Под флагом адмирала

01 июля 1996 года, 00:00

Не дожидаясь ответа на стук в дверь, в адмиральский салон влетел флаг-капитан Русецкий. — Ваше превосходительство! Подходим. Штурмана докладывают: через двадцать минут поворот. Вы приказывали за полчаса предупредить вас...
— Добро, Иван Глебович, — улыбнулся в пышные, с проседью усы адмирал. — Поднимаюсь на мостик. И вот еще что, голубчик: пришлите-ка ко мне сюда тех двоих гардемаринов, что в Антивари нашалили. Хочу с ними сам побеседовать.

— Есть, ваше превосходительство. Сейчас же пришлю.

Русецкий скрылся за дверью, а адмирал встал из-за стола и подошел к иллюминатору. По правому борту виднелся гористый берег. Скоро бухта Фиуме. Давно, очень уже давно он здесь не был. А тот единственный раз, когда сам был гардемарином, как он запомнился! На всю жизнь. Молодой, беспечный, в ладно пригнанной белой форме, гулял он в компании с такими же юнцами по нарядным улицам австрийской военно-морской базы. Солнышко, ярко-синее море, незнакомые веселые лица, пестрые флаги... А кафаны с непривычными для русских деликатесами и винами, черноглазые, загорелые девушки... «Тишина биче бедна, ни трага ником нэма. Само что че ветар шумит била едном любв една...» — припомнились непривычно для русского уха звучащие, хоть и довольно понятные слова и щемящая мелодия старинной сербской песни. Пела тогда в кафане красавица Радмила... Память у адмирала была на редкость цепкая. И ведь то был первый его заграничный поход, еще на парусно-паровом кораблике, на клипере... В дверь постучали.

— Прошу, — пригласил адмирал.
В салон вошли двое крепких молодых людей в аккуратных, первого срока, мундирах.
— Гардемарин князь Мещерский, ваше превосходительство, — представился тот, что повыше.
— Гардемарин Черкашин, ваше превосходительство, — эхом откликнулся второй.
— Садитесь, господа, — радушным жестом указал на стоящие возле стола кресла адмирал. — Садитесь. О художествах ваших наслышан. С хозяином ослика, на котором вы изволили раскатывать по Антивари, вы в конце концов расплатились, и он не в претензии. При каюте то, что положено, вы отсидели. Казалось бы, инцидент исчерпан. Однако хочу отметить, что вина здешние — весьма коварные и в голову крепко ударяют. Так что в Фиуме останетесь оба без берега.

На «Цесаревиче» дело для вас найдется. Сам прослежу, чтобы вы не скучали.

Впрочем, хватит об этом. Давайте-ка поговорим о более возвышенных материях. Известно ли вам, господа гардемарины, где, в каких водах мы идем, что это за берега по правому и по левому от нас борту? Ну-ка, князинька!

— Австро-венгерские владения, ваше превосходительство.
— Что ж, правильно. На сей день — именно так. А прежде, прежде как эти земли именовались? Что вы скажете, гардемарин Черкашин?
— Далмация, Далматинское побережье, ваше превосходительство.
— Верно, Далмация, славянские, стало быть, земли. Отсюда, из этих краев, приходили в Россию, на русскую службу, отменные моряки. А ну-ка, кого из них вы знаете?
— Адмирал Змаевич, — не очень уверенно произнес Мещерский.
— Так-так, верно, адмирал Матвей Змаевич. И чем же он отличился? Ну-ка, гардемарин Черкашин!

— В 1714 году, командуя галерами при Гангуте, взял в плен шведский фрегат «Элефант».
— Точно так, это одно из его славных дел. Ну, а теперь вот, видите, с левого борта земля. Что сие есть?
— Остров Велья, я у штурманов справлялся, — ответил все тот же Черкашин.
— Верно, остров Велья. А что это за название такое? Откуда оно, что означает?
Оба гардемарина смущенно молчали.
— Так-так, не знаем. Однако — ежели даже и не знаем — беда не так уж велика. А вот когда не знаем и знать не хотим, — это уже хуже. Вот у меня на столе лоция. И что же в ней об этом самом острове Велья сказано? Посмотрим. «Остров Велья — в древности Курикта, Сирактика, а по венецианской истории — Веджия». По-сербски же остров сей зовется Крк. В этих краях вообще ведь едва ли не все названия двойные — славянские, коренные, и более поздние, австро-итальянского происхождения. Так вот, название Велья наука топонимика — а наука эта морскому офицеру, должен заметить, далеко не бесполезная — трактует как происходящее от латинского «старый», по другому же мнению — от «стражи». Ну, а Крк, по той же топонимике, связан с «шеей». Да и Фиуме, куда мы следуем, по-сербски именуется Риека, сиречь река. Там и вправду река в бухту впадает. А Фиуме — в то же время итальянское преобразование латинского «Флумен», что означает по-русски «река». И Антивари, где вы нашалили, назвали так потому, что расположен сей город как раз напротив города Бари, что на адриатическом берегу Италии. По-сербски же город этот зовется просто Бар.

Однако хватит. Время идет, скоро ворочать будем, к рейду Фиуме пойдем. Вон она, гора Учка, двугорбая, видите? По ней из Фиумской бухты погоду предсказывают.

А за сим прошу подняться вместе со мною на мостик. Там мы еще кое о чем побеседуем.

На мостике после салона было прохладно. От солнышка защищал тент. Ветерок освежал разгоряченные лица. Отряд шел строем кильватера. За «Цесаревичем» держался «Рюрик», замыкал строй «Богатырь».

Адмирал улыбался, он был доволен. Если бы не «Слава», оставшаяся в Тулоне из-за неисправности в машине, и вовсе было бы неплохо. Надо же, сподобился на старости лет в дипломатической миссии участвовать. И почетно, и хлопотно. Конечно, великий князь Николай Николаевич очень корректен и ни в какие сугубо флотские дела не вникает, но все же само его присутствие заставляет постоянно быть начеку. Насчет дисциплины он строг. Вот и в Антивари гардемаринами был очень недоволен. Адмирал ездил вместе с Николаем Николаевичем в Цетинье поздравлять его тестя князя Черногорского со счастливым пятидесятилетием правления. Черногорец был тронут и, принимая российский фельдмаршальский жезл, даже прослезился. Пировали несколько дней. А в Антивари их дожидался отряд. Оттуда Николай Николаевич отправлялся в Фиуме уже как частное лицо, и корабли шли теперь под флагом адмирала. Ну что же, Фиуме рядом. Проводим великого князя, и, с Божьей помощью, домой...

— Ну-с, молодые люди, — обратился адмирал к почтительно державшимся в сторонке гардемаринам, — подойдите поближе и ответьте-ка вы мне на кое-какие вопросы. Вот, к примеру, стою я на мостике, с правой его, как вы видите, стороны. А как поднимались мы, здесь капитан стоял, командир корабля, стало быть. Увидел меня и сразу же на левое крыло ушел. И вообще — правая сторона неким почетом пользуется. И трап правый — почетный. В чем дело? Почему правый, а не левый? Ну-ка, гардемарин Черкашин.
— Такова традиция, ваше превосходительство.
— Традиция... Да, такова традиция. А традиция — фундамент дисциплины, а на ней держится служба. Но почему, откуда она завелась? Не из пальца же высосали! А вот у португальцев почетная сторона как раз не правая, а левая... Это почему? Ну-ка, князинька? Молчите! А вы, Черкашин? И вы не знаете? Вот вам и традиции, неведомо откуда взявшиеся... А ведь ответ-то есть и не так уж, ежели подумать, сложный. Традиция, по энциклопедическому словарю, есть «передача обычаев и практического их выполнения от дедов наследникам или одним поколением другому путем слова без записи». Так почему же все-таки появился на европейских флотах, исключая португальский, этот самый обычай — считать правую сторону корабля почетной, парадной? А пошло это оттого, что мыс Горн и Магелланов пролив впервые были обойдены англичанами и испанцами с оста на вест, то есть — правым бортом!

У португальцев же знаменитый их мореплаватель Васко да Гама обогнул мыс Доброй Надежды, идя с веста на ост, си-речь левым бортом. Вот вам и традиция.
— Позвольте вопрос, ваше превосходительство, — обратился к адмиралу князь Мещерский. — А вот у англичан, скажем, есть обычай: в кают-компании бутылку передают из рук в руки вокруг стола. Каждый себе сам наливает. Но упаси Бог пустить ее по солнцу. Беды от этого, говорят, не оберешься. И себе самому, и кораблю.

— Понял вас, князь, понял. Как видно, вы в этих обычаях — дока изрядный. И я тоже обычай сей знаю. Да ведь и у нас нечто подобное встречается. Когда сам я молодым мичманцом еще был, у нас в кают-компании полагалось не просто выпить, а еще и стаканом по столу пристукнуть. Ну вот, втравили вы старика в воспоминания. А у нас ведь впереди дела. Вот, ворочать пора, пойдем на внешний рейд Фиуме, а там — салют наций — тоже, надо сказать, традиция — и — на якоря... Иван Глебович, — подозвал адмирал флаг-капитана, — распорядитесь, голубчик, к повороту и салюту. И на «Рюрик» с «Богатырем» просигнальте.

Произведя поворот, отряд шел к Фиумскому внешнему рейду. На подходе к крепости с кораблей грянул салют. Адмирал привычно считал залпы... Девятнадцать, двадцать, двадцать один. Все. Сейчас крепость отсалютует — и можно становиться на якоря. Так-так, сейчас, сейчас...

Но нет, крепость на салют не отвечала! Творилось что-то странное. Как реагировать на этакое? Напомнить, что ли, о себе австриякам? Вступить в переговоры? Выяснить отношения? Ясно только одно: по халатности ли, по умыслу ли непонятному или еще по какой причине — но налицо поношение Андреевскому флагу! А тут еще великий князь на борту... С ним этот вопрос согласовывать придется. Надо! Куда же денешься?

Адмирал вызвал через коммутатор великокняжеский салон и, получив согласие, тут же отправился на прием к Николаю Николаевичу.
— Что там у тебя, Маньковский? — спросил готовый уже к сходу на берег великий князь.
— Что делать прикажете, ваше императорское высочество? Мы, как положено по уставу, дали на подходе к крепости салют наций. Крепость не ответила. Явное нарушение всех традиций. Проглотить это просто так мы не должны, не можем. Задета честь флага российского. Наблюдатели с крепости давно разобрались, кто мы и откуда. Прикажите, ваше императорское высочество!

— Э-э, нет, Маньковский! Ты меня от этого уволь! До Антивари — да, шли мы под моим флагом. А сюда-то пришли под твоим, адмиральским. Я у тебя на борту как частное лицо. Ты меня на берег доставь, а там я, так сказать, инкогнито, на поезд, да и поехал. Домой, домой, в Россию. Миссия моя в Цетинье закончилась, так что уж ты, ваше превосходительство, давай-ка сам, сам выпутывайся и все утрясай...

«Вот ведь склизкий какой, — подумал адмирал. — Недаром его в гвардии «Лукавым» прозвали. Прямо по молитве: «Избави нас, Господь, от лукавого... Поистине, Лукавый! А впрочем, может, оно и лучше... Ну что ж, сейчас катер отправить со всеми почестями, и — привет, ваше императорское высочество! Вы-то сухим из воды уйдете, а нам нельзя-с!»
Не успел катер вернуться назад, как сигнальщики доложили, что с норд-веста видны дымы: идет большое соединение кораблей.

— Продолжать наблюдать. Докладывать каждые десять минут, — распорядился адмирал, уходя в свой салон, чтобы перевести хоть немного дыхание и от австрийского наплевательства, и после проводов его лукавого императорского высочества.

Доклады шли регулярно, и не прошло и получаса, как вахтенный офицер сообщил, что идет большая австро-венгерская эскадра под флагом самого австрийского морского министра и командующего военно-морскими силами вице-адмирала Монтекуккули.

«Мы в их водах, и чином австрияк старше... Надо салютовать», — решил адмирал.
— Приготовиться к салюту наций, — приказал адмирал командиру «Цесаревича». — Как только головные с нами поровняются, так и палите!
Вот, австрийцы уже рядом.
— Начать салют наций!
Рявкнули сигнальные пушки. Облачко порохового дыма поплыло над палубой.

Сейчас загремит салютом и австрияк. Сейчас, сейчас... Но что же это?

Австрийцы шли строем сложного кильватера, а на подходе к Фиумской бухте четко перестраивались, заходили на внутренний рейд и по отработанной заранее схеме становились там на якоря и бочки.

Ответного салюта не последовало.

Дело принимало и вовсе крутой оборот.

Да что они, австрияки, белены объелись! Второй раз за день по носу нас щелкают. Специально, что ли, на скандал лезут? Нет, теперь уж я сам командую! Спускать им нельзя... Выяснить все и расставить по своим местам.

— Одеваться! — кивнул адмирал вошедшему на звонок вестовому. — Новый мундир достань. И шляпу. И саблю, саблю не забудь!
— Пойду к австрияку, — пояснил он явившемуся по вызову флаг-капитану. — Останетесь за меня.

Сверкающий надраенной медью катер с гигантами-Крючковыми на корме понесся к австрийскому флагманскому кораблю. На нижнем трапе их уже ожидал флаг-капитан командующего австрийским флотом, вертлявый, небольшого роста капитэн цур зее. Слегка запинаясь от смущения, он сообщил, что у князя гости и принять русского адмирала он не может.

Не сказав ни слова, Маньковский коротко махнул рукой, и катер, резко взяв с места, развернулся и полетел назад, к «Цесаревичу». Никаких прощальных церемоний со стороны австрийцев не последовало.

Еще одно поношение. И теперь уже персональное. Адмирал нервно мял в кулаке белую перчатку.
— Как у вас со связью, Олег Михайлович? — первым делом спросил он по прибытии ведающего радиоаппаратурой минного офицера. — Не говорю уж о Петербурге — с Севастополем по этим вашим «искровухам» связаться можно?

— Никак нет, ваше превосходительство, не дотягиваем.
— Вот и хорошо, голубчик! Ни я, стало быть, ни у кого «добро» на действия не испрашиваю, ни мне никто никакой команды не отдаст. Полная автономность! Все беру на себя. Я решил, я за все и в ответе! Ну, с Богом! А дальше будем делать вот что...

Не прошло и четверти часа, как к правому трапу «Цесаревича» подошел австрийский адмиральски катер с самим князем Монтекуккули на борту. Встретил его лейтенант барон Ланге, младший флаг-офицер командующего российским отрядом. Лейтенант на чистейшем немецком со всею учтивостью доложил, что командир русского отряда принять его светлость не может, ибо в это время обычно пьет чай.

Австрийскому адмиралу ответную пощечину пришлось проглотить. Под прощальный салют княжеский катер сделал от ворот поворот.

Вслед за ним от «Цесаревича» отвалил русский катер с флаг-капитаном Маньковского. Капитан 2 ранга Русецкий направился к флаг-капитану австрийского командующего за объяснением оскорбительных для Андреевского флага поступков.

Все тот же суетливый капитэн цур зе, что не принял прежде Маньковского, рассыпался теперь в любезностях, ссылаясь на какие-то досадные оплошности в службе и пытался спустить все на тормозах. Однако не тут-то было. Русский флаг-капитан сухо, но весьма твердо передал категорическое пожелание контр-адмирала Маньковского, чтобы завтра, с подъемом флага, крепость и эскадра произвели традиционный салют.

— Крепость произведет, — заверил австриец. — А эскадра не сможет. Завтра в четыре утра мы должны срочно уйти в море.
— Мне приказано сообщить вам, что ни на какие уступки командир русского отряда не пойдет и эскадру Австро-Венгрии, не получив салюта с подъемом флага, с рейда не выпустит.
— Но мы не можем задерживаться! — пыхтел австриец.

Русский флаг-капитан еще раз повторил условия своего адмирала и, холодно отказавшись от предложенного кофе, спустился в свой катер.
— Ну что ж, на уступки пусть не рассчитывают, — сказал Маньковский, выслушав вернувшегося флаг-капитана, и приказал своим кораблям занять новые места. Центральную позицию, посередине выхода из Фиумской бухты, занял «Рюрик». «Цесаревич» и «Богатырь» переместились ближе к берегу. На кораблях сыграли боевую тревогу, орудия расчехлили и зарядили боевыми снарядами, развернув их жерлами на австрийский флагман.

Опустилась ночь. На мачтах австрийцев суетно мигали клотиковые огни. «Переговариваются, — думал Маньковский, — советуются, как бы и невинность соблюсти, и капитал приобрести... Да, кашка заварилась крутенькая. Доведись до драки — исход ясен. Все пропорции куда как не в нашу пользу. Но иначе-то ведь нельзя. Никак нельзя. Не Маньковского обидели — Андреевскому флагу поношение учинили. А этакое прощать никак невозможно. Честь флага — честь державы российской. И тут никакой бухгалтерии не место. Делай что надлежит, и будь что будет... Помню, как шесть лет назад, в русско-японскую войну, командуя «Кубанью», с большой радостью пустился в рейдерство, чиня препоны всем судам мира, что могли везти японцам снаряжение и боеприпасы. Тоже жизнь свою на страх отваживал... И сегодня не дрогну. И люди наши — не дрогнут. Ибо честь — превыше жизни. А уж честь державы — и того выше».

Ужин в кают-компании протекал как всегда: тот же длинный, устланный крахмальной скатертью стол, тот же фарфоровый кузнецовский столовый сервиз — гордость кают-компании «Цесаревича», специально заказанный офицерами на деньги из своего жалованья, те же вышколенные вестовые в белых голландках и белых перчатках. Однако в поведении офицеров явно чувствовалось готовое разрядиться от малейшей искры напряжение.
 
Главной темой разговоров был, разумеется, инцидент с салютом наций.
— Это же явное небрежение и морская невоспитанность! — петушился молоденький мичман Гордеев. — И крепость, и эскадра...
— Больше двадцати вымпелов пришло... — подхватил его круглолицый сосед.
— Вы бы, господа, подсчетами этими поменьше занимались. О супостате важно знать, где он, а сколько его — дело десятое, — солидно изрек не одну кампанию с Маньковским проделавший минный офицер.

— Вспоминайте Казарского и бриг «Меркурий». Тоже баланс был не в его пользу, но флага российского не посрамили. Не посрамим, Бог даст, и мы! Наш адмирал, Николай Степанович, тоже моряк отменный, — завершил беседу старший офицер. — А теперь — по своим постам, господа, команды ждут вас, люди решимости полны. «Отважим на страх жизнь свою», как любит говорить наш адмирал.

Прислуга всю ночь дежурила у орудий. Дважды являлся на «Цесаревич» флаг-капитан князя Монтекуккули, уговаривал избежать конфликта, доказывал, что австрийская эскадра должна уйти до рассвета. Русский адмирал твердо стоял на своем.

Перед рассветом, около четырех утра, австрийцы развели пары, из корабельных труб клубами повалил дым. Двинься эскадра, и заговорят русские пушки.
— Гардемаринов Черкашина и князя Мещерского ко мне на мостик, — приказал адмирал.
— Ну, вот, господа гардемарины, рад вас снова видеть.

Побудьте со мной рядом, полюбуйтесь, как мы жизнь свою на страх отважим и австрияка прихватим. Посмотрим, чьи нервы крепче.

Шинель накиньте, ваше превосходительство, — поднялся на мостик адмиральский вестовой с шинелью в руках. — Не ровен час, застудитесь.

Адмирал недовольно засопел, однако шинель на плечи все же накинул. Светало. Легкая рябь побежала по маслянисто-гладкой воде.

Адмирал достал из грудного кармана часы-луковицу — императорский подарок за отличные стрельбы. Время приближалось к восьми. Корабли готовились к подъему флага. Отсалютуют или нет? — не давала покоя тревожная мысль.

— На флаг и гюйс. Смирно! — раздался звонкий голос командира корабля. — Флаг и гюйс — поднять!
Команда замерла на своих местах, радостно и торжественно запели горны, флаг и гюйс пошли вверх.

И в ту же секунду бастионы крепости громыхнули салютом русскому флагу. Салютовали русским и корабли австрийской эскадры. Адмирал Маньковский считал залпы. Все честь по чести — двадцать один! Ну, теперь пусть уходят восвояси.

Австрийцы и впрямь не заставили себя ждать. Сразу вслед за салютом эскадра пошла в море. — Всему отряду! Команды — во фронт. Оркестрам — играть австрийский гимн! — скомандовал адмирал Маньковский.

Оркестр грянул медью. С австрийского флагмана в ответ полились молитвенные звуки Российского гимна. Адмирал Маньковский стоял, приложив руку к фуражке, пока мимо «Цесаревича» не прошел последний австрийский корабль.

— Так-то вот, юноши, — сказал он гардемаринам. — Миссия наша выполнена, и флаг наш не посрамлен, и делать нам здесь больше нечего, и на берег сходить в Фиуме мы не будем. Домой пора, в Россию. У нее же, у нашей матушки, как говаривал блаженной памяти государь-император Александр III, только двое на свете союзников — армия ее да флот. Пусть же стоит неколебимо наша держава. А флагу Андреевскому — реять над морями во веки веков!

Лемир Маковкин, капитан 1 ранга

Просмотров: 4670