Памирский марш

01 ноября 1996 года, 00:00

Памирский маршПамирский марш

Экспедиция на Памир была давней моей мечтой, однако в последние годы из-за «жаркой» политической обстановки в тех краях попасть туда было совсем не просто.

В конце концов, решив, что волков бояться — в лес не ходить, и выбрав самое подходящее время для путешествия — август -октябрь, я отправился в Среднюю Азию с тем, чтобы попытаться дойти до границы Памира с Тибетом.

Основной моей задачей было собрать сведения о жизни горных народов, населяющих этот регион, и о том, как несколько лет независимости изменили эту жизнь. Кроме того, хотелось пополнить свое личное «досье» на «снежного человека», а если повезет, то встретить его и сфотографировать.

Одним из населенных пунктов на моем пути был киргизский город Ош. Отсюда на Памир ведет дорога, которая в бывшем СССР считалась самой высокогорной, — Ош—Хорог; по ней-то на попутных машинах я отправился дальше. Трасса на всем протяжении была перекрыта российскими пограничными заставами — пропускали только местных жителей и военных. У меня разрешения на въезд в приграничную зону не было, и все же я сумел преодолеть пару постов, прежде чем меня задержали на заставе в селении Сары-Таш.

Начальник тамошней заставы любезно предложил мне в течение 24 часов убраться восвояси, что я и сделал: правда, это самое «восвояси» мы с ним, как видно, поняли по-разному... И через несколько дней, обойдя горными тропами очередную заставу, я уже был там, где хотел, — на восточном Памире.

Восточный Памир населяют преимущественно племена горных киргизов: летом они кочуют по бескрайним просторам высокогорных пастбищ, а на зиму возвращаются в свои селения на берега рек. Вскоре я вышел к джайло — одной из летних стоянок горных киргизов, где был удостоен чести жить в юрте старейшего аксакала — Умбека. Он один из немногих в джайло, кто хоть чуть-чуть говорил по-русски; Умбек-то и поведал мне о нынешней нелегкой жизни «независимых» памирцев.

По суровости климатических условий с восточным Памиром может сравниться разве что Арктика: зимой температура здесь опускается ниже минус 40 градусов, летом, конечно, потеплее, но постоянный холодный ветер свирепствует круглый год, не позволяя даже в самые «теплые» июльские деньки снять телогрейку и шапку. Это также и самое сухое место в СНГ: за год в некоторых районах выпадает менее 50 миллиметров осадков (для сравнения: в Каракумах среднегодовое количество осадков равно 150 миллиметрам). Поэтому снежный покров зимой там практически отсутствует, и ледяной ветер, как серпом, срезает любую растительность, поднявшуюся над землей выше, чем на 5-10 сантиметров. Не надо забывать и о том, что средняя высота восточного Памира — 4000 метров, воздух очень разрежен, и малейшее физическое усилие дается с трудом.

Понятно, что в таких природных условиях, где почти ничего не растет, полностью обеспечить себя продовольствием местные жители не могут. Раньше горцы были объединены в колхозы, которые снабжались всем необходимым из центра. Сейчас же Россия обеспечивает довольствием только свои заставы, и все население Памира и Алая, предоставленное самому себе, выживает в самых что ни на есть экстремальных условиях. Назад в феодализм — так, пожалуй, можно назвать нынешнюю ситуацию, сложившуюся на Памире. Централизованное управление здесь практически отсутствует; кое-какая власть осталась у бывших председателей сельсоветов и колхозов, большим авторитетом пользуются старейшие аксакалы, однако серьезную конкуренцию им составляют новоявленные баи и лидеры политической оппозиции.

В экономике натуральный обмен практически вытеснил денежные отношения, поскольку из центра почти не поступают ни деньги, ни товары. Бензина и запасных частей тоже нет, поэтому вся техника, оставшаяся от былых времен, либо сгнила, либо разобрана на мотыги, серпы, ножи и прочие допотопные орудия труда. Муку не завозят уже несколько лет, и кочевники, никогда раньше не занимавшиеся земледелием, стали сами выращивать в долинах ячмень, некоторые сорта пшеницы. Урожай убирают вручную, зерно вышелушивают также дедовским способом: укладывают снопы на дорогу и прогоняют по ним лошадь, которая тащит за собой большой каменный вал — молоташ. Муку размалывают водяными мельницами. Получается она черная и грубая и идет в основном на лепешки. Из пшеницы также гонят «бозо» — киргизскую брагу: двух литров этого пойла хватает, чтобы свалить с ног любого дюжего молодца. Сахара на Памире тоже не видели давно, и он здесь в большой цене.

Мне припомнилась одна история — она произошла несколько лет назад в амазонской сельве, где я тогда путешествовал. Начальник боливийской геологической экспедиции, наткнувшись на одно из диких индейских племен, сумел выменять у вождя за килограмм соли... юную туземку. На Памире со мной до такого не дошло, но все же свои запасы сахара я удачно менял на молоко, лепешки и прочую снедь. А Умбек, получив от меня в подарок коробочку сахарина, так обрадовался, что зарезал барана. Баранов, надо сказать, теперь режут не часто: большую часть колхозного поголовья присвоили себе бывшие председатели колхозов, после перестройки превратившиеся в ханов, а простолюдинам при дележе досталось лишь по нескольку голов скота. Зато чаще, чем раньше, режут лошадей, поскольку заготовить им корма на зиму без специальной техники очень сложно. Конину обычно варят, из внутренностей лошадей делают колбасы, а кровь сцеживают в ведро, потом выливают в глубокую сковороду и жарят без соли — получается толстый блин, он очень питательный и быстро восстанавливает силы. Яков же, которыми еще совсем недавно славился Памир, практически всех съели. Например, в алайском селении Чоо от почти тысячного поголовья осталось только три чудом уцелевших бычка. Густое, жирное молоко яков теперь в дефиците, зато кобыльего кумыса пока еще вдоволь.

Однажды я решил прогуляться до соседнего джайло — и после этого чуть не умер от разрыва желудка. Хозяева каждой юрты считали своим долгом угостить меня парочкой литровых пиал кумыса, который по вкусу напоминает забродивший кефир крепости пива. Кумыс мне очень даже понравился, но поскольку юрт в джайло было восемь, а отказываться от угощения у горцев не принято, я вскоре понял: выпить еще одну пиалу будет смерти подобно. Кое-как выбравшись из очередной юрты, я буквально пополз к своей стоянке, проклиная всех окрестных кобыл.

Из-за нехватки продовольствия многие горцы пополняют свой рацион мясом диких животных — охотятся на архаров, сурков, кекликов, уларов... Охота, правда, связана с большим риском, так как пограничники в связи с военным положением отбирают у населения любые виды оружия. И в последние годы близ селений снова объявились волки. На вторую ночь моего пребывания в умбековском джайло хищники загрызли жеребенка буквально в сотне метров от юрт...

Возвращение к «феодализму» проявляется и в местной «моде». Ватники и телогрейки фабричного производства уже давно не завозят — жители гор теперь шьют одежду из бараньих шкур, и это у них получается весьма неплохо. Самопальные штаны и тулупы, хоть и выглядят неказисто и даже пугающе, зато крепкие и теплые. То же самое можно сказать и о юртах: невзрачная с виду конструкция из шкур и прутьев на самом деле очень надежна и хорошо держит тепло даже в самые морозные ночи. В этом я убедился на собственном опыте, сравнив ночевки в своей палатке и юртах. Если в палатке всю ночь напролет стучишь зубами от холода, изредка согреваясь глотком водки, то спать в юрте одно удовольствие, особенно если укрыться двумя-тремя шерстяными одеялами, тяжелыми и твердыми, как дерево. Под ними, хоть и чувствуешь себя словно «цыпленок табака» на сковородке, зато не мерзнешь.

Надо ли говорить, что «перестройку» во всех горных аулах ругают на чем свет стоит, а вот о «застойных» годах хранят самые лучшие воспоминания, считая, что жили все тогда, сами того не зная, при коммунизме. Ругают и нынешнюю власть, причем некоторые, имея весьма смутное представление о том, что сегодня происходит вокруг, говорят и ведут себя весьма странно. Умбек, например, спрашивал у меня, почему это русские до сих пор не свергнут Горбачева?.. Интересный случай произошел и в селении Сары-Таш, где до недавнего времени стоял памятник Сталину. Местные аксакалы не разрешали никому его убирать, и лишь несколько лет назад специальная комиссия из центра заставила снять «вождя народов» с постамента. Тогда аксакалы торжественно отнесли скульптуру на кладбище, где и захоронили со всеми подобающими почестями.

Во время путешествия мне удалось собрать довольно много сведений и о «снежном человеке». Его в здешних местах видели многие пастухи и охотники, с которыми я встречался. Описание примерно всегда одинаково: рост метра два, сплошь покрыт темной шерстью и ходит слегка согнувшись. Питается, как считают охотники, в основном животными: горными козлами, сурками, архарами. Может задрать и волка. То, что никогда не находят костей умерших йети, местные объясняют просто: у йети в горах есть потайные кладбища — туда-то они и приходят умирать, когда чувствуют близкую смерть.

По рассказам, в начале нынешнего века один пастух наткнулся в непролазном ущелье на пещеру, усыпанную огромными человеческими скелетами. Тогда собравшиеся на совет аксакалы объявили это место проклятым и даже дорогу туда забыли. В умбековском джайло я познакомился с охотником Акбием — по его собственным словам, он знал место, где можно увидеть «снежного человека», и после недолгих уговоров согласился проводить меня туда. Сначала мы на лошадях целые сутки поднимались в горы, а потом два дня караулили в засаде. Ждали у небольшого ущелья, по дну которого протекал ручей. Место было такое мрачное, что можно было ожидать появления не только йети, но и бесов, леших и прочей нечисти, однако никто так и не появился...

Еще одно место, где видели йети, находится вблизи киргизского поселка Чоо, на берегу озера Мазарколь. Озеро, однако, интересно и само по себе. Оно имеет форму двух как бы соприкасающихся воронок — каждая диаметром метров по тридцать.

Назад, к натуральному хозяйству — так, пожалуй можно назвать ситуацию, сложившуюся в горах Памира, где местные жители, лишенные централизованного снабжения, вынуждены самым примитивным образом добывать хлеб насущный.

Местные жители утверждают, что воронки эти бездонные. Я сам мерил там глубину — и могу только сказать, что 50-метрового шнура оказалось маловато... Вода в озере черная, сероводородная, она не замерзает даже в самые холодные зимы. Озеро считается священным, и подходить к нему нежелательно. Я же нарушил этот запрет — и кара последовала незамедлительно. Когда я отъезжал от берега, конь вдруг встал на полном скаку, опустил голову и меня по инерции отбросило на камни.

Вообще достопримечательностей, похожих на озеро Мазарколь, в местных горах много. Одна из них — местечко Каргаша. На обрывистом берегу реки стоит стела из песчаника высотой около семидесяти и диаметром у основания порядка двадцати метров. Кверху она постепенно сужается, а на самой ее вершине лежит под наклоном квадратная гранитная плита со стороной метров десять. Как образовалось это чудо природы, сказать никто не может. По легенде, жила здесь когда-то злая колдунья, морившая путников зельем, которое она варила в большом котле. Так бы оно и продолжалось, если б не один добрый волшебник. Прознав о черных делах ведьмы, он однажды явился к злодейке и обратил ее в стелу, а на голову ей нахлобучил котел, который со временем стал гранитной плитой. Место это также считается священным, и осквернение его жестоко карается. Так, пару лет назад двое солдат из расположенной неподалеку заставы решили пострелять по гранитной плите, решив, как видно, ее свалить. Все кончилось очень печально: солдаты через неделю умерли. Военврач сказал: «Отравились», горцы — «Аллах покарал».

Немало в горах и пещер, где, по преданию, спрятаны несметные сокровища разбойников, грабивших торговые караваны. Ведь именно здесь, через перевалы, проходил Великий шелковый путь. Надо сказать, что путь этот действует до сих пор. Правда, теперь он называется по-другому — Великий опиумный путь.

Анашу на Памире курят многие, считая это безобидным баловством. Некоторые из моих знакомых недоумевали, почему это я отказываюсь взять на дорожку немного «травки». Но анаша — это цветочки в сравнении с опиумом, который, подобно золоту, притягивает контрабандистов всех мастей, независимо от цвета кожи и национальности. На афганской территории, недалеко от озера Зоркуль, действует наркорынок, где опиум продают по баснословно низкой цене. Именно оттуда начинается Великий опиумный путь, ведущий прямиком в Москву, а затем и в западные страны. Иногда местные жители помогают властям отлавливать многочисленных контрабандистов, пробирающихся тайными горными тропами в обход патрулей. А иногда случается и наоборот. Разговор примерно таков: «Поделишься товаром, помогу обойти заставу, нет — сдам пограничникам со всеми потрохами».

Однажды, когда я уже покинул джайло и шел один, трое парней на лошадях приняли меня за таджикского контрабандиста (памирские таджики светловолосые, с европейскими чертами лица) и начали уговаривать — обещали провести кратчайшим путем в любое место всего за полкило опиума. В случае же отказа грозились сдать военным. В то, что я не имел к наркотикам никакого отношения, они поверить никак не хотели, и наша «мирная» беседа продолжалась около часа. Все это время я шел, а парни ехали за мной следом, держась на некотором расстоянии, потому как у них оружия не было, а я постоянно и недвусмысленно держал руку за пазухой, хотя ничего, кроме ракетницы и ножа, у меня с собой не было. В конце концов, впереди показалась дорога и неудачливые «рекетиры» ускакали прочь.

А через неделю, уже на обратном пути в Ош, меня арестовали и привезли в Гульчинский районный комитет национальной безопасности. Но начальник местного КНБ оказался хорошим человеком: здраво рассудив, что вреда от меня не может быть никакого, он разрешил мне осмотреть окрестности поселка, а после велел отправляться в Ош. Так я и сделал. Затем на попутках добрался до городка Хайдаркан, расположенного на северных склонах Алайских гор.

В Хайдаркане находится ртутнодобывающий завод — его построили еще в тридцатые годы. Поражает отношение местных жителей к ртути, которую здесь можно увидеть всюду, причем в самых неожиданных местах: на улицах — в трещинах асфальта, в школе, куда ее приносят дети, на базаре, где ее покупают для разных хозяйственных нужд — например, для изготовления грузил. На заводе же ртуть держат в открытых чанах и черпают иногда голыми руками. Никакой тревоги ни у кого из местных это не вызывает, и, что самое удивительное, хайдарканцы живут столько же, сколько, скажем, русские, белорусы или украинцы, да и болеют не чаще.

Из Хайдаркана я отправился вдоль рек Глоумыли и Ждайлису к ледникам Алайского хребта. Задача была одна — пройти и сфотографировать район к северу от ледника Абрагиенко, что мне и удалось сделать в течение своего десятидневного одиночного перехода. Это был самый трудный маршрут за все путешествие. На высоте четырех с половиной километров каждый шаг дается с огромным трудом, а когда берешь «категорийные» перевалы без альпинистского снаряжения, сердце, кажется, готово выпрыгнуть из груди. Но самым страшным испытанием стали поистине зимние морозы и ураганные ветры, внезапно настигшие меня посередине пути. Моя летняя экипировка от них, разумеется, не спасала, и каждую ночь я думал, что до утра, наверное, не доживу. Были, однако, и приятные события. Однажды, например, мне попались горячие минеральные источники (с температурой воды приблизительно 45 градусов), где я, как в ванной, просидел несколько часов подряд. Впоследствии это были в буквальном смысле слова самые теплые воспоминания об этом переходе.

Но больше всего я порадовался на восьмой день пути, когда внезапно вышел к ущелью, расположенному между двумя крутыми хребтами. Там, на четырехкилометровой высоте, лежало озеро, которое, как оказалось, не было нанесено ни на одну, даже самую подробную карту-километровку этого района. Озеро между тем было не маленькое: около километра в длину, 300 метров в ширину и, очевидно, не менее 20-30-метровой глубины. На моей же карте были обозначены куда более мелкие водные объекты. Возможно, озеро образовалось не так давно, в результате таяния ледников, спускающихся вплотную к его берегам с окружающих пятикилометровых вершин. Сфотографировав и обследовав неизвестный водоем, я назвал его озером Майя — в честь своей хорошей знакомой — и в наступающих сумерках стал спускаться вниз, к лагерю.

Этот спуск чуть не стоил мне жизни, поскольку темнота наступила быстрее, чем я ожидал, а мой фонарик, как назло, день назад вышел из строя. Сначала я чуть не провалился в ледниковую трещину, затем упал со скалы, к счастью, оказавшейся не очень высокой, и едва не сломал ногу. Проклиная по дороге все горы, ледники и даже только что открытое озеро, я все-таки спустился к тому месту, где, по расчетам, должна была находиться моя стоянка, только вот в непроглядной темноте мне все никак не удавалось ее отыскать. Не помогали даже осветительные ракеты и тщательное прочесывание местности в течение часа — лагерь как под землю провалился. Наконец, спустя еще час, я случайно наткнулся на свои вещи и, наскоро соорудив ночлег, заснул как убитый, не почувствовав даже ночного холода...

Моя очередная среднеазиатская экспедиция закончилась через пять дней в Ташкенте. Надеюсь, она не последняя: ведь загадок на том же Памире еще предостаточно.

Анатолий Хижняк | Фото автора

Рубрика: Via est vita
Просмотров: 8451