Улица «Райская»

01 сентября 2005 года, 00:00

Улица «Райская»

Возможно, это самая известная улица на свете. Во всяком случае, считается, что мир делится на тех, кто бывал там, и тех, кто мечтает побывать. Достойны зависти парижане, у которых обитель блаженных всегда под рукой. Точнее — под ногами. Только в Париже можно попасть в рай — говоря по-древнеегипетски, на поля Иалу, или, по-французски, на Елисейские поля, — не умерев.

Но фешенебельный «рай» посреди Парижа невелик, всех сразу не вместит. Чуть меньше двух километров — с востока на запад, от арки Карусель через парк Тюильри до Триумфальной, от площади Согласия до площади Звезды. Тесно даже памятникам, зданиям, скульптурам, стилям и эпохам: им приходится жаться друг к другу на легендарной магистрали, словно кускам сочного шашлыка на шампуре. Причем «нанизаны» они как будто произвольно: вместо того чтобы составлять некую историческую и художественную последовательность, безо всякого стеснения перебивают друг друга и перемешиваются…

Елисейские Поля задумывались в свое время как проспект, прежде всего парадный. Таким он остается и по сей день. Причем во всех смыслах слова. Скажем, отправившись туда с утра пораньше 14 мая этого года, я столкнулся с торжественным шествием в честь юбилея Союза бывших бойцов — организации, созданной Шарлем де Голлем ровно 60 лет назад, сразу после войны. По тротуарам у меня на глазах, как в фильме с Луи де Фюнесом, рассыпались черно-синие толпы полицейских. Прочистив «жерла» труб и гобоев пробными трелями, заиграл духовой оркестр. Над брусчаткой взвились благородные знамена Сопротивления. С венками и букетами цветов в руках довольно стройной колонной, увешанные орденами пожилые мужчины и женщины направлялись к Вечному огню на площади, которая носит имя их покойного вождя, первого президента Пятой республики (недавно ему поставили памятник — здесь, неподалеку, возле Большого дворца). Походка этих людей еще на удивление тверда, ее можно назвать даже бравой — на фирменный, ни на что не похожий французский манер, словно маршируют ветераны наполеоновской Старой гвардии.

Подобные действа происходят на Елисейских Полях регулярно, а самое пышное из них, естественно, в День взятия Бастилии, 14 июля. Тогда вместо стариков по проспекту проходят действующие войска: от альпийских стрелков в «ретро»униформах и конных гвардейцев в живописных кирасах до «крутых парней» из Иностранного легиона. Принимает парад президент. По такому случаю вдоль платановых аллей на тротуарах строятся трибуны, но места на них достаются только приглашенным счастливчикам. Легкие танки и бронетранспортеры прокатываются мимо них, едва не задевая стальными боками. Зато самый последний и тоже традиционный «аттракцион» большого парада доступен всем парижанам и гостям столицы, в какой бы точке города они ни находились. Сверхзвуковые истребители-«миражи» распыляют в воздухе газовые струи цветов национального флага. Каким-то образом удается достигать большой стойкости этого эффекта, и сине-красно-белые «облака» надолго зависают над улицей.

Парад завершается до обеда, а к вечеру трибуны уже разобраны, однако движение по улице еще не возобновлено. На Полях полно народу — все ждут фейерверка, после которого улица пустеет. Такое на ней случается редко, особенно летом, но 14 июля все, наверное, разбредаются по домам — праздновать. И вот небо расцвечено огнями, а на проезжей части — размазанный боевыми «гусеницами» конский навоз… Эта картина кажется мне в высшей степени символичной для Елисейских Полей.

У парижан есть привычка завтракать не дома, а в кафе по дороге на службу

На «Красной площади» в Париже

Цель, с которой я приехал на сей раз во Францию, — написать статью о Полях — вызвала у моих знакомых парижан, изрядных снобов, неожиданный энтузиазм. Неожиданный потому, что речь ведь шла не о Монмартре или «левацком» Латинском квартале, местах «истинно парижских» и по-своему утонченных. Елисейские Поля — иное дело: много «интернационального» стекла и бетона, шикарный, но безликий дизайн. Толпы туристов — и ничего, кроме развлечений, в диапазоне от незатейливых до отчаянно дорогих. В общем, цитадель буржуазной благопристойности и шика, где живут и работают «серьезные люди». Снять помещение здесь стоит до 6 500 евро за м2 в месяц, и все равно есть очередь из желающих это сделать.

И все-таки даже для самых эстетски настроенных французов (в том числе для тех, кто боится в этом признаться) в елисейской магистрали заключен некий высокий смысл. Примерно как для нас — в Красной площади. Ничего особенного в ней вроде бы нет, но едва ли много найдется существенных событий новой российской истории, которые обошли ее или прилегающие территории стороной.

Так и на Полях — чего на них только не случалось, особенно с тех пор, как политическая жизнь страны взорвалась Великой революцией. В начале октября 1789 года именно отсюда целая «армия» разгневанных парижских домохозяек отправилась пешком в Версаль, следуя за семейством Людовика XVI, под лозунгом: «Тот, кто станет аплодировать королю, будет побит палками, а тот, кто оскорбит короля, будет повешен». Но вскоре, как известно, умонастроение французов изменилось и главный проспект Парижа огласился уже иными звуками. Засвистело в воздухе лезвие якобинской гильотины. Потом — загремели наполеоновские барабаны. Застучали кирками и лопатами рабочие в противоположном конце Полей, на площади Звезды, — там император велел строить Триумфальную арку, крупнейший в мире памятник воинской славы (1806 год). Затем затрещали на огне поленья от срубленных платанов — это русские казаки в 1814 году жарили мясо прямо посреди магистрали. В конце концов огонь остался только один, но Вечный — его зажгли под Аркой на могиле Неизвестного солдата Первой мировой. И все это — лишь верхушка елисейского исторического айсберга…

Величественную историю, пафос больших событий, пробивающийся через повседневную суету, гомон и сверкание разноцветных витрин, хранят «посвященные». Те, кто, скорее, по призванию, чем по долгу службы, пытаются сберечь связь времен. Среди них — мои знакомые: генеральный инспектор памятников столицы Кристиан Прево-Марсиласи и Жан-Луи Топэн, один из главных архитекторов мемориальных и достопримечательных мест Франции (число этих архитекторов совпадает с числом исторических провинций страны). Являясь «посвященными», которым, как я уже сказал, «принадлежат» Поля, мои собеседники сами живут в непосредственной близости от них: мсье Прево — на улице Фобур-Сент-Оноре, а мсье Топэн — на авеню Ваграм, в двух шагах от площади Звезды. Такое место жительства, конечно, престижно, но главное — оно продиктовано тем, что Поля для знатоков не просто улица, но Дорога. Это становится ясным из неторопливого обстоятельного рассказа, подкрепленного множеством планов, схем, фотографий и даже диаграмм, которые мои попутчики любезно захватили на прогулку. А также — из того, как деликатно, но твердо они, слой за слоем, снимают хрестоматийный глянец, которым в расхожем представлении Поля покрылись уже давно; из деталей, известных моим провожатым и неизвестных при этом многим путеводителям; из того, что во многом стало содержанием этой статьи.

Для покупок, трапезы и всяческих развлечений Елисейские Поля «открыты» 24 часа в суткиНесостоявшийся слон

Вот, скажем, многим ли известно, что сначала Наполеон I в честь своих подвигов предполагал возвести не классической формы Триумфальную арку, а гигантскую статую слона? Трудно сказать, что именно навело его на такую мысль: то ли пребывание в Египте (вряд ли, впрочем, генерал Бонапарт встречался там со слонами — на берегах Нила они никогда и не водились), то ли традиционное удивление и восторг, которые европеец XVIII века испытывал при виде экзотических исполинов. Кстати, в топографии Москвы тоже есть след этого восторга. Старожилы здесь всегда готовы показать вам вмятину в старой стене дома XVIII столетия на улице Солянке. По преданию, к ней прислонился слон, подаренный Елизавете Петровне персидским шахом. Как раз тот самый, которого в басне Крылова «по улицам… водили, как видно, напоказ».

Как бы там ни было, придворные архитекторы отговорили императора от экстравагантной идеи. Было решено возводить сооружение классических римских форм. Но потом, с 1813 по 1846 год, макет слона с башней на спине в Париже все же стоял — на площади Бастилии. В нем, если верить Виктору Гюго, жил Гаврош. А Арка заняла свое законное место среди хрестоматийных символов Франции, и теперь мало кто задумывается о том, с каким трудом и в каких противоречиях она строилась. Проект архитекторов Жана Раймона и Франсуа Шальгрена был утвержден в 1807-м, но к 1810 году, когда Наполеон Бонапарт решил с максимальной помпой ввезти в город новую супругу Марию-Луизу, на площади Звезды успел вырасти только каркас. На него и натянули полотно с «росписью» — все, что надлежало воплотить в камне, там просто нарисовали.

Никто из основных действующих лиц тогдашней церемонии до настоящих Триумфальных врат не дожил. Несчастная австрийская принцесса (она же французская императрица) еще однажды в жизни проехала под «макетом» арки, удаляясь из города в 1814 году, перед союзной оккупацией. Раймон и Шальгрен вскоре скончались. А самому Наполеону было суждено оказаться под сводами Арки (достроенной при «короле-гражданине» Луи-Филиппе), но уже в саркофаге. Тот ужасно холодный декабрьский день 1840 года, возможно, видел самое значительное скопление народа на Елисейских Полях за весь XIX век. Говорят, 100 тысяч человек пришли проводить владыку полумира — на сей раз уже в самый последний путь, до собора Дома Инвалидов. Теперь, конечно, иногда собирается и больше, но ведь разрослись с тех пор и Париж, и сама площадь Звезды. В те времена ее, можно сказать, не существовало: до 1860-го Арка соседствовала с двумя строениями, обрамлявшими въезд на Елисейские Поля, — абсолютно одинаковыми квадратными павильонами в стиле «неогрек» с круглыми куполами, портиками и пятью колоннами с каждой стороны. Зачем они там стояли, никто в городе давно не помнил. Только архивные «черви» вроде моих сегодняшних провожатых могли бы объяснить: это остатки таможенной заставы Этуаль. Раньше город здесь заканчивался. Так что пройти под Триумфальной аркой в ту или другую сторону в некотором роде означает войти в Париж или выйти из него. Теперь она, напротив, – сердце, центр муниципальной композиции. В этом нетрудно убедиться, стоя под вечер на смотровой площадке Арки (высота 50 метров), когда затихает постепенно круговое движение по площади. Парижане, отстояв в дневных пробках, покидают центр, ныряя в один из двенадцати лучей-проспектов (ярчайший из них — Поля), отходящих от площади, к «звездному» названию которой современники прибавили имя де Голля. Оптически с такой высоты машина кажется немногим больше мыши, и интересно воображать себе: вот каждая из них нюхом безошибочно узнает свою норку, длинный коридор, где-то далеко в конце которого — ее собственный укромный уголок. А завтра, проснувшись, все это «полчище» вновь соберется воедино, привлекаемое мощным энергетическим полем Арки, Звезды, Полей… И так каждый день, много лет подряд.

 — Между прочим, обратите внимание: проспект четко делится на две архитектурные системы — снизу этого не заметишь! С той стороны, где Египетский обелиск, — стоечнобалочная конструкция. Прищурьтесь, возьмите глазом крупный план: кругом — одни параллели и перпендикуляры. А здесь, ближе к Арке, планировка — сводчато-арочная. Даже не знаю, почему так вышло, никто этого нарочно не задумывал. Наверное, просто сложилось со временем…

 — Да-да, наверное. Конечно, вы правы, — боюсь, на сей раз я немного рассеянно слушал моего ученого друга и коллегу мсье Топэна. Думалось о другом, о чем-то более поэтичном, чем балочные системы.

Триумфальная арка венчает день, проведенный на «райской» улице. Оставив его за собой полосой искрящегося света, внезапно оказываешься в пространстве тишины и темноты, слегка тревожимой всполохами мемориального огня. Словно бы так специально подстроено: намаявшись, находившись, наслушавшись дневного гула, короче, устав, попадаешь в желанное одиночество. Париж — город деликатный…

Проспект Елисейских Полей, дом 33, — адрес «Пиццы-Пино», самого демократичного заведения в этом царстве буржуазного лоска

Как повезет и куда вывезет

Но это — только с наступлением сумерек. А в активное время суток Поля — не для отвлеченных размышлений. Они — для индустриальной, современной, процветающей Франции, которой надо успеть показать «все товары лицом». Как заведенные работают банковские конторы, публика толпится возле шикарных бутиков прет-а-порте (тех, кто покупает, значительно меньше, чем тех, кто толпится), авиакомпаний — их здесь традиционно много, включая «Аэрофлот». Торговые центры вроде «Вержин Мегастор» и пассажи — «Аркады Лидо», «Элизе-Рон-Пуан», «Кларидж» — штурмуются так, будто дело происходит в московском гастрономе конца 80-х годов ХХ века за час до закрытия, хотя открыты они до глубокой ночи. Равно как и шоу-румы известных фирм, например парфюмерной «Герлен» или автомобильных — «Мерседеса», «Линкольна»… Естественно, всех трех французских корпораций — «Ситроена», «Рено» и «Пежо», причем больше всего «выкладываются» представители последней. В их салоне (Шанзелизе, 136) всегда можно увидеть и потрогать руками новейшие концепт-модели, невероятные по дизайну и «начинке». Можно купить кучу сувениров с соответствующей символикой. Можно найти менеджера, который говорит по-русски. И мне по секрету рассказали, что в честь богатых клиентов из нашего Отечества в последнее время здесь даже стали отмечать православное Рождество…

Правая, четная сторона Полей в значительной мере отдана под небольшие бутики…Пока таким образом заглянешь на двадцать минут в одно интересное место, на полчаса — в другое, совсем потеряешь чувство времени. Это важно: по Полям не получается планомерно путешествовать, сверяясь с картой. Нельзя осуществить здесь компактную экскурсию с осмотром достопримечательностей. Не выйдет. Лучше плюнуть на все расписания — и фланировать, беспечно вливаясь в веселые праздные потоки. А там уж — как повезет и куда вывезет. Мысль эта вызвала полное одобрение моих попутчиков. Более того, они компетентно подвели под нее историческую базу. Ведь в самом своем начале Поля и были местом праздных прогулок, специальным парижским «променадом тщеславия». Дамы всю неделю, выбирая туалеты, воображали, как проедут по нему в карете...

В пору мушкетеров Дюма никто не слышал о Елисейских Полях, зато все судили и рядили о Дороге королевы, проложенной по просьбе Марии Медичи. Материнскую волю Людовик XIII уважил: в 1616 году он велел проложить среди довольно заболоченных лугов на задах сада Тюильри первую ровную аллею вдоль Сены. И обсадить ее деревьями. Вдова Генриха IV отправлялась туда на длинные прогулки — она до старости отличалась отменным здоровьем. И здесь ее вполне мог встретить юный господин д’Артаньян, который, направляясь как-то раз к восьми вечера во Дворец кардинала по Аллее вдов (ныне — авеню Монтень), не мог не пересечь нового проспекта. Кстати, «Дорогой королевы» («Курла-Рен») так до сих пор и называется примыкающая к Сене аллея со стороны «нижней» парковой части Полей. Позже, в 1667—1670 годах, по предложению также известного нам по историческим романам министра Кольбера, «мэтр садов и парков» (ландшафтный архитектор) Андре Ленотр провел еще одну аллею, северо-западнее первой, прямо по оси Тюильрийского парка. Согласно его замыслу в конечном итоге должен был получиться гигантский отпечаток гусиной лапки — три расходящихся из одной точки луча. Но королевский двор скоро переехал в Версаль и на какой-то период охладел к градостроительству в Париже. «Большую дорогу» Ленотра (так ее назвали, чтобы отличать от «королевиной») просто обсадили двойным рядом вязов и объявили общедоступной прогулочной зоной. Конечно, если б нам было дано сквозь призму времен увидеть ее тогдашнюю, мы вряд ли узнали бы прообраз современных Полей. Перемены и улучшения происходили беспрерывно в течение всего XVIII столетия, а люди продолжали спокойно гулять по видоизменяющемуся проспекту.

1710 год. Главный распорядитель королевских садов герцог Д`Антен перебрасывает мост через сточную канаву, пересекавшую Большую дорогу на уровне современной улицы Марбеф. Теперь моста уже нет, неподалеку от Оперы осталась только улица с «рудиментарным» названием шоссе Д`Антен. Улица продолжается до самой вершины холма Шайо, где ныне площадь Звезды.

1770—1774 годы. Маркиз де Мариньи, брат гениальной мадам де Помпадур и потому сюринтендант всех королевских строений, продлевает перспективу до моста Нейи, то есть до Сены. Высаживаются новые деревья и кусты, выравнивается поверхность мостовой.

Тот же 1774 год. Архитектор Суффло срывает холм Шайо удобства гуляющих ради. Впрочем, известно, что, если в одном месте убудет, в другом непременно прибудет: из снятого грунта образовался другой холм почти той же высоты — там, где к северо-востоку от нынешних Полей резко поднимается улица Бальзака.

Чайное кафе «Ла дюре» на Елисейских Полях, дом 75, принадлежит к заведениям, составившим кулинарную славу ПарижаИтак, бурная деятельность. Однако в те блестящие времена блестящим обществом на улице не пахло. Она оставалась диковатой, неопрятной, опасной — пригодной только для простонародья и людей авантюрного склада. Сточная канава, которую «оседлал» мостом герцог Д`Антен, наполняла воздух тяжелым амбре. Современники писали о «поле грязи и пыли, где могут легко застрять и даже поломаться экипажи, где изматываются лошади и теряются пешеходы». В 1777 году на уровне сегодняшнего дома 73, где теперь модный бутик «Тара Джармон», была даже устроена специальная застава швейцарских гвардейцев — против вооруженных местных банд (другая располагалась на бывшем холме Шайо). Что самое удивительное: при таком положении дел название «Елисейские Поля» появилось на карте Парижа именно в XVIII столетии. До того улица успела побывать Аллеей дю-Руль, авеню Тюильри, проспектом Королевской решетки и вот, пожалуйста, — «рай» с разбойниками. Кому и почему пришла в голову эта странная идея — неизвестно, мои ученые собеседники разводят руками. Как часто случается, о главном-то история и позабыла.

Вскоре, впрочем, словно желая устранить парадокс, парижане серьезно взялись за обустройство своего «райка» и преуспели в этом больше полицейских с архитекторами. Помог случай. С 1770-х к северу от проспекта, на респектабельной улице Фобур-Сент-Оноре, стало модно строить частные особняки — отели (этим словом тогда во Франции назывались отнюдь не гостиницы). Их парки и сады «тылами» выходили к унылому проспекту, и он тут же потерял свой унылый вид — ведь во французских парковых «дебрях» устраивалась всяческая увеселительная «инфраструктура»: залы для игры в мяч, павильоны для танцев, беседки для свиданий…

Конечно, «постояльцы» подобных заведений не желали идти на риск быть ограбленными. И вот на Елисейских Полях появляются регулярные полицейские посты. А где солдаты — там выпивка и проститутки. Теперь забавным и тревожным анахронизмом сделались уже швейцарцы — как действенная сила против нарушителей порядка они более не требовались, а за вино и женщин дрались с французскими «коллегами» весьма ретиво. Скучать не приходилось — жаль, зрителей было маловато. К началу XIX века собственно на Полях насчитывалось едва ли с полдюжины домов. Из них сохранился только один, дворец Масса, который стоит теперь на другой улице. В конце 1920-х его буквально разобрали по камешку, перевезли на левый берег Сены и «сложили» заново на проспекте Обсерватории, возле Люксембургского сада…

Современная главная улица Парижа — принципиально нова и изменчива, как кокотка. Здесь даже то, что должно быть прочно (ведь дворец, кажется, достаточно прочный объект), может исчезнуть без следа чуть ли не за ночь. Смена «декораций» — и на месте одной шикарной витрины, которую ты рассматривал вчера, появилась совсем другая. Развлечения — конек Елисейских Полей — не терпят однообразия и консерватизма.

Усталые после служебного дня люди в скучных деловых костюмах начинают приплясывать при первых тактах легкомысленной мелодии, доносящейся из культового варьете «Лидо», которое в классических театральных традициях зажигает огни уже совсем поздно, к ночи. Идейные порицатели блокбастеров на Полях нисходят до их просмотра, но только здесь, в кинотеатрах «первого экрана», где часто проходят «первые премьеры»: «Гомон-Колизей», «Елисейские Поля», «Нормандия», «Парамаунт Меркюри». Длиннейшие «ке», то есть «хвосты», «очереди» перед кассами кинотеатров, — еще одна отличительная примета Полей. Ну а после (или перед — в зависимости от сеанса) кино — еда. Никаких пирожков на бегу, что было бы естественно для другого суматошного ультрасовременного проспекта. Мы — во Франции, а она, по выражению Дюма, «продала дьяволу половину души за свою кухню». Елисейские Поля продали больше половины.

Здешние рестораны, правда, подрастеряли репутацию действующих музеев. В «Ледуайен», недалеко от нынешнего Пти Пале, еще в позапрошлом веке ходили есть перепелов, подстреленных в Булонском лесу. Теперь же перепелов можно заказать практически всюду, а в лесу они как раз вряд ли сохранились. И Хемингуэй, наверное, не пошел бы писать «Фиесту» в «Фуке», который попрежнему открыт на углу Полей и проспекта Георга V. Теперь он показался бы ему слишком «глянцевым» и буржуазным. Любой богатый гурман оценит замечательное искусство здешних поваров, а любитель светской хроники рискует уйти разочарованным — хотя путеводители рекламируют это заведение как любимое место звезд театра, кино и эстрады, на самом деле они давно перестали здесь бывать.

У менее состоятельных парижан, особенно молодых, устойчивой популярностью пользуется просторная «Пицца-Пино» на углу с авеню Мариньян. Отечественным туристам она тоже хорошо известна, и даже не только современным, но и тем счастливчикам, которые какимто образом добирались до Парижа при советской власти: в соседнем подъезде уже много лет назад обосновалось представительство «Аэрофлота».

Я помню, как в те приснопамятные времена «Пицца-Пино» часто попадала в кадры телевизионных новостей — всякий раз, когда наша авиакомпания подвергалась нападению «антикоммунистически настроенных хулиганов». Однако невзирая на ностальгические чувства бросаться в этот популярный ресторан я бы не советовал. Времена особой его дешевизны прошли, кормят не так вкусно, а главное — очень «космополитично».

Кстати, мсье Прево и мсье Топэн обучили меня маленькой хитрости: как найти на Полях истинно хорошее заведение по карману, если даже ты не знаешь VIII округ Парижа как свои пять пальцев. Надо просто внимательно вглядываться в объявления, расклеенные на переносных афишах-раскладушках. На третьей-четвертой из них обязательно найдешь нужный «указатель». Дело в том, что за фасадами «первой линии» проспекта, во двориках вполне «офисных» на вид домов и «во чреве» пассажей расположено немало кафе, которые всеми правдами и неправдами стараются привлечь публику.

Они вылавливают свою клиентуру из пестрой елисейской толпы при помощи всяких хитроумных предложений вроде «съешь столько карпаччо, сколько осилишь, по цене одной порции». Если кто не знает, речь идет о сыром, тонко нарезанном и отбитом мясе с изумительными французскими соусами. Знали бы они, сколько его осилит русский желудок, истощенный дневным пребыванием на Елисейских Полях! Хорошо, что я приглядел себе «правильную» афишку еще утром, когда мы только вступали в «рай» со стороны площади Согласия.

Вид на площадь Согласия со стороны сада Тюильри

Вне веяний времени

Если площадь Звезды и ее Вечный огонь автоматически вызывают ассоциации с чем-то законченным, утвердившимся, постоянным, то на противоположном конце Полей по сей день проступает образ бурного потока, пенящегося на порогах истории.

 — Да-да, так и задумано. Вы же видите — пространство открыто всем ветрам, — с энтузиазмом согласились мои гиды-архитекторы.

Их коллега Жак-Анж Габриэль проявил в свое время творческую смелость: впервые в европейской истории создал просторную площадь, ограниченную зданиями (двумя дворцами, симметрично обрамляющими Королевскую улицу) только с северной стороны. А с трех других она «летит» свободно: к востоку, навстречу зелени Тюильрийского сада, на юг, к серым водам Сены, и в западном направлении, где ее венчает пестрый от загорающих на газоне парочек парк Елисейских Полей. Ну и в небеса, куда она устремлена покрытым «загадочными» письменами шпилем Египетского обелиска.

Последней детали архитектор Габриэль, впрочем, не мог предвидеть, поскольку в момент создания площади на ней собирались водрузить конную статую Людовика XV, что и было исполнено в 1763 году скульптором Бушардоном. В честь того же эгоистичного короля, бросившего грядущим поколениям фразу «После нас — хоть потоп», градостроительный шедевр получил и свое первое название.

«Потоп» случился раньше, чем многими ожидалось, — 25 лет спустя. Площадь стала Революционной. Бронзовый монарх пал, а вскоре за ним последовали и живые. Именно здесь в январе 1793 года установили страшное изобретение доктора Гильотена, и кого только оно через себя не пропустило. За Людовиком XVI последовала его блистательная супруга Мария-Антуанетта. Затем — защитники старого порядка: постаревшая фаворитка дю Барри, бесстрашная убийца Марата Шарлотта Корде. Еще позже — поборники нового порядка, принесенные в жертву революционному террору: Сен-Жюст и Дантон. И наконец, «главный террорист» — Робеспьер.

Всего за один год — 1 343 публичные казни, которые поначалу пользовались шумным успехом: на Елисейских Полях дети и молодежь облепляли кроны всех деревьев. Но со временем город ужаснулся и притих, как после Варфоломеевской ночи. Призадумался. И когда все кончилось (уже в «вегетарианское» правление Директории), почел за благо смыть с площади кровавый след, реабилитировав ее именем «Конкорд» — «Согласие».

Позднейшим же властителям Франции хватило ума больше не «вовлекать» площадь в исторические эксперименты с сомнительным исходом. Окончательно традицию закрепил король Луи-Филипп, поручив своему весьма изобретательному архитектору немцу Якобу Хитторфу украсить пространство к западу от сада Тюильри «вневременными» монументами: тем самым обелиском — подарком паши египетского Мухаммеда Али, двумя фонтанами, похожими на те, что бьют на римской площади Святого Петра, и по периметру— аллегорическими скульптурами главных французских городов: Бреста, Руана, Лилля, Страсбурга, Лиона, Марселя, Бордо и Нанта. Что может быть аполитичнее?..

Мода, которая разрушает дворцы

Не успел энергичный Хитторф закончить свою «миротворческую» деятельность на площади Согласия, как его тут же перебросили дальше, на Поля.

Начиная с 1838 года он занят их капитальным переустройством. В «нижней», ближней к пляс де ля Конкорд, части интенсивно настилаются новые тротуары. Разбиваются аллеи и фонтаны. Загораются вечерними газовыми фонарями (редкими в те времена даже для Парижа) увеселительные заведения: цирк, несколько круглых панорам и четыре павильона — уже упоминавшийся «Ледуайен», «Л`Орлож», «Л`Альказар д`этэ» и «Лез Амбассадер», в новую эпоху преобразовавшиеся в ресторан, театр и кабаре соответственно.

1839 год. Еще один Панорамный павильон открывается выставкой бывшего наполеоновского офицера Шарля Ланглуа, и это дает новый толчок превращению Елисейской магистрали в ультрамодное место. На новом гребне бонапартизма в городе считается неприличным не увидеть картины «Пожар Москвы 1812 года»…

Забавно, кстати, проследить за дальнейшей игрой парижских архитектурных «капризов»: поистине только во французской столице понятие моды так важно, что оно, как джинн из восточной сказки, может обрушивать и возводить дома. Миновал воинственный пыл середины XIX века, отшумела Франко-прусская война — и настала «belle epoque», прекрасная эпоха, когда людям показалось: больших общественных несчастий больше не случится… Тогда Панораму перестраивают и перепрофилируют: теперь перед нами закрытый каток Ледового дворца. Когда сгущаются первые сумерки, внутри оживляется движение. Пары развлекаются тем, что вычерчивают коньками на зеркальной поверхности собственные инициалы под музыку Оффенбаха.

А вот наши дни. На месте Ледового дворца — театр «Рон-Пуэн» (так же называется и маленький круглый «пятачок» посреди Елисейских Полей). Здесь читает лекции русский режиссер-интеллектуал Анатолий Васильев. Пожилая, но не сдающаяся Клаудиа Кардинале выходит на сцену в «легкомысленной» итальянской антрепризе. Японец — генеральный директор ЮНЕСКО, громовым голосом призывает мировую общественность к защите французской журналистки, попавшей в плен к иракским террористам. И все это вызывает бурный интерес общественности Елисейских Полей. Пульс тысячелетия — тоже парижская мода.

Неизменным сквозь эпохи, прошедшие перед нами, осталось то, что изменить вроде бы легче всего, — сады. Они стоят, словно гранитные, среди всех этих эфемерных павильонов, дворцов, панорам и как ни в чем не бывало благоухают всеми ароматами флоры. Мягкий климат Парижа позволяет спокойно произрастать здесь даже теплолюбивым южным магнолиям. Но магнолии ведь любимы во все времена…

Да, очевидно, Елисейские Поля и елисейская толпа — самые ветреные и самые чуткие в мире. Все вызывает их интерес, и ничто не ускользнет от их внимания. В прямом смысле — ничто. Однажды, еще в 1820 году, прогуливаясь по Полям, русский генерал Федор Ростопчин от скуки заключил с приятелем забавное пари. Он заявил, что за пять минут легко соберет вокруг себя толпу в 500 человек. Ударили по рукам. Граф вышел на середину одной из аллей и, возведя глаза к небу, изобразил на лице крайнее удивление. Не прошло и десяти секунд, как рядом остановился первый любопытный, который тоже задрал голову кверху и сощурился. Затем еще один — дело пошло.

Ростопчин выиграл пари: когда он вновь присоединился к изумленному спутнику, тихонько просочившись сквозь собранное им же «общество», оно насчитывало гораздо больше пяти сотен зевак.

Должны ли мы на основании этой истории сделать вывод, что елисейская публика состоит из праздношатающихся? Не получается. Ведь на Полях, представьте себе, гуляли и те, у кого здесь бывали дела.

Юная художница Мария Башкирцева в свое время приходила сюда высматривать предмет своей тайной влюбленности, известного герцога Гамильтона, — и потому делала вид, что просто слоняется или будто случайно проезжает туда-сюда в коляске. То же было с юным Марселем Прустом, который имел несчастье встретить на одной из параллельных магистрали аллей девушку Мари. Она стала прототипом главной героини всего его творчества, Жильберты. Встретиться снова им не довелось, но ту самую аллею «в утешение» назвали впоследствии именем несчастного прозаика.

Куда шел по утрам бородатый англичанин, снимавший квартиру в доме номер 49 на Елисейских Полях? Чарлз Диккенс шел в ближайшее кафе пить чай с молоком. Сей напиток одному ему специально там готовили. Отчего так редко выходили на прогулку трое жителей дома 54? Там актриса Тереза Гвидобони прятала от кредиторов своего любовника Оноре де Бальзака. Муж проживал тут же и очень помогал.

А вот молчаливый человек пьет в вечерних сумерках абсент в кафе у подножия Большого дворца и меланхолически глядит на проходящую мимо толпу. Жан Кокто высматривает на Полях свои надломленные сюжеты…

Кстати, о Большом и Малом дворцах. Эти главные, вероятно, на сегодняшнем проспекте здания уже целый век, с тех пор как их выстроили к Всемирной выставке 1900 года, служат классическими «конечными целями» здешних прогулок. Еще одна «гримаса» парижского тщеславия?

Впрочем, тогда Париж вообще переживал строительный бум. Только что на противоположной от Полей стороне Сены выросла ненавистная интеллигентным людям эпохи Эйфелева башня. Это потом с ней как-то смирились… А дворцы, конечно, пригодились — через них прошла вся история ХХ века. Что только не выставлялось в этих стенах! Новые сорта масла и новая военная техника. Яйца Фаберже и автомобили последних моделей...

В западной части Большого находится Дворец открытий — из единственного в своем роде музея, где научно-технические достижения цивилизации представлены в максимально наглядном и доступном виде, целый день слышны возгласы удивления и громкие споры на разных языках. Туристы охотно посещают этот неожиданный «нарост на теле чинной художественной галереи». А из южной части здания часто доносится русская речь с милым французским акцентом. Здесь помещается факультет славянской филологии Сорбонны. И это далеко не единственный штрих, связующий Елисейские Поля с русским культурным полем. Пора уже напомнить, насколько эта улица — еще и наша.

Русский след

Не знаю, есть ли в арсенале парижских гидов «русский тур» по Елисейским Полям, но то, что провести его при желании было бы можно и интересно, во всяком случае, для приезжих из России, ибо с Россией и русскими связаны многие эпизоды истории Елисейских Полей.

В 1717 году тут побывал царь Петр Алексеевич, не успевший еще стать императором. Впрочем, и Поля тогда не были еще Елисейскими, и площадь, на которой Петр I в компании герцога Орлеанского объезжал строй французских и швейцарских легких всадников и мушкетеров, еще не стала площадью Согласия. По окончании смотра французский герцог и русский царь прошли по специальному мосту в сад Тюильри, где приветствовали короля, лично наблюдавшего в тот момент за обустройством парковых аллей.

Минуло почти сто лет, и в конце марта 1814 года другой русский монарх, Александр I, на той же площади вместе с королем прусским Вильгельмом и князем Шварценбергом принимал парад союзных войск, победоносно вступивших в Париж. Парижане, особенно дамы, восторженно приветствовали «освободителей». А по окончании парада на знаменитой площади и в саду Тюильри расположился лагерь, в котором обосновались пруссаки и англичане. Русские же казаки разбили свои бивуаки непосредственно вдоль Елисейских Полей, вплоть до нынешнего Дворца конгрессов на Порт-Майо. Сам Александр I по завершении торжеств пешком отправился в находившийся тут же, на площади Согласия, дворец знаменитого дипломата и царедворца Талейрана, просившего императора-победителя оказать ему честь погостить у него. В угловом салоне этого дома в присутствии союзнических представителей царь подписал историческую декларацию об уважении территориальной целостности и того политического строя, который французам заблагорассудится избрать (хотя император отдавал предпочтение реставрации Бурбонов). 10 апреля, после торжественной пасхальной службы и благодарственного молебна, совершенного здесь же, на площади, по православному обряду, Александр переселился в Елисейский дворец на улице Фобур Сент-Оноре, тот самый, что известен теперь как президентский. Здесь он провел почти два месяца, принимая гостей и развлекаясь прогулками по парку под звуки духового оркестра.

Через улицу от дворца Талейрана, в котором тот благополучно прожил вплоть до своей кончины в 1838 году, — дворцы-близнецы, построенные по проекту уже знакомого нам Жака-Анжа Габриэля в середине XVIII века. В одном из них, левом, если смотреть с площади Согласия, находятся престижный Автомобильный клуб Франции и дорогой отель «Крийон». В начале 1920-х годов здесь останавливалась скандально известная пара — Айседора Дункан и Сергей Есенин. За буйное поведение русского поэта тогда выселили из респектабельного отеля. А задолго до того дворец сыграл историческую роль: именно здесь в 1778 году от имени Людовика XVI были подписаны соглашение о признании Францией тринадцати независимых штатов Северной Америки и договор о дружбе между двумя государствами. Среди тех, чьи подписи стоят под договором, был Бенджамин Франклин, хорошо знакомый каждому россиянину как минимум по 100-долларовой купюре. В правом дворце с конца XVIII столетия и до сего дня размещается Морское министерство Франции. Дворцы-близнецы, фасады которых украшены импозантными колоннадами, разделяет Королевская улица, ведущая к церкви Мадлен, то есть Святой Марии Магдалины. Между двумя мировыми войнами здесь работал русский дом моды. В Париже их было тогда немало — они давали возможность для существования многим эмигранткам. Самым известным среди них слыл «Поль Каре» (Королевская, 23), фактически возглавляемый княгиней Ольгой Лобановой-Ростовской.

А рядом, на соседней улице Буасси-д`Англа, помещался «Русский Эрмитаж» — одно из самых известных едальных заведений в тогдашнем Париже. Тут же, в доме № 1, раньше, кстати, было русское посольство. Позже сюда, уже в частный клуб «Императорский кружок», из своего особняка на авеню Монтень, 17 (он не сохранился), часто приезжал одинокий пожилой господин Жорж-Шарль Геккерен Д`Антес — тот самый, кого ненавидят все, кто любит «солнце русской поэзии». Иногда он встречал там исполненный гнева взгляд человека, который посвятил всю жизнь собиранию пушкинских реликвий. Звали этого эмигранта (по легендам — незаконнорожденного сына то ли Александра II, то ли Жуковского, а по его собственной версии — подкидыша, найденного у подножия памятника Пушкину) Александр Федорович Отто, но из любви к гению он в 1890 году по прошению на высочайшее имя получил фамилию Онегин.

Жил Онегин недалеко от Дантеса, на примыкающей к Полям улице Мариньян, 25, к которой непременно привел бы нас гипотетический «русский тур». Там раньше работал первый зарубежный музей Пушкина, где имелось немало любопытного, в том числе неопубликованные письма Жуковского, Тургенева и Мицкевича. Но в 1928 году по завещанию Отто все это отошло Пушкинскому дому.

Вернемся, однако, на сами Елисейские Поля. Здесь главный гвоздь «русского тура» — дом № 25. Это чуть отступающее вглубь от «красной линии» улицы здание сооружено в 1866 году для таинственной маркизы Пайва, в девичестве Терезы Лахман, московской уроженки. Впрочем, никто доподлинно не знал, кто она такая. Теофиль Готье даже считал ее незаконной дочерью великого князя Константина (наверняка этот «факт» был по секрету сообщен ему самой маркизой). Еще в России предприимчивая барышня вышла замуж за французского портного Антуана Виллуанга, но, попав в Париж, быстро оставила супруга ради светской жизни. Состоятельные любовники, среди которых числились композитор Герц и граф Гвидо Хенкель (родственник Бисмарка, миллионер), а также новый недолгий брак с португальским маркизом Пайва помогли ей открыть и роскошно обставить один из самых известных парижских салонов. Штофная обивка стен, резное дерево рам и дверей, лестница из редкого африканского оникса, скульптуры из стукко, щедрая гипсовая лепнина карнизов и каминов, сплошь покрытая зеркалами и мозаикой ванная с позолоченной латунной купелью — все это не могло не произвести шума среди современников. Впечатляет оно и нас. К счастью, произведение архитектора Пьера Мангэна, живописца Бодри, скульпторов Д`Обе, де Барриаса и Далу сохранилось до наших дней в почти первозданном виде.

В своем двухэтажном дворце маркиза Пайва давала роскошные приемы, на которых бывал «весь Париж»: «главный» объективистский философ Ипполит Тэн, лучший историк христианства Эрнест Ренан, прозаик Сент-Бёв, братья Гонкур, оставившие восторженные отзывы в своем широко известном «Дневнике»…

Сейчас здесь престижный англо-французский «Клуб путешественников» («Трэвеллерз»), который и взял на себя заботы о сохранности овеянного легендами памятника (субсидии на реставрацию и подновление фасада муниципалитет Парижа сулит уже много лет). Члены клуба приходят сюда главным образом для того, чтобы посидеть в ресторане, который устроен в бывших покоях загадочной маркизы. Один из его обеденных залов экстравагантно располагается в бывшей ванной комнате — можете представить себе ее размеры. Если бы кто-нибудь из семисот нынешних членов «Трэвеллерз» пригласил нас туда, мы бы получили возможность посидеть на диване, в который при помощи накладного сиденья превращена сама купель.

Вслед за русской властью и русским салонным блеском на Елисейские Поля пришел и третий компонент нашей «экспансии» — русское искусство. Его успех дорогого стоит. Известно, что французы вообще равнодушны к чужакам, а скептически настроенную «Мекку художественных мод» архитрудно удивить. Тем не менее — можно, как выяснилось. Первыми это сделали на упоминавшейся уже Всемирной выставке-1900 художники. Валентин Серов получил Гранпри за портрет великого князя Павла Александровича, а Константин Коровин — золотую медаль за построенную на берегу Сены миниатюрную копию Московского Кремля. А затем парижскую публику окончательно «добили» и покорили разнообразные инициативы Дягилева:

1906 год — на Осеннем салоне в Большом дворце Елисейских Полей он представляет внушительную ретроспективу русского искусства: от икон до Врубеля и Бенуа. Результат — Дягилев получает орден Почетного легиона (несоответствие масштаба деяния уровню награды поразило даже самого импресарио, и он почел за благо вежливо от нее отказаться).

1913-й — год знаменитых Русских сезонов в только что отстроенном Театре Елисейских Полей (авеню Монтень, 13—15, в двух шагах к югу от проспекта). То была самая триумфальная, с легким привкусом скандала, антреприза в истории балета. Чего стоит одна «Весна священная» Стравинского в хореографии Нижинского и декорациях Рериха… Тут, кстати, случился типичный «елисейский» анекдот. Взыскательная публика, не видевшая прежде ничего подобного и по привычке приняв авангард за надувательство, «Весну» освистала. Казалось бы, все потеряно. Но Дягилев спас положение. Он надел совершенно «ортодоксальный» цилиндр, взял в руки абсолютно респектабельную трость, вышел на сцену и, не стесняясь во французских выражениях, прямо объяснил недовольным, что они — темные, невежественные ослы, противники прогресса в искусстве и не понимают моды. В течение всех последующих спектаклей «Русского сезона» зрители ревели от восторга, и каждый бдительно следил, чтобы у него это получалось не тише, чем у соседа. Все-таки Дягилев был большим знатоком гламурной психологии Парижа. Недаром его именем назвали площадь возле Гранд-опера…

Магистраль обетованная

По Елисейским Полям, как мы убедились, можно и нужно фланировать в любое время суток. Есть, впрочем, важное условие — ясная погода. Вероятно, ни для какой другой из важнейших улиц мира она не играет такой роли. Атмосферные осадки «снимают» здесь перспективу, а когда ясно и вы уже исходили вдоль и поперек парижскую «ярмарку тщеславия», непременно остановитесь еще раз напоследок у площади Согласия. Или даже еще дальше — у самой пирамиды Лувра. Остановитесь — и обернитесь снова лицом к «райской магистрали». Приглядитесь: вот за далекой и «маленькой» на таком расстоянии Триумфальной аркой возвышаются гигантские параллелепипеды и кубы Дефанса — вызывающе урбанистического района, которым Париж обзавелся из желания доказать всем: косность ему чужда. И в вопросах моды он по-прежнему впереди планеты всей… Но я отвлекся. Приглядитесь — не замечаете ли вы в этой блистательной перспективе какой-нибудь особенности? Что объединяет ее композиционно?

Поля плавно, еле заметно поднимаются, несмотря на многовековые «уравнительные» усилия градостроителей. Поэтому, если двигаешься по магистрали к площади Звезды и дальше, по авеню Великой Армии через Сену в сторону Большой Арки Дефанса, получается небольшое, но все же восхождение. Таким образом физическое движение совпадает с путем познания. Логика прогулки — с логикой истории: от обелиска времен Рамсеса Великого мимо памятника мятежной наполеоновской славы — в авангардный город будущего. От воды к воде через огонь: взгляните на карте, как «обтекает» Сена весь район Елисейских Полей. А мемориал Неизвестного солдата окажется почти посередине… Будничная толпа, привычная к перемещениям по идеально распланированному «раю», вряд ли обращает внимание на эту «божественную симметрию». Да и непосильно для человеческого сознания каждый выход на какую-то, пусть даже очень особенную, улицу осознавать как ритуал.

Но в час, когда окидываешь Елисейские Поля прощальным взглядом, перед тем как уехать (в соседний округ или на другой континент — неважно) — в этот час отчетливо понимаешь: у них, «елисейцев», этот ритуал в крови. В походке, жестах, манерах и привычках.

И ничто не сбивает этот ритм небрежного «отправления культа»: ни динамика современной деловой жизни, ни, наоборот, отсутствие четкой цели движения по «Элизиуму». Пеструю толпу и нескончаемый поток автомобилей, восходящий на Поля и нисходящий от них не остановить — это и есть вечное священнодействие в веселом «языческом храме». Оно не имеет начала и конца. Разве что кульминацию: когда солнце на закате посылает последний луч сквозь Триумфальную арку прямо на золотой шпиль Египетского монумента.

Андрей Толстой | Фото Александра Лыскина

Просмотров: 9736