Бог велик — а лес больше. Часть I

01 июля 1995 года, 00:00

Бог велик — а лес больше

«Бог велик — а лес больше» — в этой древней индейской мудрости решили убедиться на собственном опыте участники второй российской научно-исследовательской экспедиции в южноамериканскую сельву, состоявшейся спустя четыре месяца после первой, которая, впрочем, была совместной — итальянско-российской и проходила в приграничном районе между Венесуэлой и Бразилией. Об этом путешествии мы уже писали.

Частота хождения россиян в джунгли Южной Америки может показаться удивительной, во всяком случае, на первый взгляд. И то верно: что они, собственно, там забыли? Что влечет их туда, причем с завидным упорством и настойчивостью? Ответ прост — жажда познать неведомое, то, к чему еще недавно не мог близко подступиться ни один, даже самый упорный и настойчивый из русских исследователей. Ведь сельва — уж если по большому счету — и сегодня остается наименее изученной областью нашей планеты... Итак, в сентябре 1994 года в Бразилию вылетела российская экспедиция — во главе с Анатолием Хижняком, членом Русского географического общества, — куда также вошли: Андрей Куприн, организатор и финансовый директор экспедиции и, кроме того, видеооператор; Владимир Новиков, фотокорреспондент; Александр Белоусов, видеооператор Российского телевидения, и Николай Макаров, художник. Средний возраст участников экспедиции, проходившей при финансовой поддержке банка «Столичный», — тридцать пет. Ив бразильскую сельву они отправились затем, чтобы, проникнув в неисследованные районы Амазонии, снять на видео- и фотопленку, равно как и описать, дождевой реликтовый лес, а также собрать семена некоторых экзотических видов тропических растений — по заказу Главного ботанического сада Российской академии наук. Ну и, помимо всего прочего, для того, чтобы попытаться вступить в контакт с дикими племенами индейцев яномамской группы. О том, как проходила экспедиция, рассказывает один из ее участников — Андрей Куприн. Так что, уважаемые читатели, вам предоставляется возможность узнать о приключениях молодых отважных россиян в Амазонии, что называется, из первых уст. Итак, в путь!..

Барселус

Был уже второй час ночи, когда дизельный речной пароходик со звучным названием «Принцесса Амалия» подошел к барселусской пристани. Торопливо перекидав на причал, с помощью команды, наш громоздкий, мало поддающийся учету багаж, мы проводили взглядом быстро удаляющиеся кормовые огни. Более неудобного времени для прибытия в этот затерянный в бескрайней сельве городок, что в пятистах километрах от Манауса, выбрать было сложно. Перспектива заночевать на пристани была вполне приемлемой, хотя особой радости не вызывала, учитывая, что последние две ночи мы провели на крыше палубной надстройки парохода. А пошедший под утро дождь привнес в надвигающийся промозглый рассвет еще больше уныния.

Барселус... Это слово позднее стало для нас символом всего цивилизованного мира, городом возвращения. Ну а пока я с интересом вглядывался в каменные ступени, уходящие метров на двадцать вверх по довольно крутому берегу. Сезонные перепады уровня воды в реке доходят до десяти метров. И лишь высота берегов спасает город от затопления.

Несколько улиц, сплошь уставленных магазинами, католическая церковь, заводь, поскрипывающая деревянными бортами баркасов... Скользнув по городским строениям, взгляд невольно останавливается на зеленой стене, возвышающейся на противоположном берегу. Хотя это только один из бесчисленных островов, разрывающих сорокакилометровое русло Риу-Негру, мне кажется, что именно там скрывается древнейшая тайна Земли — реликтовый дождевой лес Амазонии.

Мы остановились в единственной в Барселусе гостинице. В наши планы входило пробыть здесь около двух суток. Предстояла еще масса дел: надо было закупить продовольствие, оружие и выяснить обстановку в окрестностях. Самым сложным оказалось найти проводника с моторной лодкой, который согласился бы подняться, насколько это возможно, по Демени, левому притоку Риу-Негру.

Анатолий Хижняк, как единственный из нас, знавший португальский, отправился в порт — искать проводника, а мы разбрелись по магазинам. Володя Новиков, фотограф, проявив истинную страсть к сбиванию цен, существенно снизил возможные затраты на продукты. То из одной лавки, то из другой, — а иногда казалось, что из нескольких одновременно — я слышал его неодобрительно-пронзительное «не жирная!». Причем это высказывание чаще всего относилось к вещам, имевшим к «жирности» весьма отдаленное отношение. Как ни странно, это все же производило впечатление, и наши гермомешки для продуктов тяжелели с пугающей быстротой. К вечеру нашлись и проводники: их оказалось двое — метис Лопорино и индеец Педро, хорошо знавший район Демени. В общем, все шло более или менее по плану. Правда, некоторое беспокойство вызывал груз, состоящий из трех разобранных лодок, палаток, фото- и видеоаппаратуры и невообразимого количества «нужных» вещей. Прошедший день добавил к этому списку карабин с патронами, продукты в расчете на полтора месяца, а также восемьсот литров бензина для японского лодочного мотора марки «ямаха». Стало ясно, что в одной лодке нам не уместиться.

Из Барселуса на лодках по Риу-Негру к притоку Демени и дальше — в глубь сельвы. Пока с нами сопровождающие — метис и индеец. Потом придется идти одним. Что нас ждет впереди?..Вообще все наши предыдущие перемещения можно условно разбить на несколько этапов: ИЛ-62 «Аэрофлота» доставил нас из Москвы в Рио-де-Жанейро, «боинг» «Транс-Бразил» — из Рио-де-Жанейро в Манаус, речной пароходик — из Манауса в Барселус. И лишь на другой день, почти через полторы недели пребывания в Южной Америке, мы уходили в мир, ради которого и ступили на эту землю.

Но, прежде чем покинуть Барселус, мне бы хотелось сказать еще пару слов об этом своеобычном городке. Между прочим, это бывшая столица бразильской Амазонии, однако со временем она утратила свое первенство и медленно пришла в запустение. Обветшалые монументальные каменные пристани, аэропорт с кассой, залом ожидания и баром, где все двери закрыты на замки, где нет ни служащих, ни пассажиров, вызывают ощущение, что город начинали строить с размахом и даже некоторой помпезностью, от которой теперь не осталось и следа. Количество машин и мотоциклов на главной улице города невольно вызывает улыбку. Дело в том, что из Барселуса не проложена ни одна дорога, вся связь с внешним миром — черная лента Риу-Негру да редкий самолет. Поэтому машины здесь встретишь, пожалуй, только на единственной асфальтированной улице, что тянется параллельно берегу. Перед каждой поездкой хозяева с любовью натирают свои автомобили полирующим составом, садятся за руль и отправляются кто куда — но не далеко, от силы на полкилометра от дома. Едут по делам или просто покататься.

Демени

Около часа дня наш караван, состоящий из двух связанных алюминиевых лодок, приводимый в движение сорокасильной «ямахой», наконец тронулся в путь. Барселус располагается как раз напротив устья Демени, и прежде всего нам предстояло, огибая многочисленные острова, пересечь русло Риу-Негру, на что при нашей скорости — около пятнадцати километров в час — могло уйти часа три. То, что гигантская река осталась позади, мы поняли, лишь когда Педро, махнув рукой прямо по курсу, произнес: «Демени». И только чуть позднее мы заметили, что плывем вверх по течению однорусловой реки шириной около двухсот метров. Теперь можно было свободно ориентироваться на местности, сопоставляя крутые повороты Демени с имеющейся у нас «пятикилометровой» картой, составленной по данным спутниковой съемки.

На ночь остановились в деревне, состоящей из двух хижин, покрытых пальмовыми листьями. Весьма любопытно, что этот населенный пункт значился на нашей подробной карте. Население — уже приобщенные к современной цивилизации индейцы тукано, встретили нас довольно приветливо. У одной из хижин горел костер, где-то рядом в темноте неслышно несла свои воды река. И надо всем этим раскинулось звездное экваториальное небо, как бы поддерживаемое ветвями могучих деревьев.

Первая ночь в сельве... Она заставляет думать каждого о своем. Ночь, наполненная ожиданием. Таким же откровением для меня позже стал наш последний ночлег в тропическом лесу. А пока мы были лишь на пороге этого чарующего мира, и только собирались войти в дверь, которая открывается далеко не каждому.

Барселусский причал. Рыбаки возвращаются только под вечер, с богатым уловом.

Тужужу

Наутро снова в путь. До сегодняшнего дня все шло как по маслу. Равномерный шум мотора, вспугивающий прибрежных птиц, на нас действовал успокаивающе, и мы наслаждались видами Демени и красотами прибрежных пейзажей. Я сидел на носу первой лодки, как зачарованный, всматривался в каждый поворот реки, словно в ожидании чуда, и лишь иногда доставал из защитного кофра видеокамеру — чтобы заснять самое интересное. Хижняк делал пометки на карте: ведь за десять лет, прошедших со дня ее выпуска, река в некоторых местах уже успела изменить свое русло. Чем дальше мы уходили вверх, тем очевиднее становилось, каким долгим и трудным будет возвращение. О том, что его могло не быть вообще, мы старались не думать.

Вдруг мотор снизил обороты, и я увидел, как Педро достает из-под канистры с бензином дробовик, внешним видом напоминавший мушкет. На берегу, метрах в пятидесяти от нас, прохаживалась, ничего не подозревая, напоминающая цаплю птица. Мотор смолк, и лодки по инерции бесшумно заскользили вдоль берега. Педро показал пальцем на добычу и тихо произнес странное слово — «тужужу». Грянул выстрел. Пятна крови выступили на белоснежной шее и левом крыле птицы. Она не упала и, видимо, не имея сил взлететь, заковыляла в сельву, тяжело переваливаясь с лапы на лапу. Лодка тем временем уткнулась носом в берег. Я мигом соскочил на сырой песок. Сначала у меня было желание догнать подранка, но я тут же смекнул: Бог с нею, птицей, пусть последнее слово останется за охотником-индейцем. И Педро сказал свое слово. Дальнейшие действия своей неторопливостью напоминали покадровый просмотр фильма: медленно идущая «тужужу» и неспешно преследующий ее Педро поочередно скрылись за кустами. Прошло еще минуты три, и Педро вернулся такой же неторопливой походкой обратно — пустой. А на наши недоуменные взгляды — где же, мол, птица? — он ответил очень просто — ушла. В голосе индейца не было ни тени разочарования. Но это уже вопрос психологии. Индейцам вообще свойственно жить, затрачивая лишь необходимый минимум усилий: они довольствуются только тем, что легко взять. Казалось бы, такой подход к жизни свойствен бездельникам, но у всего есть своя обратная сторона: индеец берет у природы лишь то, что она сама готова ему отдать, — он живет, не разрушая свой хрупкий мир.

Окраины порта. Отсюда, собственно, и началось наше путешествие.

На веслах

За два дня пути вместе с Лопорино и Педро мы прошли около четырехсот километров — аккурат до того места, где в Демени впадает ее правый приток река Куэйрос. Дальше начинались земли индейцев яномами. Здесь нам пришлось расстаться с проводниками, как, впрочем, и с «ямахой», которая до сегодняшнего дня с легкостью вытягивала нас вверх по реке. Прощание было коротким: рассчитались с индейцами да пожелали им благополучного возвращения. Хотя, как мне показалось, они сильно усомнились, что нам, пятерым «странным» белым из далекой неведомой страны, будет суждено когда-нибудь снова появиться в Барселусе. Лодки скрылись за поворотом, и, когда стих шум мотора, мы поняли, что остались один на один с сельвой. С этой минуты нам предстояло рассчитывать только на свои силы да еще на везение, от которого в большой степени зависела судьба экспедиции и каждого из нас. Гора рюкзаков и гермомешков на берегу озадачивала: удастся ли разместить весь груз в лодках? Их было три: трехместная байдарка «Таймень», наибольшей вместимости, способная принять на борт двух человек, да килограммов двести груза, и две двухместные «Нерпы» — легкие, юркие, больше подходящие для спортивного сплава, чем для длительного автономного путешествия по воде. С большим трудом уложив всю кладь, мы наконец отчалили. Я с Николаем Макаровым втиснулся в готовый, кажется, затонуть от распирающего его груза «Таймень». Александр Белоусов и Владимир Новиков разместились в первой «Нерпе», а во вторую уселся Анатолий Хижняк, прихватив с собой огромный мешок с продуктами.

Жительница Барселуса, — молодая метиска, за привычным, повседневным занятием.Течение Демени не сильное, но грести на перегруженных лодках несколько часов подряд — занятие довольно утомительное. Тяжелее всего пришлось Хижняку: он был один и работал веслами почти без передышки; к тому же в его байдарку через плохо заделанные швы стала проникать вода. Взошедшее в зенит солнце безжалостно обжигало не защищенные одеждой участки кожи: ведь мы еще не успели привыкнуть к его испепеляющим лучам.

Около двух часов дня небо затянули облака, послышались близкие раскаты грома, налетел шквальный ветер, покрывший поверхность Демени полуметровыми валами, и следом за тем обрушился ливень. В первое мгновение показалось, будто мы попали под сплошной поток воды, лишь самую малость разбавленную пузырьками воздуха. Черная поверхность реки буквально кипела. Наверное, безудержное буйство сил природы передалось и нам: мы еще дружнее налегли на весла — лодки упорно продвигались вперед. Я сидел на носу «Тайменя» и сквозь струи, бьющие в лицо, видел, как волны, продавливаемые байдаркой, обрушиваются на ее брезентовый верх. Сквозь рев сзади прорвался Колин крик: «Нас сейчас сломает... Каркас на пределе... Давай к берегу!» «Тайменю» и правда приходилось туго — при его почти шестиметровой длине и запредельной загрузке он поневоле старался вписаться в профиль волн. Алюминиевые трубы пока держались, но надолго ли хватит у них крепости? Мы стали смещаться с середины бушующей реки шириной двести метров ближе к берегу, где волна была меньше. Тем временем «Нерпа» Хижняка отстала — легкое ли дело грести одному в эдакую бурю? Стена дождя почти скрыла нашего товарища. Мы начали разворачиваться, вал ударил в левый борт, перехлестывая через край, «Таймень» накренился, но выдержал. Еще удар, еще... и вот уже волну режет острие кормы. Ветер уперся нам в спину, несколько взмахов веслами — и Хижняк рядом. Я кричу ему, чтобы он бросил нам веревку. Пока Коля берет «Нерпу» на буксир, я лихорадочно вычерпываю эмалированной кружкой воду, готовую вот-вот залить лодку полностью.

Тропический ливень продолжался около часа, и все это время мы упрямо шли против ветра и течения. И только с последними каплями дождя три лодки сошлись вместе, пришвартовавшись к нависшему над водой стволу пальмы. Амазония, подобно хищной птице, лишь легко взмахнула над нами своим грозным крылом...

На ночь встали на высоком берегу. Место для палатки пришлось вырубать. С трудом набрали дров для костра. В тропическом лесу сделать это непросто. Живые ветви совершенно непригодны не только для разведения, но и для поддержания огня. Казалось бы, ничего страшного, ведь вокруг столько погибших растений, но все, что коснулось земли, моментально пропитывается влагой и вскоре превращается в труху. В дело идут только сучья, высохшие, но не упавшие, а оставшиеся висеть, запутавшись в плотной сети ветвей и лиан. Здесь же мы первый раз столкнулись с колючими пальмами, которые впоследствии доставили нам немало неприятностей. Причем главную опасность представляют не покрытые огромными шипами стволы взрослых растений, а молодая поросль и опавшие листья на почти метровой длины стеблях. Тонкие черные, пятисантиметровые иглы, к тому же твердые, как стекло, легко прокалывают одежду и впиваются в тело. Не приведи Господь наступить на пусть даже полусгнивший стебель пальмового листа ногой, не защищенной толстой подошвой армейского ботинка. Колючки почти не поддаются гниению и остаются такими же острыми, как на живом дереве. Отломившиеся концы шипов, засев глубоко под кожей, причиняют нестерпимую боль и вызывают нагноение.

Ночью стало довольно холодно, а тут еще одежда и спальники промокли, хоть выжимай. С рассветом, в шесть утра, мы снова были на воде. Пройдя за несколько дней около сотни километров вверх от того места, где состоялось наше прощание с Педро и Лопорино, мы неожиданно вышли к индейской деревне.

Несколько образчиков флоры и фауны — то малое, что зацепил глаз лишь на подступах к «зеленому аду».

У журикабо

Первое, что мы увидели, были пятеро индейцев: они стояли на берегу и внимательно разглядывали нас, нежданных гостей. Вообще мы являли собой довольно впечатляющее, красочное зрелище — особенно бросался в глаза «Таймень». Ярко-зеленого цвета, почти шестиметровой длины, украшенный двумя голубыми крышами-надстройками, которые мы позднее сняли за ненадобностью, и красным механизмом рулевого управления. На фоне долбленых индейских лодчонок наш «Таймень» поистине производил впечатление линкора. Две «Нерпы» — одна синего, другая коричневого цвета, образовывали что-то вроде эскорта. Картину дополняли желтые майки с непонятным символом и надписью «Банк «Столичный» да лежащий на носу «Тайменя» арбалет.

Похоже, наше появление вызвало легкую панику среди индейцев. Трое из них остались на берегу, чтобы не спускать с нас глаз, а двое других скрылись в зарослях — вероятно, чтобы предупредить остальных.
Подплываем ближе — на лицах индейцев, обрамленных полукругом черных волос, смесь любопытства и страха. А страх может сослужить плохую службу — от него один шаг до агрессии.

Трое оставшихся — молодые мужчины — были почти полностью обнажены — только одна веревка вокруг пояса, которую никак нельзя было принять за элемент одежды: скорее всего, она служила чем-то вроде перевязи — чтобы можно было подвешивать разные мелкие вещи. На телах никакой раскраски. Все трое худощавые, низкорослые, с выступающими вперед животами.

На берегу Демени. Перед наступлением ночи надо проверить оружие: ведь мы же в сельве.Я незаметно прикрываю арбалет брезентом. Хижняк приветствует индейцев на португальском. Вижу — они его не понимают.
Пока мы причаливали, на берегу уже собралась толпа человек в десять-двенадцать, в том числе четыре женщины. У многих мужчин в руках прямые двухметровые луки. Высаживаемся, Хижняк судорожно роется в рюкзаке — индейцам нужно что-то подарить. На свет появляются рыболовные крючки и леска. Индейцы, видя, что мы не вооружены, успокаиваются и с радостью принимают подарки. По времени, которое понадобилось, чтобы позвать подмогу, я прикидываю, что деревня совсем рядом. Вперед выходит индеец и обращается к нам по-португальски. Хижняк вступает с ним в разговор, обильно подкрепляя слова мимикой и жестами. Обоим явно не хватает словарного запаса. Время от времени обе переговаривающиеся стороны доводят краткий смысл сказанного до «соплеменников». Так мы узнали, что эта яномамская деревня — своего рода форпост на границе индейских земель. Бразильцы не часто бывают в этом глухом месте. Самые долгожданные гости — миссионеры, они привозят лекарства, одежду, железные ножи, мачете, огромные (до полутора метров в диаметре) сковороды для обжаривания маниоки. Изредка появляются представители ФУНАИ — государственной службы защиты индейцев. Кстати, перед отплытием из Манауса мы побывали в штаб-квартире этой организации, где узнали трагическую новость о том, что недавно в один из районов Национального парка Де-Неблино вторглись гаримпейрос — бразильские золотоискатели и что в борьбе с ними погибло несколько сот индейцев. В конце концов яномами все же удалось изгнать вторгшиеся на их земли хорошо вооруженные отряды. Однако нас предупредили, что в результате последних событий общение с яномамскими племенами, даже не участвовавшими в военных действиях, дело отнюдь не безопасное...

Пока все, кажется, идет нормально, на лицах индейцев наконец появляются улыбки. Многие подходят к нашим лодкам — они явно произвели на них впечатление. Луки из грозного оружия превратились в товар для обмена. Вымениваем на веревки и материю три лука со стрелами. Лук изготовлен из черного как смоль, плотного и необыкновенно упругого дерева, стрелы — из какой-то разновидности бамбука; они необычайно легкие, на одном конце — костяной или деревянный наконечник, на другом — темное оперение. Тетива искусно сплетена из растительных волокон, но на большинстве луков она синтетическая — так прочнее и надежнее. Как нам рассказал Антонио, индеец, знавший по-португальски, даже у племен, никогда не вступавших в контакт с современной цивилизацией, все чаще можно встретить тетиву из капрона. Это — продукт обмена с жителями приграничных деревень, вроде той, где мы сейчас находились. Кстати, тут же уточню: Антонио, конечно же, не индейское имя, настоящие свои имена яномами тщательно скрывают от пришлых. По индейскому поверью, человек, узнавший твое имя, при желании может легко наслать на тебя порчу. Поэтому индейцы в общении с внешним миром называют себя библейскими именами, которыми их окрестили миссионеры.

Антонио показывает нам свое искусство стрельбы из лука — выпускает стрелу, она взмывает далеко ввысь. Затем передает лук Хижняку — теперь ты, мол, покажи, на что способен. Индейцы, которых к этому времени стало заметно больше, внимательно следят за ними. И вообще, происходящее уже напоминает импровизированное спортивное состязание. Анатолий, вероятно, тоже почувствовав это, делает красивый жест — передает лук мне.

Ощущение глупейшее! Антонио и я оказываемся посредине живого круга, образованного коричневыми телами мужчин и женщин. И в центре всеобщего внимания — мы, пятеро пришельцев в защитного цвета одежде, с дурацкими ухмылками на лицах. У меня в руках двухметровый лук и такой же длины стрела. Судорожно вспоминаю, когда последний раз держал в руках лук. Вспомнил: в четвертом классе. Изумительно! Хорошо еще, что в небо — а если бы в мишень? Стрела выскальзывает из пальцев — того и гляди упадет. Раздается смех. Понемногу вхожу в азарт. Крепко зажав между пальцами стрелу, медленно натягиваю тетиву, направив деревянный наконечник в ослепительно голубое небо. Что-то сейчас будет! В общем, одно из двух: либо сломаю эту палку, хоть она и чертовски упругая, либо... Ну да Бог с ним, со всем, не корову же, в конце концов, проигрываю. Черный лук сгибается в дугу, слышится слабый треск — но пальцы уже послушно разжались, и стрела с резким свистом уходит в небо. И скоро скрывается из вида. Зрители, придя в легкое замешательство от увиденного, тотчас бросаются врассыпную. Каждый индеец думает, что стрела, падая обратно, попадет точно в него. Я вскидываю голову — и, успев разглядеть мчащуюся вниз стрелу, отскакиваю в сторону. Летящая с долгим, протяжным свистом стрела, достигнув земли, вонзается в плотный песок сантиметров на двадцать. Похоже, наша взяла.

Ну что же, начало знакомству положено — нас приглашают в деревню. Пройдя по тропе через довольно плотный кустарник и небольшую банановую плантацию, выходим на вытоптанную площадку. Посередине стоит огромная шатрообразная хижина-деревня молока. С некоторым трепетом заходим внутрь. После яркого света глаза не сразу привыкают к полумраку. В круглое помещение метров тридцати в диаметре свет проникает только через центральное отверстие в конической, покрытой пальмовыми листьями крыше и дверной проем. Пол — утрамбованная земля. В центре молоки пусто, а вдоль стен на столбах, поддерживающих кровлю, развешаны гамаки. В некоторых из них сидят индейцы, их глаза внимательно следят за нами. Гамаки располагаются как бы группами; каждая из групп принадлежит отдельной семье. Между гамаками разложены костры. Молока не имеет внутри перегородок — это одно огромное помещение, в котором могут жить до восьмидесяти человек. У стен стоят луки и духовые трубки, предназначенные для стрельбы отравленными стрелами...

Со времени высадки мы не успели снять ни одного кадра — боялись разорвать тоненькую, едва-едва обозначившуюся нить, связавшую нас с индейцами этого яномамского племени, которые, как выяснилось, называли себя журикабо. Потом мы не раз сожалели, что вовремя не воспользовались ни фотоаппаратом, ни видеокамерой. Но было уже поздно. Удача отвернулась от нас так же внезапно, как и улыбнулась нам.
Снаружи послышался шум — и мы, в сопровождении Антонио, поспешили к выходу из молоки.

У заброшенной индейской хижины.

Давид

То, что обстановка изменилась, было заметно сразу. Выйдя наружу, мы оказались в полукольце воинов. Чуть впереди стоял плотный индеец средних лет, в поношенных шортах и майке. Антонио заговорил с ним, пытаясь что-то объяснить, — как видно, насчет нас, но тот его не слушал. И пристально глядел в нашу сторону. Дело, похоже, принимало серьезный оборот. Перед нами, судя по всему, стоял вождь — для него мы были незваными гостями, вторгшимися в его владения. Хижняк попробовал заговорить с вождем по-португальски, и тот начал ему отвечать. Я ни слова не понял из их диалога, однако тон предводителя журикабо не сулил ничего хорошего. «Надо уходить», — бросил нам Хижняк. Индейцы расступились, и мы двинулись по тропе, ведущей к берегу. Шли не оглядываясь, спиной чувствуя недобрые взгляды воинов журикабо. От былого радушия не осталось и следа.

У кромки воды остановились — хотелось узнать, что сказал вождь, и обсудить, как быть дальше. Через некоторое время к нам подошел Антонио и передал решение Давида — так звали вождя, которому индейцы, все до одного, подчинялись беспрекословно.
«Вы должны немедленно покинуть деревню», — коротко сообщил Антонио.

Однако, поскольку дело близилось к вечеру, нам было позволено остановиться на ночь километрах в двух выше по течению Демени (ниже не было подходящего места для стоянки), с тем чтобы уже наутро покинуть территорию этого яномамского племени.
Всю ночь рядом с нами был молодой индеец по имени Луис — вождь отрядил его следить за нашими действиями.
Кроме того, Антонио, перед тем как проститься, добавил, что, если мы не подчинимся требованиям Давида, яномами применят силу.

Итак, выбора у нас не было. Мы стали лагерем и решили дождаться утра, а потом, воспользовавшись тем, что по договоренности кому-то из нас предстояло доставить Луиса обратно в племя, — еще раз попробовать договориться с вождем. Индейская деревня непреодолимым заслоном встала на нашем пути в неисследованный район Амазонии, раскинувшийся у подножия Гвианского нагорья.

Ночь прошла спокойно. Накормленный до отвала и задаренный подарками, Луис безмятежно спал, свернувшись калачиком в тамбуре палатки, никак не реагируя на то, что мы то и дело через него перешагивали. Утром, как и договорились, Хижняк с Луисом сели в «Таймень» и поплыли в деревню. Компанию им составил наш оператор Саша Белоусов — в глубине души он надеялся отснять хотя бы несколько планов. Вернулись они вдвоем с Хижняком часа через два с половиной — лица у обоих безрадостные. Однако, хотя нам и в этот раз, как говорится, дали от ворот поворот, Хижняку удалось кое-что разузнать о вожде журикабо.

Оказывается, Давид, остановивший наше продвижение в глубь яномамской территории, был вождем не только журикабо. Этот человек объединил под своим началом многие яномамские племена, живущие по эту сторону Гвианских гор. Теперь, вступив в контакт с представителями бразильского правительства, он пытается договориться о том, чтобы на землях яномами было создано нечто вроде индейской автономной республики. Таким образом, судьба столкнула нас с человеком, о котором, возможно, последующие поколения индейцев буду слагать легенды. Правда, при более близком знакомстве «живая легенда» оказалась довольно капризной, самолюбивой, меркантильной и жестокой. Вместе с тем не могу не согласиться, что дело, которое задумал Давид, может сыграть полезную роль в сохранении не только самих индейцев яномами и их культуры, но и природы этой, пока не тронутой цивилизацией части Амазонии.

Базовый лагерь

Итак, мы возвращались. Осталась позади с таким трудом найденная деревня. Пройденные участки реки, мозолями и потом отвоеванные у течения, таяли один за другим. Настроение у всех по давленное. Спустившись километров на пятнадцать-двадцать, пристаем к обширному пляжу напротив заводи с живописным островом посередине. Здесь и решаем ставить базовый лагерь. Нужно искать выход из сложившейся ситуации. О возвращении не могло быть и речи. Но нам необходимо время, чтобы прийти в себя и собраться с мыслями. Первый раз за время путешествия устанавливаем обе палатки: ведь нам предстоит пробыть здесь несколько дней.

Хижняк предлагает — видимо, вспомнив свое первое странствие по амазонским джунглям, — идти пешком, в обход злополучной деревни, сокращая путь вдоль сильно петляющей реки, и километров через сто выйти в район так называемого «белого пятна». Сто километров по сельве на своих двоих — не шутка. Решаем делать пробную вылазку. Дело в том, что скорость продвижения в сельве сильно зависит от характера растительности. Прибрежная полоса — сплошное переплетение зарослей, но Анатолий уверен, что она не может быть очень широкой, скоро должен начаться первичный лес, по которому за день можно проходить не менее пятнадцати километров. Это-то нам и предстоит выяснить.
Уходим вчетвером. Николай Макаров остается обустраивать лагерь и приводить в порядок лодки.

Хижняк идет первым и прорубает тропу, стараясь придерживаться северо-западного направления. Я — следом за ним, с рюкзаком за плечами, — одним на всех. За мной — Белоусов с видеокамерой; замыкает шествие Новиков, с увесистым кофром для фотоаппаратуры. Идти тяжело, заросли настолько плотные, что без мачете не сделать ни шага. Движемся по азимуту.

Как ни странно, заблудиться не боимся: тоннель, оставшийся за нами, в случае чего выведет обратно...
А вот и первая встреча: на уровне лица Хижняка замерла небольшая древесная змея. Она довольно ядовитая, так что главное — вовремя ее заметить. Пот пропитывает одежду насквозь, но снять защитную форму нельзя — кругом кишмя кишат насекомые, да и от многочисленных колючек не поздоровится. Лес так и не стал реже, а нам уже пора назад. Возвращаться по прорубленному коридору очень легко, и скоро мы выходим к лагерю. С наслаждением залезаем в кажущуюся прохладной двадцативосьмиградусную воду. Вылазка заняла около шести часов, и мы порядком вымотались. Однако от попыток продраться как можно глубже в сельву решаем не отказываться. Постепенно начинаем вживаться в окружающую природу.

Запас продуктов пока велик, но нужно экономить: впереди, даже при благоприятном стечении обстоятельств, еще почти полтора месяца автономного существования. Самый простой и оптимальный способ сохранить съестные припасы в наших условиях — рыбная ловля. Отправляюсь за кольями, чтобы потом установить сети. Единственные подходящие для этого растения в непосредственной близости от лагеря — молодые цекропии. По рассказам Хижняка, догадываюсь, что меня ожидает. Дело в том, что ствол цекропии полый и в нем обычно находят себе пристанище мелкие, но необычайно агрессивные муравьи, которые с яростью набрасываются на любого, кто осмелится их потревожить. Но деваться некуда — надеваю перчатки, беру в руки мачете и делаю первый взмах. Рубится очень легко, словно имеешь дело с гигантским травяным стеблем, — и буквально после третьего удара дерево падает. Почти одновременно ощущаю жгучую боль в области шеи. Вскоре уже кажется, что боль, точно яд, растеклась по всему телу. Хватаю упавший ствол, и волоку его к реке — только в воде и можно найти спасение от кровожадных муравьев. Досталось мне прилично: руки, лицо и шея горят, спасу нет. А нужно еще пять кольев... Хорошо еще, что этот вид муравьев не так опасен, как «буно», десять укусов которых могут оказаться смертельными.

Ставим сети и рыбачим на донку, толстую леску с металлическим поводком на конце да куском рыбы, насаженной на огромный крючок. В качестве поводков используем металлокорд, служащий для изготовления автомобильных покрышек. Так вот: несколько раз они перекусывали и его.

Нередко к нам в сети попадали различные виды сомов, а также хищные рыбы, отдаленно напоминающие щуку. На конце нижней челюсти у них по паре иглообразных клыков. Когда рыба смыкает челюсти, зубья-клыки проходят сквозь отверстия в передней части головы, выходя наружу наподобие шипов.

Страна Амазония

Пиранья... Об этой южноамериканской рыбке слышали многие. Попробую рассказать о ней, основываясь на том, что сам успел увидеть за два месяца пребывания рядом с «бичом» амазонских рек. Кого-то, наверное, разочарует созданный мною образ, довольно сильно расходящийся с широко распространенным представлением об этой маленькой рыбке-убийце. И тем не менее, когда смотришь на бьющуюся на песке тридцатисантиметровую пиранью, понимаешь, насколько может быть опасной эта рыба. Тупая голова с мощными бульдожьими челюстями, усаженными острыми, как бритва, треугольными зубами. Пиранья готова вмиг впиться ими во все, что движется. Так, один раз пиранья, которую мы бросили в «Таймень», со скрежетом вцепилась зубами в алюминиевую трубку лодочного каркаса, оставив на ней вполне различимые следы. Так что брать эту рыбку в руки рекомендуется лишь после того, как вы оглушите ее чем-нибудь тяжелым, — например, мачете. А в том, что пиранья может запросто отхватить вам палец, я ничуть не сомневаюсь.
Пираньи оставляли от рыбы, попавшей в наши сети, лишь головы да ошметки кожи. А запутавшись сами, резали прочный капрон, как ножницами, правда, это мало помогало им выпутаться. Все это так, но я позволю себе сказать, что пираньи не столь кровожадны, как их описывают в приключенческой литературе. Купание в кишащей ими реке отнюдь не самоубийство. И если сначала мы с опаской поглядывали на поверхность воды, а войдя в нее, старались держаться у самого берега, чтобы успеть вовремя выскочить, то, пообвыкнув, просто перестали обращать на них внимание. Рассказы о моментально обглоданной до кости руке, неосторожно опущенной в воду, не более чем легенда. Хотя допускаю, что в принципе стечение таких обстоятельств, как массовое скопление пираний в ограниченном пространстве, наличие крови в воде (небольшие, пусть даже кровоточащие раны не в счет) может спровоцировать нападение этих хищниц.

А вообще пиранья очень вкусная рыба, правда, костлявая. Нам встречалось около десятка ее разновидностей, добрая половина из которых исключительно растительноядные. Нередко в сети попадали различные виды сомов. Жирные, без мелких костей, они были для нас самой желанной добычей. Нельзя не упомянуть и хищную рыбу, отдаленно напоминающую щуку, с одной интересной особенностью: на конце нижней челюсти у нее находятся два иглообразных, пятисантиметровых клыка, тогда как общая длина рыбы составляет не больше сорока сантиметров. Естественно, зубья-клыки не помещаются в ротовой полости, но, когда рыба смыкает челюсти, они не выступают по бокам, как это можно предположить, а проходят сквозь отверстия в передней части головы, выходя наружу наподобие шипов. Однажды в наши сети угодила довольно необычная добыча. Да и попалась она, когда снасти сохли на берегу. Полуметровая зеленая игуана, наверное, долго барахталась в цепких капроновых нитях, тщетно пытаясь освободиться. И к тому времени, когда мы ее заметили, она уже была мертва. Сельва не прощает беспомощности — солнце и насекомые сделали свое дело. При взгляде на безвольно повисшую голову, облепленную прожорливыми трехсантиметровыми мухами, всем нам почему-то стало немного не по себе.

Наш лагерь, в принципе, можно было бы назвать экзотическим курортным местечком. Роскошное экваториальное солнце, белоснежный песчаный пляж, сочная зелень вокруг, теплые воды реки да фантастическая рыбалка! Но постепенно райское наслаждение испортили насекомые. За несколько дней наши лица, да и остальные части тела покрылись сплошным «узором» из кровавых точек, остающихся после укусов местной мошки. Больше всех страдал Володя Новиков, и, хотя он не жаловался, отшучиваясь, что, мол, мошки тоже хотят есть, смотреть на него было страшно. На теле, кроме солнечных ожогов, появились кровоточащие язвы, руки и ноги опухли — организм нашего товарища с трудом боролся с ядом, поступавшим в кровь с тысячами укусов насекомых...

Между тем мы вот уже несколько дней живем на берегу дикой реки, затерявшейся посреди неоглядного тропического леса.
Если отплыть в заводь — тут же, неподалеку от лагеря, — образовавшуюся на крутом повороте русла, можно часами наблюдать, правда, с приличного расстояния, многочисленных обезьян, с веселыми криками прыгающих по ветвям склонившихся над водой деревьев. Во время одной из вылазок в сельву мы более близко познакомились с крупной паукообразной обезьяной. Вышли на нее неожиданно — она оказалась в каком-нибудь десятке метров от нас. Сначала обезьяна, видимо, опешила и несколько секунд удивленно смотрела на непонятные создания, вторгшиеся в ее обиталище. Новиков полез за фотоаппаратом. Дальше все произошло молниеносно. Схватив огромную палку, «милое существо» метнуло ее в непрошеных гостей. А точнее, в одного из нас — многострадального Новикова. Володя едва успел отскочить. Слава Богу, все обошлось. Получив этот урок, мы уже совсем по-иному — с опаской — глядели на скачущих по верхушкам деревьев обезьян, наших длинноруких соседей.
В реке водились и кайманы. Огромные дыры в наших сетях и характерные следы на песке были тому убедительным подтверждением. Но днем мы их, к сожалению, не видели. Только к ночи они выползали на берег, недалеко от палаток. В свете фонаря хищные глаза кайманов горели оранжевым огнем. Но стоило подойти ближе пятнадцати метров, как животные с шумом бросались в воду. По ночам слышен крик анаконды, где-то совсем рядом. Она ревет, как могучий бык, и от этого невольно идет мороз по коже. Мир звуков вокруг очень необычен: крики попугаев, обезьян, постоянный звон цикад. Но как-то утром на нас обрушился шум, который по своей cиле ни в какой степени не мог сравниться со всем, что мы слыхали ранее. Вы когда-нибудь слышали, как кричит обезьяна-ревун? Судя по названию, я всегда думал что эта обезьяна и впрямь издает громкий, пронзительный рев. На самом же деле... Описать этот крик нельзя — сравнить его можно разве что с шумом двигателя реактивного самолета или гулом турбины, или визгом циркулярной пилы. Но даже столь громкие сравнения вряд ли помогут получить истинное представление о том, как голосит обезьяна-ревун. Это нужно слышать — крик ужасающей силы, который, кажется, никак не может принадлежать живому существу.

Окончание следует

Андрей Куприн | Фото Александра Белоусова и Владимира Новикова

Рубрика: Via est vita
Просмотров: 11319