Рим на бегу и навсегда

01 июля 1995 года, 00:00

Рим на бегу и навсегдаЗнаменитые города мира тем, прежде всего, и знамениты, что у любого человека, независимо от того, бывал он там или нет, есть свой собственный образ Города, складывающийся, как мозаичный узор, из запомнившихся по книгам и фильмам каких-то отрывков, кусочков, пусть случайных и поверхностных, но зато для каждого по-своему ярких и незабываемых. Чтобы оживить эту мозаику в памяти, достаточно бывает всего лишь произнести мысленно название города. Произносишь, например, слово «Рим», и... ну, конечно, Колизей, Ватикан, фонтан Треви и прочие достопримечательности Вечного города, хотя бы в самом общем виде, представляешь. Особенно если билет на самолет до Рима уже в кармане...

И вот я брожу по его улицам, и не понимаю, что со мной: мне отчего-то, против ожидания, скучно угадывать в том, что я вижу направо, налево, прямо перед собой — всюду, заочно знакомые достопримечательности. Наверное, мешает собственное заученное, запрограммированное восприятие великого города. «Рим, Рим, откройся!» — переделала я на свой лад старинное сказочное заклинание, прошептала его про себя и пошла куда глаза глядят, дав себе домашнее задание по возвращении прочитать заново, другими глазами все известные мне книги о Риме, и в спину мне дул ледяной, порывистый ветер. В январе на Апеннинах частенько дуют такие ветры. Было не очень уютно, но зато ветер разогнал облака, обложившие небо над городом накануне вечером, утреннее солнце светило, казалось, по-летнему ярко, но стояло по-январски невысоко, и контраст между светом и тенью был резким и четким.

Освещенные солнцем колонны собора Сан-Джованни-ин-Латерано казались почти белыми, но там, где их линии уходили в тень — угольно-черными. А внутри, под сводами этого, одного из четырех кафедральных соборов Рима, клубился жемчужно-серый полумрак. В соборе шла своя обыденная жизнь. Какие-то тени то входили, то выходили из кабинок-исповедален, откуда доносилось едва слышное мерное бормотание — это священники отпускали грехи всем страждущим — на всех основных европейских (кроме русского) языках. И вдруг я отчего-то совершенно отчетливо начинаю осознавать: такой город, как Рим, с лету, с наскоку, на бегу — все равно не понять, за ним — века, а у тебя день всего — ничтожная малость, но как это много, если прожить его с открытыми, не затянутыми роговицей быта глазами... Тогда Рим, может быть, и откроется. Поэтому самое разумное — просто побродить по нему и попутно попытаться уловить его сегодняшнее настроение, атмосферу, запомнить запах его воздуха и оттенки его камней, отпробовать его вина и «капуччино», а — если очень повезет, то и с людьми пообщаться.

Выйдя из собора, становлюсь частицей неторопливой толпы, текущей по улицам центра. Она многолика и многоцветна и временами возникает иллюзия, что ты — на каком-то вечном празднике, потому что все как-то воодушевлены. Самые заметные в толпе — японцы. Не потому, что азиаты, — китайцев, особенно из Гонконга, и монголов в толпе тоже много, но японцы — особо, я бы сказала, старательные, можно сказать, образцово-показательные туристы. До всего (где это не возбраняется, конечно) стараются дотронуться — очень деликатно, слегка, лишь самыми кончиками пальцев, но непременно дотронуться, словно хотят удостовериться, что все, что они прежде видели на открытках, — существует в реальности. Римские власти много делают для того, чтобы город выглядел импозантно и респектабельно, реставрация, то тут, то там идет практически беспрерывно, но когда я увидела, как весело и споро работают на лесах молодые парни, то мне почему-то показалось, что их хорошее настроение объясняется не только перспективой вечера с друзьями в ближайшей остерии за обсуждением последних событий в мире футбола, но и мимолетными наблюдениями за этими нежными прикосновениями маленьких ладоней хрупких японок. Помните знаменитый фильм «Римские каникулы» с Одри Хепберн и Грегори Пеком? Из вечерней программы телевизионных новостей в Риме уже в гостинице я узнала, что специально для туристов из Японии, идя, так сказать, навстречу пожеланиям японских трудящихся, городские власти организуют экскурсию по тем местам, на фоне которых развивалась «лав стори» героев «Римских каникул», даже девушку-гида специально подобрали — вылитая Одри Хепберн, с наивной челочкой на лбу и задорным «конским хвостом» на затылке, и спецодежду ей подобрали соответствующую — платьице по моде пятидесятых годов, с узкой талией и длинной, пышной юбкой, туфли на шпильках.

Чуть отойдешь в сторону от проторенных туристских маршрутов, и лица уже другие. На изысканно овальной пьяцца Навона, с красивейшим фонтаном Четырех Рек (в котором, помню, купались ночью герои «Сладкой жизни» Феллини) и церковью Сант-Аньезе слышишь вокруг в основном итальянскую речь.

Согласно расхожим мнениям о чисто итальянском характере типичные носители этого самого характера должны, разговаривая, экспрессивно жестикулировать, громко, на виду у всех ссориться, время от время восклицая что-нибудь вроде: «О, мадонна мия!» или (бранный вариант): «О, порка мадонна!», а также, никого не стесняясь, демонстрировать свою нежность по отношению друг к другу. Стереотипы возникают, конечно, не на пустом месте, но таково уж свойство человеческой натуры, что люди другой национальности, другой культуры при поверхностном знакомстве с ними кажутся в чем-то карикатурными персонажами. Среди иностранцев, никогда не бывавших в России, всегда найдутся люди, которые имеют примерно такое мнение о нас — русские, мол, все пьют водку, закусывая икрой, при этом еще играют на балалайке, а в домах своих повсюду расставляют матрешек и вешают портреты Карла Маркса.

Если, присев случайным гостем на скамейку на римской площади, специально выискивать примеры того, что стереотипы верны, их можно, разумеется, найти — вон, две женщины, встретившись на улице, всплескивают то и дело руками, громко хохочут, любуются друг другом, потом повторяют все эти мизансцены, словно специально работают на публику, еще раз — чем не театр? — но если искать характерное для большинства римлян, то можно убедиться, что они в чем-то очень похожи на москвичей, впрочем, жители всех столиц и прочих больших городов имеют нечто общее в своем облике и поведении — смотрят на тебя приветливо и благожелательно, но как-то мимо, вскользь, ну точно, как мы на «приезжих», — устаешь ведь от их обилия на улицах, понятное дело. Но стоит заговорить с человеком, благожелательность из чисто внешней превращается во вполне искреннюю, и это чувствуешь. Римляне, как и москвичи, всегда готовы дать добрый практический совет: «Синьора, сумку лучше снимите с плеча, возьмите в руки и держите крепко. Очень крепко!», «Вы русская... О! Послушайте, верните своего Горбачева в правительство, он такой симпатичный парень!» «Как, вы еще не были на пьяцца ди Спанья? Обязательно сходите, добраться туда очень просто: три квартала прямо, потом направо и по длинному тоннелю, потом пройдете еще немного и как раз туда попадете. До свидания». Последние два слова вполне могут быть произнесены по-русски, во всяком случае, мне приходилось их слышать, из чего позволю себе сделать вывод, что каждый римлянин немного полиглот. Понимаю, что это до некоторой степени натяжка, может быть, только мне так повезло, но ручаюсь: если вы знаете хотя бы один иностранный язык даже в самом скромном объеме, в Риме вы сможете объясниться на элементарные темы совершенно спокойно.

Осмелев, я уже завязывала беседы, состоящие из нескольких фраз с барменами и уличными художниками, продавцами сувениров и молодыми мамами, гуляющими с детьми. При этом применяла заранеее обдуманную тактику: запомнив самые употребительные фразы из разговорника, варьировала их составные части так, чтобы, задавая свои вопросы, получать на них, по возможности, односложные ответы. Надо сказать, этот мой прием срабатывал не всегда, все-таки итальянцы — это вам не финны, иногда меня ставили в тупик их словесные фейерверки, но тут помогало умение слушать, и по каким-то ключевым словам смысл фразы в целом становился понятен. Конечно, все беседы так или иначе касались достопримечательностей Рима. И очень часто при этом на все лады склонялось слово «элегантный» — элегантная площадь, элегантный собор, элегантная улица, словом, с третьего раза я уже твердо усвоила, что Рим — город элегантный, кроме того, что древний, прекрасный, знаменитый и прочая и прочая. Однако что-то мешало мне согласиться с этим на все сто процентов. Ну, ладно, подумала я, церковь Сант-Аньезе с ее вогнутым фасадом, плавно следующим за линией овала площади, собор Сан-Джованни с его торжественной, монументальной, но в тоже время изящной и легкой колоннадой, дворцы, дома в аристократической части города можно назвать элегантными, но Колизей или Форум вряд ли: здесь более органичны эпитеты другого понятийного порядка. Все стало понятно, когда я вспомнила, что все мои собеседники, как один, имели в виду исключительно Рим эпохи барокко — все эти купола, фронтоны с обилием декоративных деталей и аллегорических скульптур, колонны, фонтаны, террасы и лестницы. Говорит ли это о том, что Рим античный, раннехристианский или средневековый для них, сегодняшних жителей Вечного города, значит меньше, чем Рим барокко?.. Нет, скорее всего, дело тут вовсе не в значимости: античными памятниками можно гордиться, но только то, среди чего живешь, те места, с которыми связаны какие-то принадлежащие только одному тебе воспоминания, — любить по-настоящему, сердцем. Великий Бернини и другие знаменитые римские архитекторы барокко были очень мудры — они создавали не просто отдельные здания, а ансамбли улиц и площадей, строили город для жизни, лишенной монотонности и скуки, и построили всего столько, что сегодняшний Рим — это, главным образом, и есть те здания, что были возведены в XVII — XVIII веках, тогда же перестраивались и многие древние базилики раннехристианского периода, становясь величественными соборами.

Ветер холодный, каштаны — горячие. И что только за покупатель пошел?Чтобы стал несколько понятнее дух этого времени, надо вспомнить о той, кто его наилучшим образом воплощала самим своим существом, одной из самых известных римлянок XVII века Кристине-Августе, королеве шведской, отказавшейся от престола, даже сменившей протестантскую религию на католическую, чтобы жить так, как ей нравится, и там, где она сама предпочитала. Это была женщина умная от природы, кроме того, прекрасно образованная, знавшая семь языков и владевшая лучшей библиотекой своего времени, эмоциональная и увлекающаяся, сам папа робел перед ней, римские аристократы считали за честь принимать ее у себя и, зная ее любовь к праздникам, устраивали их, соревнуясь друг с другом в изобретательности по части всяческих представлений, розыгрышей и развлечений. «Мое времяпрепровождение, — откровенно говорила Кристина-Августа, — состоит в том, чтобы хорошо есть и хорошо спать, немного заниматься, приятно беседовать, смеяться, смотреть итальянские, французские и испанские комедии и вообще жить в свое удовольствие».

Прошли века, но дух времени барокко, без сомнения, сохранился в «элегантном» Риме. Многими людьми, путешественниками, знатоками итальянской жизни и просто теми, кому посчастливилось провести в этом городе довольно продолжительное время, замечали, что жизнелюбие, переходящее временами в откровенное валяние дурака, — характерная черта римлян.

Есть на этот счет, как мне кажется, свидетельство и более весомое, хотя и не прямое: Гоголь писал первый том своих «Мертвых душ», живя в Риме, на Виа Феличе (Счастливой улице), что неподалеку от пьяцца ди Спанья. Отсюда он посылал многочисленные письма своим друзьям и знакомым, и почти в каждом были строчки о том, что он влюблен в этот город. А может, город, как живое существо, тоже был влюблен в него? Мне это кажется вполне вероятным. Дар иронии, умение создавать фантастически прекрасные гротески — это ведь жило в них обоих... Вернее, живет. Мог ли уникальный талант Гоголя найти более благоприятную для себя подпитывающую среду, чем эта площадь с ее знаменитой лестницей? Во все времена здесь устраивались выставки и базары цветов, а в середине девятнадцатого века на лестнице собирались еще и натурщики и натурщицы, предлагавшие свои услуги художникам, обитавшим в окрестных кварталах. Само собой, на хорошие заработки в таком деле, как позирование, рассчитывали достаточно пригожие молодые люди. Одевались они, приходя на площадь Испании, как правило, в живописные национальные костюмы жителей Балкан — то ли мода тогда была такая, то ли специализация, как сказали бы мы сегодня... Как здесь, должно быть, было тогда весело, как искрилась шутками и белозубыми улыбками на молодых загорелых лицах атмосфера теплого летнего вечера...

...В январском Риме 1995 года цветов на площади Испании не выставляли — нежные лепестки южных цветов и холодные ветры несовместимы — но молодых и красивых лиц здесь было много, правда, одета была молодежь не в фольклорные костюмы. Впрочем, кожаные куртки-«косухи», «банданы» (платки такие, с этническими или «металлическими» орнаментами) на головах — чем не фольклорный костюм молодого горожанина в конце нашего века? Это ведь тоже знаки определенного стиля и образа жизни, принадлежности к особому роду-племени. А может, уже бродит и среди них свой, какой-то новый Гоголь?..

Гоголь не Гоголь, но, может быть, некий дух, что знаком был и ему, принял на себя роль моего покровителя и гида с того момента, как я покинула площадь Испании. Во всяком случае, мне хочется в это верить, потому что дальше меня ждали удивительные в своем роде встречи.

Исключительно правдивые жители Виджевано Антонио и Луиджи.

Итак, сориентировавшись по карте, я направилась к церкви Санта-Мария-ин-Космедин, считающейся одной из самых прекрасных достопримечательностей Рима, и, насколько я могла судить по виденным ранее снимкам и репродукциям, совсем не «элегантной», а какой-то иной (мне очень хотелось своими глазами убедиться в том, в чем заключена здесь разница). И вдруг заметила, что рядом со мной явно туда же идут два пребывающих в прекраснейшем расположении духа, невысоких коренастых мужичка такого, знаете, особого вида, который приобретает всякий крестьянин, когда принарядится, — типажи этаких пройдох-труффальдино, но с таким же успехом они могли сойти и за гоголевских хуторян. Мы познакомились совершенно естественно, было бы даже странно, если бы этого не произошло. Слово за слово, и оказалось, что Антонио и Луиджи шли, действительно, к той же церкви, но не столько к ней самой, сколько к так называемым Устам правды — древнегреческой мраморной маске, которая украшает одну из стен древней базилики. Кто в те уста положит свою ладонь, врать не должен, а то уста ее откусят. Рассказывают, один римлянин приладил ее здесь еще в незапамятные времена, потому как имелись у него серьезные сомнения относительно верности своей супруги. Но супруга, однако, испытание выдержала.

— А ты, а ты, Луиджи? В последний раз спрашиваю: не боишься руку туда сунуть? — подначивал приятеля Антонио.
— А чего мне бояться? У нас в Виджевано всякий знает, что я самый правдивый парень, — не смущаясь ответил Луиджи.
— Да-да, тебе всегда попадается самая большая рыба, самые красивые девушки сходят от тебя с ума и скоро на тебя свалится большое наследство.
— Ну-ка, давай, давай повтори все это тут, перед русской синьорой.
— Ну ладно. Признаю, что мы с тобой оба — самые правдивые парни в Виджевано. Ты лучше расскажи русской синьоре, как это ты выиграл в шахматы у Карпова, ей будет интересно послушать.

Русская синьора, признаться откровенно, с детства обожала вралей и хвастунов — лучших украшателей серых будней, а потому, пользуясь уже апробированным методом — соединив кусочки заученных выражений, произнесла на доступном ей итальянском примерно следующее:
— Уважаемые синьоры! Я вижу, вы оба — очень правдивые люди. Поэтому позвольте запечатлеть вас на память.

Как ни удивительно, меня поняли. И руки в Уста правды Луиджи и Антонио засунули одновременно. Пережив столь волнующее испытание, мои новые знакомые решительно объявили, что им необходимо срочно восстановить душевное равновесие, и пригласили русскую синьору в ближайший бар, но мне хотелось еще побродить по Риму. Расстались со взаимными пожеланиями доброго здоровья и общества веселых людей.

А где в Риме можно быстро найти общество веселых людей? Ну конечно же, вернее всего у фонтана Треви. От толпы, говорящей на всех языках мира, то и дело отделяется человек десять-двадцать и, повернувшись к бассейну спиной, через плечо (чтобы не подглядывать за Фортуной) бросают монетки в прозрачную бирюзовую воду — просто на счастье и с практической целью — чтобы еще раз побывать в Риме. Небедные, должно быть, люди — чистильщики этого бассейна, даже если и сдают в муниципальную казну какую-то часть своих ежедневных сборов. Фонтан появился здесь как обрамление древнего источника, называемого Аква Вирго (Вода Девы), содержащего самую свежую и чистую в Риме воду. По преданию, воинам Марка Випсания Агриппы на него указала прекрасная девушка, и было это еще в I в. до н.э., в эпоху императора Августа. Вспомнив об этом предании, я почему-то оглянулась, и сделала это не зря: Господи, да вот же она, та самая девушка, красивая, стройная, со смеющимися глазами, только в полицейской форме, и лошадь рядом! Действительно: как же без лошади-то говорить на равных с воинами? Ну что ж, подумала я, сегодня мне явно везет на собеседников... Решаюсь и спрашиваю:

Та, что охраняет Аква Вирго.— Это вы указали солдатам Агриппы источник?
— Я! — с ходу отвечает красавица-полисменша и заразительно хохочет.
Потом с нарочито серьезным видом добавляет:
— Это было, это было... две тысячи лет назад. Не так давно.
Очень хорошо: условия игры приняты.
— Так, значит, вы здесь для того, чтобы охранять свой источник?
— Да!
— А почему вода в нем такого необыкновенного цвета?
— Это мой секрет! Но одной вам, синьора, скажу: к этой воде примешан кусочек неба Италии. Вы, наверное, из Москвы. У вас там есть фонтаны?
— Есть, — ответила я, представляя в тот момент почему-то только монументальные золоченые тела представительниц пятнадцати республик — «пятнадцати сестер» фонтана «Дружба народов» на бывшей ВДНХ.

Ничего удивительного, что девушка сразу распознала во мне москвичку: постоишь на площади Треви несколько часов, быстро станешь физиономистом. Тем более, что на самом деле ее задача тут — отнюдь не воплощение образа Девы Источника; мелких воришек по центру Рима снует едва ли не столько же, сколько туристов. Нашу столь интересно завязавшуюся беседу неожиданно пришлось прервать, потому как одного из них, видимо, новичка среди истинных римских виртуозов этого древнейшего ремесла, схватили за руку туристы... Тут-то я и вспомнила данный мне с утра совет держать покрепче свою сумку и непроизвольно схватилась за нее обеими руками.

Выглядела я в этот момент со стороны, наверное, достаточно комично — как перепутанная провинциалка, потому что бородатый сеньор, стоящий на узком тротуаре перед дверью в его собственную, судя по всему, лавочку, не мог сдержать улыбки. «А вот не на ту напали, синьор, — мысленно ответила я ему, — нечего нам ваших карманников бояться, мы и своих-то не боимся, даром что кошельки из сумок непонятным образом то и дело исчезают». И улыбнулась в ответ. На что последовало приглашение войти внутрь. Вот тут мне стало опять страшно — лавочка-то была особая, то, что называется «артбутик», а художественная продукция в Риме, если только это не грубый кич, стоит немало. Но марку надо было держать, да и любопытство подстегивало. И правильно, как оказалось: хозяин был не просто художником, а отчасти и колдуном, на каждом его произведении присутствовал некий магический знак.

Синьор Альфредо ди Принцио, маг и художник.После того, как я осмотрела всю эту небольшую авторскую галерею, художник с гордостью произнес: «Ио соно арджентино», что означало «Я аргентинец» и, по-видимому, должно было объяснить мне важную особенность его творчества. Я задумалась, стараясь понять, в чем тут может состоять объяснение, но потом вспомнила об известном факте — аргентинцы европейского происхождения (а в этой стране пускали корни в свое время не только испанцы, но и итальянцы, немцы, шведы, французы), слегка заблудившись в собственных корнях, с необычайным трепетом относятся к древним верованиям в магические знаки и обряды коренных жителей страны — индейцев. Всем известно: с колдунами вокруг да около ходить бесполезно — видят насквозь, и я —"была не была! — спрашиваю прямо, не скрывая своего, воспитанного еще в пионерском детстве скептицизма по отношению ко всяким таким штукам:

— Вы полагаете, ваши картины влияют на судьбу человека?
— Нет-нет, — мягко и с деликатной улыбкой отвечает колдун. — Они — только маленькие свечки для большого зала судьбы. Захочет человек — возьмет свечку, что-то разглядит в этом зале, а не готов он к этому —
значит ему это и не нужно.

Я откровенно созналась синьору Альфредо, что не чувствую себя готовой. Может быть, только пока...
— Тогда, — сказал он, — чтобы это проверить, вам придется еще раз приехать в Рим.
— С радостью, если получится! — ответила я.

На том и расстались. По закоулкам узких улиц тем временем поползли первые тени вечерних сумерек. День начался в соборе, прошел чудесно, и значит, закончить его следовало тоже в соборе. И я поспешила к еще одному знаменитейшему римскому собору — Сан-Пьетро-ин-Винколи, где хранятся в специальном саркофаге цепи, которыми царь Ирод сковал Петра, и еще этот собор знаменит тем, что там находится Моисей Микеланджело на надгробии папы Юлия II.

Возле Моисея время от времени загорались направленные на него лампы, выхватывая его могучую фигуру, изваянную рукой гения, из полумрака собора и мрака времени, словно лучом киноаппарата... Бронзовые цепи, как следовало из тех сведений, которые на разных языках (по выбору) выдавал за небольшую плату небольшой специальный видеоаппарат, непонятным образом сплелись так, что разделить их теперь практически невозможно.

Закат — а большинство римских соборов своими фасадами обращены на запад — золотил колонны, когда я медленно стала спускаться по лестнице Сан-Пьетро-ин-Винколи. Под ногами что-то блеснуло. Я наклонилась — это был обрывок цепочки желтоватого металла. Я подняла неожиданную находку.

...Уже в Москве ювеЛир, осмотрев ее, сказал, что цепочка сделана из сплава, в котором преобладает бронза. Как странно... Уж не штучки ли это синьора Альфредо? И, отогнав от себя эту бредовую мысль (а может, верную догадку?), берусь, как обещала себе, за книгу об Италии — прекрасный труд Павла Муратова, недавно, после нескольких десятилетий забвения, изданный у нас в полном виде, — «Образы Италии». И вот ее самые первые строки (П. Муратов цитирует для зачина французского писателя Ж.Ампера): «Рим не такой город, как все другие города. У Рима есть очарование, которое трудно определить и которое принадлежит только ему одному. Испытавшие силу этого очарования понимают друг друга с полуслова; для других это загадка». Это так.

Людмила Костюкова, наш спец. корр. | Фото автора

Просмотров: 9004