном квартале. Привозили в Марракеш и чернокожих рабов, и пленных европейцев. Многие из христиан приняли ислам и поселились в этом чудо-городе навсегда. Правители города-крепости, за стенами которого с заходом солнца укрывались не только воины и торговцы, но и поэты, архитекторы и философы, постоянно заботились о его благоустройстве.

Искаженное название Марракеша — Марокко закрепилось и за всей страной. Этот город иногда еще называют «красным» — не за красоту, а оттого, что стены и приземистые дома его — из красной глины.

Сегодня в Марокко существует четыре столицы, где, по обычаю, может жить султан: Фес, Марракеш, Мекнес и Рабат. Но истинной столицей королевства остается Марракеш, хотя правитель страны давно там не живет. Такова сила традиций у берберов.

К концу XIX века Марракеш многое потерял из своего славного прошлого. И сегодня о далеких славных временах берберской империи напоминают лишь продавцы воды в широкополых соломенных шляпах, обвешанные медными стаканчиками и с неизменным бурдюком воды красной кожи. Их костюм не изменился, пожалуй, со времен Альморавидов. Как и столетия назад, они звенят своими колокольчиками на ходу и гортанно призывают напиться чистой воды...

Итак, на восемнадцатый день путешествия князь Вяземский и его спутники увидели скачущих им навстречу двух всадников в белых одеяниях, вооруженных пиками и длинными кремневыми ружьями. Это были стражи, посланные навстречу князю султаном: о приезде высокочтимого русского гостя его заранее известил министр иностранных дел, живший в Рабате. Всадники приветствовали караван традиционным «Мархаба» и предложили разбить бивуак, а дальнейший путь продолжить на рассвете.

Марракеш. Гончарный рынок

Эскорт был выслан не только в знак вежливости, но и потому, что земли, по которым проходил русский караван, были населены «дикими разбойничьими племенами, не признающими власти султана».

Русского князя поразил один марокканский обычай. Вот что он записал об этом в дневнике: «Стражи сделали распоряжение, чтобы из окрестных деревень было принесено продовольствие для меня, моих людей и лошадей. Так делается всегда в Марокканской империи: идущему к султану приносят все нужное, как то: крупу, хлеб, иногда мясо, разных овощей, чаю, ячменя, сена. И все это бесплатно. Эти приношения называются «муной». Они, большей частью, собираются местными начальниками с поселян, и если их не принять, то начальники считают это для себя личной обидой, если же предложить за них деньги, то не примут и не поймут даже за что».

Из окрестных селений к бивуаку стекались берберы. Они крайне редко видели в своих местах иноземцев, поэтому приходили просто полюбопытствовать.

На другой день путешественники встали с рассветом и тронулись дальше. Путь в Марракеш пролегает мимо пальмовых рощ, густая зелень которых оттеняет красный цвет стен города. Рассказывают, что в XVIII веке город осаждали полчища врагов. Вскоре, однако, у осаждающих кончился провиант и они были вынуждены питаться одними финиками. Не вынеся испытания голодом, захватчики в конце концов сняли осаду и ушли прочь. А из косточек, разбросанных по всей округе, выросла целая пальмовая роща — памятник защитникам Марракеша. За пальмами виднеются высокие красные стены, окружающие Медину — старые кварталы Марракеша. Они были построены около 1130 года и тянутся на пятнадцать километров. Чтобы обойти их, нужно несколько часов. В старый город ведут десять ворот. В прошлом с закатом солнца — часов в семь вечера — ворота наглухо запирали и всякого, кто проникал в город через стены, считали врагом и казнили на площади Джама-аль-Фна...

Увы, на нашего соотечественника Константина Вяземского сам Марракеш, в отличие от его окрестностей, не произвел должного впечатления, о чем он так и написал в дневнике:
«Город Марокко, находящийся на 31 градусе северной широты, собственно, ничем не отличается от остальных городов империи, которые вообще некрасивы: ни вблизи, ни издалека. В них нет ни роскошных мечетей, как на Востоке, ни высоких минаретов. Дома низенькие, с плоскими крышами. Издали все кажется каким-то сплюснутым. Красота представляется в общем содержании картины: город представляется с возвышенности, на которой мы находились, весь утопающий в пальмовом лесу, справа и слева по равнине извивается речка Тензифт, довольно широкая в этом месте. Что придает, собственно, прелесть картине — это хребет Атласских гор, весь покрытый снегом. Белая серебряная стена закрывает весь горизонт, и хотя находится от города за 60 верст, но кажется совершенно вблизи».

Марокканские стражи спросили князя, любующегося видами долины, есть ли в России такие большие города, как Марракеш. Вяземский оставил вопрос без ответа — «не хотел разочаровывать, признавая их патриотическую гордость, не хотел сказать, что любой наш губернский город больше ихнего Марокко».

Султан окружил русского путешественника вниманием. Это объяснялось тем, что в то время марокканский владыка особенно благоволил к русским после их победы над султаном турецким, которого в Магрибе считали не по праву присвоившим себе верховные права ислама: ведь прямым потомком Магомета исконно считался султан Марокканский, и именно он был первым среди мусульман.

Султан Мулле-Гассан осведомился у Вяземского о здоровье русского императора. И вдруг перевел разговор на совсем другую тему, о чем князь записал в своем дневнике: «Султан поинтересовался, далеко ли от нашей столицы до Парижа? Я отвечал, что расстояние столь велико, что если ехать верхом, то требуется месяца два с половиной. Тогда он удивил меня уже чисто марокканским вопросом, который я не сразу понял. Он спросил, можно ли по пути везде найти воду, полагая, видимо, что приходится кое-где проходить через пустыню. И еще полюбопытствовал, есть ли у нас, русских, пушки и где их достают. Пушечная пальба в цель была его любимым занятием».

Русский князь преподнес султану подарок — аметистовое ожерелье, и после традиционного угощения («чай с печеньем, очень душистый и крепкий, в маленьких чашечках. Арабы всякую еду начинают чаем. После чая разное жареное».) они расстались.

На следующий день Вяземский отправился знакомиться с городом. И прежде всего он осмотрел знаменитую розовокаменную мечеть Аль-Кутубия, построенную руками христианских невольников в XII веке.
 
Внутрь князя, естественно, не пустили, как всякого «руми» — чужеземца. По закону неверный не мог выйти из мечети живым, если он туда проник. Однако, чисто внешне, жемчужина берберской архитектуры не произвела на него ровным счетом никакого впечатления: «Мечеть арабы положительно посещать не пускают европейцев. Потому мне так ни одну не удалось видеть. Судя же по внешности, они мало интересны...»

В общей сложности Вяземский провел в Марракеше девять дней.

Площадь Джама-аль-Фна, Заклинатель змейЕсть в Марракеше площадь под названием Джама-аль-Фна. Когда спадает дневная жара и солнце склоняется к горизонту, жизнь этой необычной площади лучше всего наблюдать с открытой террасы старого кафе, которое когда-то, при французах, назвали «Де-Франс».

Перевод названия этой площади для европейского уха звучит зловеще: Джама -народное сборище, а также площадь; аль-Фна — осужденные на казнь. Джама-аль-Фна — площадь казней, лобное место. Говорят, еще в двадцатые годы нашего века на стенах, окружающих площадь, висели отрубленные головы воров, изменников и повстанцев. Впрочем, это место иногда называют еще почему-то «Площадью дураков».

Лишь наступает вечер, рыночная площадь преображается в театральную сцену, которая не меняется веками. Сменяются лишь поколения актеров и зрителей. Площадь заполняют жонглеры, заклинатели кобр, а также карманники и мошенники всех мастей. И туристы...

Оказавшись однажды там, на открытой площадке «Кафе-де-Франс», я подумал, что путешественники в первоначальном значении этого слова тем и отличаются от туристов, что никогда не помышляют о скором возвращении. Цель, увлекшая их в далекий путь, всегда где-то впереди и не всегда понятна им самим. На достижение ее могут уйти годы. А турист покидает свой обжитой дом ненадолго и всего лишь для того, чтобы поскорее вернуться и показать фотографии, где он запечатлен на фоне известных памятных мест, своим друзьям в обмен на их фото и рассказы о других, похожих, достопримечательностях.

Прощание Вяземского с Марракешем было скорым. И князь так пишет об этом, не объясняя причин: «Насколько нас торжественно встречали в Марокко, настолько же и небрежно провожали, отдав нам подарки и спросив, довольны ли мы, нас все оставили и разошлись...»

В Россию Вяземский возвратился через Алжир и Тунис, но об этом его путешествии ничего не известно.

Пожалуй, это первое путешествие — в «Марокканскую империю» стало самым счастливым в жизни князя, поскольку очень походило на «свадебное». Все прочие свои «экскурсии» Вяземский совершал уже в одиночестве. Видимо, реальная жизнь путешественника оказалась слишком далекой от того, что московская барышня привыкла находить, к примеру, в романах того же Жюля Верна...

В 1883 году Вяземский предпринимает новое путешествие: 13 сентября князь покинул Константинополь и отправился через всю Малую Азию, Сирию, Палестину, Синайскую пустыню в Египет и, достигнув в декабре того же года страны пирамид, отправился дальше — в Судан. Обратный путь в Россию он держал через Сирию, Месопотамию, Курдистан и Армению.

О своих путешествиях Вяземский докладывал Французскому географическому обществу, а свои путевые очерки публиковал во влиятельной и респектабельной «Фигаро». Когда же князь решил объехать всю Азию верхом и добраться через Китай в Сиам — современный Таиланд, — что составляло примерно 40 тысяч верст, то Русское географическое общество признало его предприятие «неисполнимым» и отказалось содействовать в нем. Мнение официальных ученых не смутило путешественника, и он отправился в путь, собрав средства, где только мог, в сопровождении одного лишь слуги — бывшего солдата Людвига. Впоследствии князь вспоминал на страницах «Русского обозрения»: «6 июля 1891 года, в 10 часов вечера на вокзале нижегородской железной дороги все со мной прощались, как с обреченным на смерть, и говорили: «До Китая еще, пожалуй, доедете, а уж дальше, конечно, нет — теперь там резня...» Вяземский странствовал два с половиной года, и путешествие, как он писал, ему «почти удалось». «Почти» — потому что он был ранен в плечо и руку пулей и штыком, ограблен по дороге — потерял все собранные коллекции и побывал в плену у китайских разбойников. И все же выполнил намеченную программу путешествия, которую перед его поездкой опубликовала все та же «Фигаро». Французы встречали русского авантюриста с восторгом, а вот испанцы были более сдержанны, назвав его экспедицию «эксцентричным странствованием по материку Азии, наподобие Вечного Жида». Сам же Вяземский скромно оценивал результаты своего путешествия: «Главное в науке не количество, а качество. Предприятие мое, несмотря на все желание извлечь из него возможную пользу для науки, остается все-таки любопытною, оригинальною, продолжительною прогулкою по случаю потери большинства коллекций».

Вот некоторые подробности этой «продолжительной прогулки».

Князь пересек Сибирь на почтовой тройке, верхом проехал пустыню Гоби по древней дороге, проложенной еще Чингисханом, и проник в Тонкий. Затем, как и обещал читателям «Фигаро», добрался до реки Меконг через неизведанные тогда страны моев и путаев, посетил Камбоджу и вернулся в дружественный России Сиам, осмотрев знаменитые развалины Ангкора и Пимая. У князя оставалось еще несколько сибирских лошадей, которые возбуждали большой интерес всех встречных. Для того, чтобы продолжить путешествие, ему пришлось их оставить и заменить на более приспособленных к условиям джунглей слонов. Вяземский проехал до Бангкока и пробрался дальше к северу вдоль реки Минанама, затем пересек Бирманию с востока на запад, потом с юга на север. В Рангуне он оставил своих слонов и направился в Бенгалию. Три месяца он путешествовал по Индии, после чего через Кашмир и Гималайский хребет проник в загадочный Тибет.

Вяземский не любил распространяться на тему своего пребывания в Тибете, но из некоторых его обрывочных фраз и полунамеков можно предположить, что он довольно близко, в силу неизвестных нам причин, сошелся с монахами и ему удалось проникнуть в некоторые их тайны и кое-чему научиться, в отличие от большинства европейцев. Например, Вяземский научился у бонз долгое время обходиться без воды и пищи, особенно на морозе...

Во время последнего пребывания в Париже русского князя била тропическая лихорадка, но наш неутомимый странник уже говорил о своем новом замысле: в 1895 году он вознамерился пересечь всю Африку с севера на юг — от Египта до мыса Доброй Надежды.

Корреспондент «Фигаро» так описывает князя после его возвращения из Азии: «Князь Вяземский — сорока лет. На вид он кажется слабым и утомленным. Но в глазах его заметна неугасимая энергия. Раз принятые намерения он приводил в исполнение с ничем не разрешимой настойчивостью. От его смелости и предприимчивости всего можно ожидать».

Всякий путешественник мечтает о городе, в котором хотел бы остаться навсегда и никуда больше не уезжать. Порою на поиски такого города уходит целая жизнь. Редко когда таким городом остается тот, где ты родился и вырос, — иначе не было бы путешественников.
Для Вяземского, как и для многих других русских той поры, таким городом стал Париж — простим князю эту банальность. Он любил возвращаться именно в этот город и всякий раз по-новому наслаждаться его стариной и вместе с тем вечной юностью. Париж стал ему гораздо более родным и понятным, чем неприветливая и «неродная» Москва. «Мои милые французы», — часто говаривал Вяземский. За любовь к себе и к своей стране французы благодарили щедро. Русского князя внимательно слушали на научных конференциях, когда он с упоением рассказывал, например, об истории употребления чая у различных народов Азии и делился метеорологическими наблюдениями, сделанными во время путешествия верхом по Поднебесной империи, то есть Китаю. Парижские дамы боготворили его в салонах и осыпали вниманием и комплиментами. Ему аплодировали ученые во время докладов во Французском географическом обществе, членом которого он стал гораздо раньше, чем отечественного. Кстати, в конечном счете, Русское географическое общество признало его «эксцентрические экскурсии» путешествиями и приняло в свои действительные члены, но, похоже, несколько запоздалое признание заслуг перед научным миром русской географии было уже мало нужно моему герою. Он вполне вкусил парижской славы и на том успокоился.

В Париже, однако, Вяземский оставался глубоко русским человеком со всеми присущими ему душевными вывертами, столь непонятными прагматичному европейскому уму, которые, как известно, лучше скрывать, чтобы не слыть по меньшей мере чудаком...

И все же князя тянуло домой. В очередной свой приезд в Россию он отправился в Ясную Поляну к графу Толстому, с которым состоял в переписке. Вяземский дважды гостил в Ясной Поляне. Писателя и путешественника роднили не только общие взгляды на нравственность, но и нечто большее, не высказанное ни в письмах, ни в беседах во время прогулок по аллеям графского имения. Оба они во многом преступили законы, придуманные неумными и завистливыми людьми. Оба были нелюбимы официальными лицами и осуждаемы за свое «оригинальничанье», переходящее порой в возмутительное «сумасбродство». Оба самостоятельно мыслили, и оба отметали нормы того общества, которое мы сегодня почти с придыханием называем иностранным словечком «истеблишмент». Оба «мучились Богом» и «проклятыми вопросами»...

В 1896 году Вяземский, неожиданно для своих светских знакомых, уходит в монастырь. Он становится хранителем библиотеки в русском Пантелеимоновом монастыре на горе Афон в Турции (сегодня это уже Греция) под именем иеромонаха Киприана. А недоброжелатели в Москве поговаривают, что князь таким вот оригинальным способом скрылся от своих многочисленных кредиторов.

Хранителем одного из крупнейших собраний древних рукописей, которое тогда представляла библиотека Пантелеимонова монастыря, мог стать человек прекрасно образованный, обладающий разносторонними энциклопедическими знаниями. Себя же Вяземский в редких письмах сестре в Москву смиренно, но не без присущей ему самоиронии, называет «иноком пустыни Афонской» и пишет, шутя: «Апельсины подают каждый день на трапезу, попросил было огурцов соленых, но нельзя: привозят их из России и берегут к большому празднику».

Князю было очень неуютно среди братии — она так мало походила на миссионеров, которых он видел в монастырях Тибета. Что происходило в душе Вяземского, единственной «отрадой» которого стали не мечты о новых путешествиях и прокладывание на карте новых маршрутов, а рутинное копание в старых рукописях да общие разговоры во время совместных трапез? Посещали ли его мысли о смерти? Может, он уже чувствовал ее приближение? Об этом можно лишь гадать...

Как бы то ни было, в один из безмятежных солнечных дней, столь похожих на другие, князь утонул во время купания. Был ли это шаг отчаяния или трагическая случайность? Или знакомый с тайнами учениями тибетских философов Вяземский понял, что его жизненный цикл завершен, — и он сам оборвал его с улыбкой на лице?..

В Пантелеимоновом монастыре нет кладбища — слишком мало земли на Святой горе. Монахи лишь на время закапывают своих усопших братьев, а через несколько лет, когда плоть превратится в тлен, выкапывают скелет, пишут на черепе имя почившего монаха и кладут его рядом с другими в усыпальницу. Лежит там и череп Вяземского.

Василий Журавлев

Просмотров: 6552