Крокодилы, ученые мужи и аборигены

01 июля 1996 года, 00:00

Крокодилы, ученые мужи и аборигены

Конечно же, крокодилы, ученые мужи и аборигены в обычной жизни не соседствуют. Однако, как оказалось, сочетание это вполне возможное, что я и испытал, очутившись однажды на крайнем севере Австралии. Эти места называют здесь Топ-Эндом — то есть Верхним Краем. Но краем чего? Австралии, разумеется, а, впрочем, может быть, и планеты. Всякому, кто попадает сюда впервые, кажется, будто эта дикая, малонаселенная земля, с болот исто-скалистым ландшафтом, невиданными пернатыми и животными, — из другого, затерянного мира. И если бы, к примеру, из биллабонга вынырнула голова лох-несского монстра, то ничего удивительного в том бы не было — это чудовище прекрасно вписалось бы в местный, весьма колоритный пейзаж.

Я не зоолог и не антрополог, а физик, и приехал в эти места по приглашению Дарвинского университета из американского городка Пало-Альто читать лекции по геофизике, а заодно и квантовой механике на время отсутствия одного из университетских профессоров.

Дарвин — крупный центр, по местным масштабам, с населением около 75 тысяч человек, и столица Северной территории. По площади Северная территория (практически это штат, хотя официально таковым пока еще не признан) превышает территории Франции и Испании, вместе взятые, при том что население его немногим больше 150 тысяч человек. Столица штата вполне современный город, но неподалеку от магазинов, торгующих теми же французскими духами, местные парки кишат дикими валлаби — карликовыми кенгуру. А пруды парков, примыкающих к океанскому побережью, огорожены специальными сетками — от не в меру любопытных и прожорливых «солти». Австралийский «солти» — довольно опасный крокодил; иногда он достигает в длину шести метров и чувствует себя хозяином как в пресных водоемах, так и в море. И тут и там он пожирает все подряд: рыб, более мелких крокодилов, собак и неосторожных двуногих.

Я оказался в Дарвине во время осеннего семестра, а, точнее, поскольку здесь все шиворот-навыворот, в конце апреля прошлого года. Тут как раз подоспело празднование Первого мая, ознаменованное коротким перерывом в лекциях. Может показаться странным, что в далекой Австралии чтут этот праздник. Но не надо удивляться: несоединившиеся пролетарии всех стран отмечают его с почтением, а мелкие предприниматели получают приличную прибыль от оживленной торговли сосисками, пивом и еще кое-чем покрепче.

Перерыв в лекциях вместе с выходными днями дал мне достаточно времени, чтобы добраться до отдаленных мест, где живут почти одни аборигены. Когда-то европейские поселенцы обращались с ними хуже, чем со зверями, но сравнительно недавно положение аборигенов изменилось коренным образом. Им возвращены большие участки их исконных территорий, предоставлено самоуправление и право охотиться на всех животных, птиц и рыб, включая те, на которые для белых наложен строгий запрет. В отдельных случаях аборигены сдают часть своих земель государству в долгосрочную аренду для устройства национальных парков, а иногда и частным лицам на четко определенных договорных условиях. Так, например, один предприимчивый австралиец по имени Макс, похожий на квадратного крепыша баварца, арендует 500 квадратных километров лесных и водных угодий, где неприхотливые посетители вполне могут наслаждаться первозданной природой без помех.

А помехам здесь действительно взяться неоткуда: все население этих громадных владений, примерно равных по площади территории Сингапура с его тремя миллионами жителей, состояло из двух человек — Макса и его помощника, не считая меня — гостя. Впрочем, не будь я научным скептиком, может быть, я тоже насчитал бы тут никак не меньше трех миллионов обитателей — духи умерших аборигенов, похоже, витали в здешних местах повсюду. Во всяком случае, мне это показалось, когда я осматривал скальные образования между речушками и биллабонгами и вдруг увидел груды человеческих костей и черепов в расселинах между скалами, где когда-то аборигены хоронили своих покойников. Я было схватился за фотоаппарат, но Макс меня остановил: по договору с аборигенами фотографировать их усопших предков нельзя — табу. Однако я не удержался и под конец нашей прогулки, заметив ярко размалеванный скелет, — в свое время, судя по всему, это был важный человек — украдкой сфотографировал его, чтобы Макс не видел. Но табу есть табу, и, наверно, с этого и начались наши злоключения. Потом я этот снимок уничтожил, на всякий случай: хотя я научный скептик и не суеверный, но кто его знает...

Первый раз табу дало о себе знать на следующий день. Накануне, за ужином Макс гордо заявил:
— Ну, завтра вставайте пораньше, покажу вам наше пернатое царство.

И гордиться ему, действительно, было чем. По берегам биллабонга, куда мы вышли, расхаживали разноцветные цапли ростом метра в полтора; луга были заполонены тысячами уток и гусей; коршуны-рыболовы зорко всматривались вдаль из своих гнезд размером с солидный бочонок; пеликаны время от времени что-то заглатывали с видимым удовольствием. Добраться же сюда было не так просто. Прежде чем выйти на чистую воду, надо было преодолеть километра два по затопленным джунглям, где обыкновенная моторная лодка оказалась бесполезной из-за густо переплетенных корней деревьев и прочих растений.

Можно было, конечно, пройти пешком, но идти по вязкому болоту не очень-то приятно, к тому же и опасно: даже крупному крокодилу не нужна глубокая вода, чтобы спрятаться, — он легко может зарыться в тину, где его сразу и не заметишь. Но, слава Богу, у Макса была лодка на воздушной подушке, с очень маленькой осадкой. А двигалась и управлялась она при помощи быстро вращающегося кормового пропеллера и за счет перемены направления производимой им воздушной струи.

Добравшись до чистой воды, мы пересели в быстроходную моторную лодку и помчались по биллабонгам и речкам, вспугивая тучи птиц, а часто и крокодилов, мирно дремлющих на берегах с широко открытыми пастями — для самоохлаждения. Высадившись на берег, мы углубились в буш — так в северной Австралии называют очень густой, нерасчищенный лес, — время от времени натыкаясь на динго и валлаби. Побродив по этому зоопарку, где нет ни ворот, ни вольер, мы двинулись обратно, домой. И тут-то оно, нарушение табу, и сказалось.

Мы снова пересели в лодку с пропеллером, но не успели тронуться, как наткнулись на что-то острое, пробили воздушную подушку — и сели на мель. Пришлось шлепать по болоту, стараясь не упасть в темную воду, полную колючих пальмовых ветвей. Но я все же не устоял и плюхнулся в противную жижу, испустив громкое ругательство. И вдруг лес вокруг нас ожил. Из зарослей с визгом выскочило стадо диких свиней и в испуге промчалось мимо. Сидя в «грязевой ванне», я, к своему удивлению, заметил, что у некоторых из этих сравнительно небольших животных, весом около ста килограммов, из пасти торчат порядочных размеров клыки. Свиньи никогда не были эндемиками Австралии — их давным-давно завезли из Европы. И потом некоторые из них, должно быть, одичали. Но откуда у них клыки, как у диких кабанов? Может, это какая-то особая порода? Или просто игра природы — и обычные домашние животные обрели обличье своих далеких предков в результате естественного отбора? Как бы то ни было, эта клыкастая дичь приносит хороший доход австралийцам, в том числе и Максу. Немцы и австрийцы платят немалые деньги за право поохотиться, чтобы потом повесить у себя в доме ценный трофей — голову дикой свиньи.

На другой день нам пришлось проделать тот же путь, только в обратном направлении, чтобы добраться до чистой воды, где нас ждала лодка и рыбная ловля. На этот раз я обзавелся крепким посохом, наподобие костыля, чтобы в буквальном смысле не ударить в грязь лицом на предательском болоте. И поступил умно. Не прошли мы и полкилометра, как лежащая неподалеку коварная темная колода вдруг ожила и, метнувшись в сторону, скрылась под водой. Это был небольшой, двух-трехметровый крокодил, но я инстинктивно отшатнулся и наверняка повторил бы вчерашнее грязевое купание, если бы не дополнительная опора.

А Макс только рассмеялся:
— Да они вас гораздо больше боятся, чем вы их!
— Гм, они-то да, а как насчет их старших собратьев?

Макс-то знал свои места хорошо, я же черпал сведения из газет, и в одной из них был описан вот какой трагический случай.

Не так давно молодой канадец приехал в эти края отдохнуть с женой и ребенком. В один прекрасный день он решил половить раков, надел резиновый костюм и принялся нырять в ручье, протекавшем километрах в ста двадцати от того места, где находились сейчас мы с Максом. Вдруг жена его услышала какой-то шум и, к своему ужасу, увидела мужа: тот отчаянно барахтался в потоке, силясь высвободить ногу из пасти крупного крокодила. И человек, и хищник исчезли под водой. На другой день нашли покусанное, но неистерзанное тело ее мужа. Оставалось, однако, загадкой: почему крокодил на него набросился, но не сожрал? Возможно, его остановил непривычныи вкус резины, а может, он просто не был голоден — только защищал свою территорию: у крокодилов очень развит частнособственнический инстинкт. Но жене от того было не легче. Мне же это послужило уроком — я стал осторожно подходить к «безопасным» водоемам...

Снять лодку с мели мы так и не смогли, потому что помощник Макса уехал к аборигенам в глубь Арнемленда, чтобы перевезти оттуда свою беременную жену и двух ее детей от первого брака. Жаки, белая австралийка, в свое время была замужем за аборигеном-полукровкой и поэтому имела право жить на земле туземцев. Когда они наконец приехали, население нашего «государства» увеличилось вдвое — и работа закипела.

Как-то утром Жаки сказала мне: — Знаете, мой муж и Макс спозаранку уехали чинить лодку. А мне поручено после завтрака отвезти вас на другом джипе к кромке затопленных джунглей. Дальше вы и сами знаете дорогу: там где-то вас и встретят.

Наскальная живопись племени кунвинику, гора ОэнпеллиОт наших палаток до болота надо было проехать километра три через лес по ухабистой дороге. Жаки погрузила трехлетнюю Катлин и полуторагодовалого Ллойда в допотопный джип-«тойоту», сама села за руль, и мы живо двинулись в путь. Вернее, только попытались. Едва Жаки отпустила сцепление, как мотор заглох. Так повторялось несколько раз... В конце концов кое-как, на первой скорости, мы добрались до опушки леса. И тут мотор опять заглох. Я собрался прийти Жаки на помощь, но, обернувшись, заметил, что ее веселые отпрыски развлекаются моими удочками, пытаясь приспособить их под подзорные трубы.
— Эй, бесенята, отставить, а то глаза повыколете, — заворчал я, отбирая у детишек удилища.

В эту минуту машина вдруг рванула в сторону... и с грохотом перевернулась на левый борт. Руль у австралийских машин справа, поэтому я очутился под Жаки, а сзади раздались перепуганные крики маленьких пассажиров, заваленных какими-то вещами. Но, слава Богу, все были живы. Обескураженная Жаки первая выбралась наружу, а я стал передавать ей детей через окно. Как только я поднял Ллойда, на место, где он только что сидел, обрушилось запасное колесо джипа, по халатности не закрепленное как следует. Еще секунда или две — и хрупкого малыша придавило бы стофунтовой махиной. Последним вылез я, мрачно оглядел поверженный автомобиль и ясно услышал странное бульканье.
— Жаки, — крикнул я, — кто его знает, может, бак пробило и из него вытекает бензин? Давай убираться от сюда поскорей.

Жаки, несмотря на то, что была в тягостях, подхватила Ллойда, я взял Катлин, и мы ускоренным темпом отправились дальше.

«Это все проклятое табу, — сверлило у меня в голове. — Хорошо еще, что, кажется, отделались только синяками». Бог его знает, может, тут и правда не обошлось без коварства духов, однако ж и в непреложности законов физики — применительно к происшедшему — у меня не было сомнений. В одном месте после муссонов половина дороги значительно осела. Джипы Макса осторожно объезжали это место и проложили новую колею через лес. Но, сосредоточив все внимание на рычаге переключения скоростей, Жаки не заметила этой колеи и, следуя привычной дорогой, завезла нас в кювет. Теперь, когда все обошлось, бедную женщину беспокоило только одно: что скажет Макс?..

Макс встретил нас у кромки болота и первым делом спросил, где же «тойота». Дрожа от волнения, Жаки не могла вымолвить ни слова, предоставив мне право раскрыть причину исчезновения машины. Как заправский адвокат, я старался защитить Жаки, но она чувствовала себя виноватой передо мной и все время извинялась. Я ее утешал, а потом мне пришла в голову эгоистическая мысль — извлечь из всего этого пользу.
— Жаки, — сказал я, — мне всегда было интересно посмотреть, как живут аборигены на своих землях, вдали от современной цивилизации. Но белых они к себе в Арнемленд не пускают — нужен специальный пропуск. А ты жила там, у тебя, наверно, есть много знакомых среди туземцев. Не смогла бы ты помочь мне с пропуском и отвезти к ним, в какое-нибудь поселение, на пару дней?

— С удовольствием, мне это нетрудно. Недалеко отсюда есть городок Оэнпелли. Местный глава — мой хороший знакомый, он сделает вам пропуск. Там же живет семья матери моего первого мужа. Они чистокровные аборигены, приветливые люди и, я уверена, примут вас радушно.

Воспользовавшись радиотелефоном Макса, Жаки все устроила, как обещала.

Выехав из «владений» Макса и потрясшись часа полтора по местному автобану, мы остановились у контрольно-пропускного пункта. Аборигены-полицейские, просмотрев мои документы, сделали знак «езжайте», и мы въехали на землю коренных жителей Австралии.

Моими тремя спутниками были родственники Жаки по первому браку. Жинджурба, младший сводный брат ее первого мужа, говорил по-английски лучше других, потому что, по его словам, был отличником в начальной школе.

— В школе нас учат по-английски, — рассказывал мне Жинджурба, — а дома и между собой мы говорим только на языке нашего племени.
— А сколько приблизительно человек говорят на вашем языке?
— Человек триста или четыреста, не больше. У нас каждое племя говорит на своем наречии.

Жинджурба, однако, был не совсем прав. На севере Австралии насчитывается около тридцати языковых групп — они, в свою очередь, подразделяются примерно на сто родственных наречий и диалектов. Так что некоторые племена говорят на более или менее общем языке, но есть и такие местные диалекты, которые понимают не больше, чем сто-двести человек. Некоторые языки исчезали и исчезают быстро—в начале прошлого века насчитывалось двести пятьдесят туземных наречий, на них говорили около пятисот племен. Известно, что общая численность этих племен составляла порядка трехсот тысяч человек. В результате зверского отношения к аборигенам эта цифра невероятно уменьшилась, но сейчас благодаря высокой рождаемости — несмотря на не менее высокий уровень смертности — численность коренного населения Арнемленда достигла двухсот пятидесяти тысяч человек.

Бывшая свекровь Жаки и ее родственники встретили меня, действительно, приветливо и начали представлять членов своего большого семейства. Я старался запомнить всех, но не тут-то было. Как я понял, братья отца, главы рода, тоже называют себя отцами. Потому что, в случае смерти «главного» отца, именно они берут на себя ответственность и заботу о его детях. Но попробуйте разобраться в хитросплетении их родственных отношений, если и старики, и малые дети доводятся дядями какому-нибудь одному парню. Когда же мне сообщили, что кто-то из них, по имени Нгамужин, приходится сам себе племянником, тут уж я совсем запутался.

Жинджурба рассказал, что в их племени родственные связи делятся на восемь разрядов и это помогает регулировать порядок заключения браков. Большое внимание, с каким туземцы относятся к сохранению чистоты кровных уз, вполне понятно: живя в тяжелых природных условиях и зачастую в изоляции друг от друга, аборигены, тем не менее, стараются избегать внутриплеменного кровосмешения.

Сегодня почти не осталось аборигенов-кочевников. Но, хотя туземцы ведут оседлый образ жизни, охота, рыбная ловля и собирательство продолжают играть важную роль в жизни племен Арнемленда. В этом я воочию убедился, когда вскоре после наступления раннего тропического вечера мы сели за ужин. На уголья была положена шкурой вниз разрезанная пополам тушка валлаби. К ней присоединились пара кое-как очищенных от перьев диких гусей и куски мяса недавно подстреленного или убитого копьем крокодила. Копья употребляются иногда, чтобы прикончить дикого кабана или крокодила, но главным оружием охоты служат мелкокалиберные винтовки и дробовики. Жуя гусятину, я время от времени выплевывал дробинки, тогда как один из охотников меня уверял, что гусей он подбил бумерангом. Может быть, и подбил, только не этих гусей, хотя бросать бумеранг аборигены мастера. Свое искусство они показали мне на следующий день, ловко подхватывая бумеранг, после того как он возвращался, описав большую дугу по воздуху.

Мясо валлаби оказалось жестким и безвкусным. Потом я ел в ресторанах нежное мясо того же животного, и повара-австралийцы уверяли меня, что аборигены просто не умеют его приготовлять — пересушивают на угольях. Зато крокодил оказался гораздо лучше, чем я ожидал: по вкусу он напоминал курятину. Все эти экзотические блюда мы запивали неплохим, но нелегально добытым австралийским пивом. В каждом округе Арнемленда аборигены сами устанавливают правила, ограничивающие потребление спиртных напитков. В нашем округе разрешалось пить только в баре и не больше шести банок пива в день на человека. Однако ж понятие «бар» оказалось здесь довольно расплывчатым.

Как бы то ни было, настроение собравшихся, подогреваемое пивом, поднималось, шум становился все громче, пока его не перекрыл чей-то мерный голос, привлекший к себе всеобщее внимание. Говорил какой-то старик, на вид еще более невзрачный, чем другие седобородые патриархи. Но внешность — штука обманчивая. Старика звали Нганимиррой, он был старейшиной семейства, известного своими художниками. Из уважения к гостю, то есть ко мне, Нганимирра время от времени останавливался, чтобы дать возможность перевести сказанное. Повествование он начал с «Дримтайм» — эпохи сотворения мира. Следует заметить, что «Дримтайм» фигурирует почти во всех легендах аборигенов и переводится как «Время грез». Но это не «время» в обычном смысле слова, а целая эпоха, когда был создан не только материальный мир, но и само время, до того не существовавшее.

—В Эпоху грез, — начал свой рассказ Нганимирра, — великан Лума-Лума прибыл в Арнемленд с Крокодиловых островов. Увидя, что биллабонги и реки здесь пусты, он наполнил их рыбой баррамунди и макрелью, чтобы у людей всегда была еда. Он научил их священным церемониям, проповедующим языком плясок и пения нормы жизни и поведения: что можно делать и что табу. Однако у Лума-Лумы были свои слабости и недостатки. Он любил власть и женщин, а если мужья этих женщин протестовали, он их убивал. Детей, чем-нибудь ему не понравившихся, Лума-Лума беспощадно пожирал. В конце концов люди Арнемленда потеряли терпение и умертвили его. Но все же они хранят о нем благодарную память за то, что он даровал им баррамунди и научил правилам племенной жизни, а также обрядам, которые обладают поистине великой волшебной силой воздействия, — закончил старик.

Массовые церемонии, с песнопениями и танцами, так называемые «корробори», широко практикуются и сейчас. На лицах некоторых моих сотрапезников я видел остатки ритуальной краски — охры. Церемонии бывают открытыми — и тогда участвовать в них разрешается всем желающим, и тайными — в таких случаях они проводятся в закрытых местах и в них принимают участие только посвященные. Иногда это приводит к странным ситуациям. Например, бывало, что в каком-нибудь штате к австралийскому правительству обращалась группа аборигенов с просьбой отказаться от строительства домов или дороги в таком-то месте. Да почему же? Ответить на этот вопрос аборигены, однако, не могли. Дать ответ означало бы выдать священную тайну — признаться, что здесь находится секретное место ритуальных церемоний. А оно — табу...

Духовная жизнь этих «дикарей» стоит на поразительно высоком уровне. Она проникнута чувством единения с природой и ощущением постоянной связи с невидимым потусторонним миром. Глубокая духовность и взращенная на этой благодатной почве богатая мифология на протяжении веков вдохновляли аборигенов-художников, украшавших своими рисунками многие пещеры Арнемленда.

Художникам из Оэнпелли, или Гунбаланьи, — так городок называется на языке племени кунвинику — в этом отношении повезло: за пару километров оттуда возвышается горка — подлинная Художественная академия. Среди болот и равнин Арнемленда то тут, то там встречаются высокие скалистые холмы. В пещерах одного из таких холмов — попасть туда можно совершенно спокойно — расположена настоящая сокровищница искусства — там учились и учатся мастерству целые поколения местных художников.

На другой день Нганимирра, я и переводчик, а им был Жинджурба, долго бродили по извилистым пещерным проходам, осматривая арнемлендский «Лувр». Тут было на что посмотреть и художнику, и антропологу, и историку. Были здесь и едва различимые рисунки тысячелетней давности, и гораздо более четкие изображения «послеконтактного» — имеются в виду контакты с европейцами — периода. Довольно любопытны картины в так называемом «рентгеновском», или «скелетном» стиле, представляющие в образной форме то, из чего состоят животные и люди.

Выбравшись из пещер, я стал готовиться к отъезду. Нганимирра что-то сказал маленькому мальчику, тот стремглав умчался, и через некоторое время появился некто Кангкаджи, один из многочисленных дядюшек Жаки, с большой баррамунди в руках — это был подарок мне на прощание.

Свежепойманная баррамунди— прощальный подарок от КангкаджиРасставшись с радушными хозяевами, я двинулся в путь, и скоро снова был дома у Макса. За время моего отсутствия, как я успел заметить, в его «царстве» ничего не изменилось: воз, в смысле «тойота», и ныне был там — в кювете. Оказывается, когда его попытались поднять, сломалась лебедка, так что пришлось искать машину, чтобы съездить в Дарвин за новой. Наконец, на следующий день вечером джип вытащили из кювета, освободив таким образом единственный доступный проезд через лес, — и я смог вернуться в Дарвин. Из-за лишних проволочек — опять это несносное табу! — я пропустил лекции по геофизике и квантовой механике. И оказался в очень неловком положении перед преподавателями и студентами. В свое оправдание я, как можно драматичнее, поведал заведующему кафедрой физики о моих злоключениях, но о табу умолчал — побоялся испортить себе репутацию среди профессоров...

Два месяца моей преподавательской деятельности в университете Северной территории подходили к концу. Прежде чем расстаться с этим уникальным местом в Австралии, я хотел поближе присмотреться к аборигенам, особенно к тем, которые никогда не были под пятой белых переселенцев.

Как ни странно, таковые существуют — на островах Тиморского моря, к северу от Дарвина, где они дали яростный отпор сначала голландским, а потом британским «первопроходцам». Я имею в виду жителей островов Тиви, Батерст и Мелвилл, среди которых мне удалось провести некоторое время перед тем, как отправиться домой, в Калифорнию. Это люди совершенно иного типа, они разительно отличаются от бесцельно слоняющихся, подавленных существ, что живут среди белых в больших и маленьких городах Австралии.

У обитателей островов особенно ярко выражено чувство собственного достоинства и независимости. Поэтому островитяне ощущают себя равными и полноценными членами общества, хотя живут они так же убого, как и их собратья с континента. Кроме морской живности — крабов, черепах, ракушек, они употребляют главным образом растительную пищу. В их рацион входят также большие зеленые муравьи, жирные гусеницы и невероятно длинные черви, живущие в стволах мангровых деревьев. Мне случалось сопровождать островитян, когда те отправлялись на поиски пищи в прибрежные заросли. По каким-то, только им ведомым, признакам они рубили средней величины деревья, растущие у самой воды. Расколов ствол, туземцы извлекали оттуда уже «подсоленных» червей, сантиметров двадцать длиной и около сантиметра толщиной, и тут же заглатывали их. Лично мне мангровые черви тоже пришлись по вкусу, и я с удовольствием поглощал их в сыром виде, пока не разобрался, из чего они состоят. Оказалось, что главным «внутренним содержанием» червей была болотная грязь, переваренная и просоленная желудочными соками. После этого я переключился на более удобоваримую пищу, как-то: ракушек и крабов...

Крабовыми панцирями, кстати сказать, щедро украшена католическая церковь на острове Батерст. У этого храма и его бывшего настоятеля довольно интересное прошлое. Основал церковь и миссию при ней француз-эльзасец, отец Гзель, один из немногих белых, прижившихся на острове. Обращение туземцев в католическую веру продвигалось туго. И даже сейчас, когда большинство населения Батерста крещено и считается католиками, аборигены зачастую ведут себя как язычники. Умершему они ставят крест на христианском кладбище, а где-нибудь в лесу — традиционный ритуальный столб в виде статуи и собираются вокруг него, чтобы справлять «корробори» в память о покойном. Однако где же на самом деле покоится тело усопшего, я так и не разобрался.

Как бы то ни было, с двадцатых годов прошлого века отец Гзель, а потом и его преемники стали играть важную роль в жизни острова. А началось все с молоденькой девушки, вернее, совсем еще девчонки по имени Мартина. Сразу же после рождения ее нарекли тринадцатой женой старого, больного проказой вождя Мерапануи... Однажды она прибежала к Гзелю и принялась умолять святого отца избавить ее от столь незавидной участи. Священник не хотел вмешиваться в дела туземцев и уговорил девушку вернуться в племя. По возвращении Мартина получила основательную трепку — и через пять дней опять убежала. На этот раз вдогонку беглянке было пущено копье, оно пронзило ей ногу, но это не остановило несчастную. Мерапануи не желал так оставить дело, собрал своих воинов и явился к священнику с требованием выдать ему законную «жену». Отец Гзель получил ультиматум: если к утру она не будет выдана, его убьют, а миссию сожгут. Отдать Мартину на верную смерть священник не мог, но и не отдать — тоже. Тут его осенила блестящая мысль. Дело в том, что на островах Тиви издревле продавали и покупали жен. Вспомнив об этом, Гзель собрал ножи, топоры, зеркала, табак — на сумму два фунта стерлингов и предложил все это в обмен на Мартину. Возражений со стороны Мерапануи не было... Таким нехитрым способом священник впоследствии спас многих девушек. Аборигены же считали, что ненасытный святой отец покупал их себе в жены.

Однако истинной целью французского миссионера было выдавать девушек замуж за молодых парней, причем по обоюдному согласию и с соблюдением внутриплеменных, родственных, табу. Замечу, что такие табу действуют и поныне: по достижении определенного возраста родным братьям и сестрам запрещается даже разговаривать друг с другом, до тех пор пока они не женятся или не выйдут замуж за не родственника.

Итак, отец Гзель занимался тем, что устраивал нормальные браки. Но скоро возникли новые трудности: девочек, рожденных от этих браков, по обычаю, сразу же определяли в жены — часто какому-нибудь старику. Закрепощение женщин продолжалось бы бесконечно, если бы однажды Гзелю не удалось убедить островитян в том, что: «если я покупаю корову, то имею все права на теленка». Молодые туземцы поддержали священника, которого вскоре произвели в епископы, а старики продолжали поставлять ему «живой товар». Девочек в миссии воспитывали в духе благочестия и готовили к замужеству — разумеется, по любви.

Таким вот оригинальным образом пресвятой отец Гзель прославился в Австралии и Европе как «епископ со ста пятьюдесятью женами».

Вадим Добров
Дарвин (Австралия) — Пало-Альто (Калифорния)

Просмотров: 6115