В штормовую осеннюю ночь

01 января 1994 года, 00:00

Путешествие — какое бы оно ни было — всегда соседствует с приключениями. Иногда это приключения-недоразумения, иногда стечение случайностей, которые обычно поджидают людей в пути, а иногда — серьезные события, смертельный риск, высшее напряжение сил и воли человека... Такие приключения не забываются, и люди, пережившие подобное, помнят их всю жизнь.

В тот промозглый сентябрьский день с утра штормило. Над Белым морем проходил циклон. Небо затянули низкие облака, порывы ветра уже достигали 25 метров в секунду, но вылет на боевое дежурство состоялся. Тяжелый, заправленный под пробки самолет поднялся в небо поздним вечером.

Старший лейтенант Шмагин привычно расположился в кресле второго штурмана, оглядел знакомые циферблаты приборов, с которыми, находясь долгие часы полета в одиночестве в своей небольшой кабинке, он, кажется, успел сродниться.

В 21.40 Шмагин принял первую метеосводку с земли. «...Температура воздуха плюс шесть, воды — пять, волнение на море — семь-восемь баллов». Эти данные, обычно передаваемые в конце связи, его, как воздухоплавателя, мало интересовали. Но на сей раз он почему-то подумал, как нелегко в эту ночь придется рыбакам и всем, кто по долгу службы или воле случая будет вынужден болтаться на морской волне.

Мерно гудели двигатели. Стрелка указателя скорости держалась у цифры 500, на высотомере — подползла к 1200 метрам. Набор высоты продолжался, и впереди, казалось, как и обычно, будет долгий, нудный полет в стратосфере.

Хриплый голос командира, раздавшийся в наушниках шлемофона, заставил Шмагина похолодеть. То, во что никогда не верилось, то есть верилось, что с ним-то этого не произойдет, случилось. Напряженно резким, неузнаваемым голосом командир отдал экипажу приказ приготовиться покинуть самолет.

Что произошло, какая страшная причина заставила командира отдать такой приказ, Шмагин даже не пытался узнать: ясно было, что счет идет на секунды. Силой воли он заставил взять себя в руки. Вжался в кресло, принял надлежащую позу, как совсем недавно проделывал это на тренажере на земле, охватил рукоятку катапультирования. В ожидании приказа мысленно сориентировался с картой. Они должны были в это мгновение находиться километрах в тридцати-сорока от береговой черты. Шмагин слышал, как командир докладывал об аварии земле, значит, ясно, искать будут, но все-таки попытался вспомнить, где на карте побережья отмечены поселения. Берег в этой части моря был пустынен. Лишь маяки стояли на мысах, а в каком из них могли быть люди, Шмагин не знал.

Гашетку катапульты он нажал одновременно с приказом покинуть самолет. Зажмурившись от грохота взрыва, штурман вместе с креслом вылетел в ночную звездную тишь. Раскрыв глаза, успел заметить удаляющиеся, как показалось, к земле огни самолета. Шмагин с силой оттолкнулся от кресла. Хлопок раскрывшегося парашюта, остановившего падение, привел его в чувство, придал уверенности. Как и в самолете, Шмагин был в ночном звездном небе один. Одновременно с ним никто не катапультировался, а если это и произошло, то в ночной темени отыскать кого-либо было невозможно.

Под ним была плотная пелена облаков. Пронизав ее, лейтенант услышал шум катившихся волн. Развернувшись, быстренько огляделся. Всюду черно. Ни огонька. Значит, надежда только на себя. «Ничего, придет помощь, найдут. Главное, — убеждал он себя, — не дрейфить, продержаться».

По инструкции рекомендовалось при подходе к воде отцепить подвесную систему парашюта, чтобы ненароком не запутаться в стропах. Но в черноте ночи невозможно было разглядеть беснующуюся поверхность моря, определить до нее расстояние. Решил расцепляться с парашютом после приводнения. Перед входом в воду успел развернуться по ветру. Удар при встрече с водой оказался неожиданно сильным. Погрузившись с головой и вынырнув, Шмагин почувствовал себя оглушенным, но холод пенящейся волны быстро привел в чувство.

Накренившийся к воде купол взбух от порывов ветра и с большой скоростью потащил Шмагина, то вознося на гребень волн, то опуская в межволновую яму.

Ветер был южным, мчал, как сообразил Шмагин, к берегу. Вот бы и добраться с его помощью до земли, но болтаться так долгие часы Шмагину показалось еще большим испытанием. Он расцепил замок подвесной системы, заметив, что особых усилий для этого не потребовалось. Крепления стремительно слетели с него, исчезнув в ночи вслед за парашютом. На Шмагине были куртка, летный комбинезон, под ним — шерстяной костюм; ботинки и шлемофон довершали экипировку. Так он и заколыхался на волне.

Из аварийной укладки выдернул вчетверо сложенную спасательную лодчонку. Привел в действие механизм ее надува. Теперь у него имелось собственное плавсредство. Опершись об упругие надувные борта, Шмагин забросил ноги и уселся в лодке. При таком ветре оставаться на месте, дожидаясь помощи, было невозможно. Ветер и волны гнали лодчонку к берегу. Подгребая ладонями, Шмагин развернул лодку так, чтобы удерживаться к ветру спиной. Сразу же возрастала парусность и остойчивость лодки, и его с хорошей скоростью погнало к берегу.

Но длилось это недолго. В одно из мгновений, когда лодка скатилась с волны, гребень следующей накрыл его и, завертев, перевернул. Опять пришлось плыть, удерживая лодку, и снова взбираться в нее. И это было лишь начало. Время от времени, как ни ловчил Шмагин, работая руками, находился-таки «девятый вал», который с легкостью исполина подбрасывал лодчонку вверх, заставляя затем падать вниз, и переворачивал, накрывая гребнем. С каждым разом после такого кульбита забираться в лодку становилось труднее. Приходилось подолгу отдыхать, оставаясь в воде и держась за борт лодки.

Уже через полчаса он почувствовал холод. На ветру мерзли руки, спина, затылок. Теперь он заставлял себя грести не переставая, чтобы не закоченеть совсем. В который раз перевернувшись, он скинул с себя шивретовую куртку: намокнув, она стала невероятно тяжелой и мешала забираться в лодку. И опять, устроившись в лодке, он греб и греб, правя к спасительному берегу. В нем еще теплилась надежда, что помощь придет, должна прийти, но, как опытный летчик, он понимал всю трудность поиска в море — в такую погоду и ночное время...

В первом часу ночи он увидел огни судна, проходившего от него на расстоянии около километра. Шмагин окоченевшими руками попытался достать из брезентового чехла аварийной укладки фальшфейеры, но руки не подчинялись, не могли открыть чехол. Тогда он, торопясь, разрезал его ножом и запалил фальшфейер.

В ослепительном свете ракеты пропали огоньки судна. Осветилось беснующееся вокруг море... Свет ракеты был так ярок, что его, казалось, просто невозможно не увидеть с судна. Однако там не прореагировали. Тогда Шмагин запалил вторую ракету, но судно, все так же ныряя в волну и поднимаясь на ней, скрылось в темноте.

С тех пор как он катапультировался, прошло около трех часов. Оценив проделанный за это время дрейф, Шмагин решил, что одолел почти половину расстояния до берега. И надо было продолжать плыть дальше. Только так можно было бороться с холодом. Только это поддерживало веру в спасение. И он опять погреб по ветру.

В аварийном запасе был шоколад, и, хотя во рту он не таял, а был как горькая сухая крошка, Шмагин заставил себя его есть. В который раз он анализировал ситуацию, определял примерный район своего приводнения, расстояние до берега, скорость дрейфа и высчитывал время, через которое до него доберется. Это придавало сил. А затем он рассчитывал примерное расстояние до ближайшего жилья от того места, где выйдет на сушу. Если в этот момент лодку опять опрокидывало и он оказывался в воде, то, вцепившись в борта и отплевываясь, Шмагин твердил: «Врешь, не возьмешь, дойду» и, перевалившись в лодку, продолжал грести.

Через четыре с половиной часа — в третьем часу ночи — он увидел мерцание огней двух маяков. И убедился, что расчет его оказался верным. Еще несколько часов, и его вынесет к берегу. Но в это-то время и подошло спокойное безразличие. Как будто борьба уже закончилась и он был на берегу...

Еще два с половиной часа видел он перед собой эти мигающие и медленно, невероятно медленно приближающиеся огни. Наконец они приблизились настолько, что в прорезавшихся предрассветных сумерках стали различимы силуэты маяков и очертания невысокого, местами обрывистого берега. Но по мере того как приближался берег, нарастал шум прибоя. Белая полоса пенящихся волн протянулась почти на два километра.

Мысленно соотнесясь со штурманской картой, Шмагин припомнил особенности побережья в этом районе и стал обдумывать, как одолеть прибойную полосу. Понимал, что это будет самым трудным, но, возможно, последним препятствием. И настраивал себя, приказывал собраться. В море, в холодной, отнюдь не для купания воде, он уже находился более шести часов.

Перед входом в прибойную полосу он немного приспустил воздух в спасательном жилете, чтобы быть более подвижным в воде, чтобы легче было плыть. И в самое время.

Волны сделались более крутыми, налетали сзади беспорядочными рядами, удерживать лодку в нужном направлении становилось все труднее. И чем ближе он подплывал к берегу, тем злее становился накат. В который уж раз сброшенный в воду, он увидел, что лодку отбросило далеко и она уплывает. Уплывает с аварийным запасом и ножом, и ее уже не догнать. И все же Шмагин, еще находя в себе силы двигать руками, поплыл.

Последнюю сотню метров он одолел, ступая ногами по дну. Но и тут волны не раз сбивали его, заставляя падать, цепляться за дно руками. На берег он вышел спустя семь часов после того, как катапульта выбросила его из самолета.

Он лег, думая отдохнуть, снять и выжать одежду, а потом идти к маякам. Но, полежав немного, зная, что в этом состоянии никак нельзя позволить себе забыться и заснуть, Шмагин попытался подняться. И не смог. Сил не осталось даже на то, чтобы расстегнуть «молнию» комбинезона. Тогда он пополз в ту сторону, где видел огни маяков.
Сколько он полз, Шмагин не помнит. Примерно через километр увидел рыбацкий домик. Там были люди...

В госпитале после обследования врачи констатировали: Шмагин абсолютно здоров. Не было даже простуды. Его допустили к полетам, и, отдохнув, он опять стал летать в том же полку, возможно, летает там и теперь, но уже в ином, более высоком звании.

А рассказ Шмагина, записанный на магнитофонную пленку, я услышал в Центре по подготовке пилотов к выживанию в экстремальных условиях. Делясь опытом с людьми летной профессии, Шмагин советовал заниматься физподготовкой, постоянно делать зарядку, считая, что это в немалой степени помогло ему, но главное — не терять выдержки и самообладания, способности быстро и правильно оценить создавшееся положение, уметь настроить себя на действия, кажущиеся в обычной обстановке невыполнимыми, верить, что из любой самой непредсказуемой ситуации выход есть и спасение придет.

Я решил, что с опытом этого человека неплохо познакомиться не только летчикам, но и многим из нас.

Валерий Орлов, специальный корреспондент «Вокруг света»

Рубрика: Via est vita
Просмотров: 4571