След Минотавра

01 июля 1996 года, 00:00

След Минотавра

В первый раз мне посчастливилось попасть на Крит в канун мая 1995 года. Поездка была сумасшедшей: греки, принимавшие нас — представителей российской прессы, постарались «упаковать» в три дня всю многовековую историю острова. В известной мере им это удалось: я уезжал с разбухшей от впечатлений головой и мучительным ощущением, что не увидел и не понял самого главного. Наверное, поэтому я вернулся сюда осенью. Один.

Странное дело: поначалу мне казалось, будто я попал не в Ираклион (это главный порт на Крите), по которому нас возили весной, а совсем в другой город. Вот что значит спешка, взгляд из окна туристского автобуса! Улицы, дома, ресторанчики выглядели теперь иначе, и все же я испытывал подлинную радость возвращения настолько безошибочно узнаваем был дух Ираклиона, дух Крита — свободный дух греческих островов.

С края крепостной стены, построенной венецианцами почти пятьсот лет назад, открывался вид на море. Это мощное укрепление появилось на месте громадного рва, вырытого сарацинами шестью столетиями раньше. Ров — по-арабски «хандак». Именно так назывался город на рубеже второго тысячелетия. После того как им овладели венецианцы, Хандак стал Кандией — так было более привычно уху латинянина. Знаменитая Кандия! Гордость заморских владений Венецианской республики — разве можно было ее уступить? И в 1453 году, сразу после падения Константинополя, началось возведение грандиозной крепости — строительство, растянувшееся почти на сто лет, но превратившее Кандию в город-форт, один из самых неприступных на Средиземноморье. Мегало Кастро — так назывался форт — на доброе столетие охладил пыл турецкой армии, но когда все же пришел 1645 год и практически весь Крит склонился под властью султана, Мегало Кастро держал осаду еще целых 20 лет!

Ираклион — Хандак — Кандия — Мегало Кастро — Ираклион. Название крохотной деревушки, существовавшей еще до пришествия арабов, вернулось спустя тысячу лет освобожденному городу. С высоты крепостной стены я смотрел на мирное, иссиня-зеленое море, которое и сегодня называют Критским. У причалов порта швартовался громадный паром. На его корме можно было различить название: «Царь Минос». «Царь Минос — это уже не история, это миф, выдумка», — подумал я и тут же почувствовал, что сам себе не верю. То, что всегда было для меня литературным понятием, здесь, на Крите, обретало особый, гиперреальный смысл. Миф существовал: его очертания проступали над венецианскими крепостями, турецкими мечетями и византийскими храмами, как мираж, как зыбкое отражение того, что уже ушло под землю и под воду, растворилось в веках. Минос, Дедал, Минотавр — это была середина Мифа, а начиналось все весной, в сырой и темной пещере...

Фрагмент Кносского дворца - ЛабиринтаКолыбель бога

Вы напрасно потратите время, — убеждал меня за завтраком англичанин, сосед по отелю. — Первого мая в Греции ничего не работает. — Но ведь это пещера! — возражал я.
 
— И пещера будет закрыта. Вот увидите.

Шел последний день нашего краткого весеннего визита на Крит. Паром в Афины отправлялся в пять вечера, и покинуть остров, даже не попытавшись взглянуть на место, где, по преданию, родился главный из олимпийских богов, было бы, конечно, непростительно.

Горный массив Дикти кутался в утренний туман. Ущелье, вдоль которого мчал наш автобус, выглядело диким, пока на его крутых склонах я не заметил оливы. Посаженные там, где, казалось, человеку нечего делать, деревья, вероятно, давно уже пережили своих первых хозяев, и мне хотелось понять, приходит ли кто-нибудь сегодня в этот горный уголок, чтобы собрать подаренный солнцем урожай. Но ни признаков жизни, ни следов запустения я  различить не мог. Что-то странное было в тех критских горах. Явно безжизненный склон иногда казался обитаемым, а живая, белокаменная деревушка, промелькнувшая на косогоре, — давно покинутой людьми. Именно тогда впервые возникло во мне это мистическое ощущение полупрозрачности бытия, когда за реальной картиной проглядывают какие-то неясные контуры то ли из другого времени, то ли из другого пространства. Возможно, это и было одно из воплощений Мифа.

Самарийское ущельеНа перевальной седловине показались ветряные мельницы. Откуда-то взялись они в этой пустынной местности — возникли неожиданно, подобно стражам неведомой страны. Автобус мчался им наперерез, каменные мельницы приближались, все увеличиваясь и увеличиваясь, и вдруг стало ясно, что они мертвы. Одни — полуразрушенные — уже были частью скалы, другие — с уцелевшими крыльями — словно говорили, что еще могли бы принадлежать людям.

За перевалом начался спуск на плато Лассити. Это обширное, окруженное вершинами пространство, — своеобразный горный оазис, где с незапамятных времен селились те, кто не желал частых встреч с людьми. Но еще раньше на северном склоне Лассити, в сумрачной пещере, родился первый и, наверное, самый знаменитый критянин — мальчик по имени Зевс.

У Зевса, как известно, было трудное детство. Его отец Кронос — сын бога неба Урана и богини Земли Геи — коварно узурпировал небесный трон своего отца и был за это проклят родителями. В соответствии с предсказанием, возмездие Кроносу должно было прийти от его собственного ребенка. Озабоченный Кронос избрал лучший способ обезопасить себя от посягательств потенциально бессмертных наследников: он глотал их по мере рождения и хранил в своем животе. Его жена Рея была безутешна, и когда подошел ей срок рожать последнего сына, она с помощью Геи спряталась на Крите, в Диктейской пещере, где и родила Зевса. А чтобы Кронос ничего не заподозрил, ему подсунули запеленутый булыжник, который он и проглотил.

Автобус промчался по краю окутанной туманом долины, у развилки с указателем «Диктейская пещера — 2 км» вновь полез в гору и остановился. Последние метры подъема мы прошли пешком, пока не уперлись в забор с запертой калиткой. Прав оказался англичанин: пещера была закрыта.

— Первого мая профсоюз запрещает работать, — пояснил сторож. — Вы же из России, вы понимаете...

Немцы, французы, англичане поднимались к пещере и, постояв у калитки, разочарованно шли вниз, однако мы не торопились уходить. Лицо сторожа становилось все более задумчивым — с ним происходило то, к чему я уже привык во время визита в Грецию, но чему не переставал удивляться. Я бы не стал говорить о каком-то особенном отношении греков к России — Греция, вообще, исключительно гостеприимная страна, но взаимное притяжение российской и греческой души — обстоятельство несомненное. Сработало оно и на этот раз.

— Хорошо, — сказал сторож. — Только чтобы никто не видел.

Выбрав момент, когда площадка перед забором опустела, он быстро отпер калитку и пропустил нас к пещере. Вход в нее был мрачен, как, наверное, вход в преисподнюю.

Диктейская пещера - колыбель ЗевсаУзкая деревянная лестница вела вниз, в пугающую темноту. Сторож раздобыл две тусклых лампочки наподобие шахтерских, пару коптящих керосинок и предложил спускаться гуськом. Пещера оказалась неглубокой, сырой, темной, а внизу еще и тесной. Мы быстро достигли дна и набились в крохотное, заполненное сталактитами и сталагмитами «родильное отделение», где в кромешной тьме появился на свет верховный олимпийский бог.

— Будьте осторожны, — предупредил сторож. Но я уже успел оступиться и промочить ноги.

Наверху, у входа в пещеру, сторож показал нам дерево, на котором в свое время висела колыбелька Зевса, а вокруг нее танцевали Куреты — ангелы-хранители Крита — танцевали, ударяя мечами о щиты, чтобы заглушить плач новорожденного бога. Как известно, им это удалось. Кронос остался в неведении, а Зевс, подросший и возмужавший, пришел к своему отцу и победил его, исполнив тем самым предсказание. Поверженный Кронос изрыгнул всех проглоченных братьев и сестер Зевса, а также запеленутый булыжник, который Зевс водрузил на вершину горы Парнас в назидание потомкам.

Пока мы лазили в пещеру, мир преобразился. Туман над Лассити рассеялся, открыв дивную картину возделанных полей, цветущих яблонь и ветряных мельниц-водокачек. Те грузные каменные мельницы-исполины, которые встретились нам на перевале, остались в другом времени. Это было уже новое поколение мельниц: металлическое, унифицированное, с белыми трепещущими крылышками. Блистающий, радостный облик Лассити затмил грязноватую пещеру — помню, я даже подумал, что для верховного божества можно было бы подобрать пещеру и посолидней.

Однако осенью в Ираклионе, вспоминая Диктейскую пещеру, я уже не сомневался, что она — ТА САМАЯ, хотя доказательств этого, разумеется, не появилось. Изменилось мое отношение к Мифу: его фантастичность перестала возмущать мой разум, и, подобно местным жителям, я научился думать о Мифе, как о чем-то неотъемлемом для Крита и потому допустимом. Во всяком случае, я избавился от снисходительной иронии, с которой слушал весной незамысловатые комментарии сторожа.

— Зевса прятали здесь, пока он не подрос, потом перевели в пещеру Ида, что в центре Крита. Его воспитывали две нимфы, кормили диким медом и поили молоком козы Амалфеи. У наших коз очень жирное молоко. Поэтому Зевс и вырос таким сильным. Он всегда возвращался на Крит, к родной пещере и сюда же привез свою жену Европу, которая родила ему трех сыновей: Радаманта, Сарпедона и Миноса — мудрейшего из всех царей Крита...

Далеко в море качался на зеленых волнах белый катер — или это плыл белый бык, похитивший финикийскую царевну? Я думал о неслучайности Мифа. Зевс, обернувшийся быком, чтобы очаровать и украсть Европу. Посейдон, пославший Миносу в знак его царственной власти белого красавца-быка. Минос, нарушивший обет принести быка в жертву. Пасифая — жена Миноса — воспылавшая к этому быку порочной страстью. И плод роковой страсти — Минотавр, получеловек, полубык — проклятие царя Миноса, кровожадный затворник Лабиринта...

Кносс. Его руинам почти четыре тысячелетияЛабиринт царя

В этот день в Кноссе, некогда столице острова и резиденции царя Миноса, было особенно многолюдно. У Южных Пропилей — остатков древней постройки с колоннами и выразительной фреской на стене — все время толпился народ, и мне никак не удавалось сделать снимок. Когда, наконец, люди схлынули, обнаружилось, что один турист, как назло, все еще маячит между объективом и фреской. Этому седому, прилично одетому европейцу было, очевидно, невдомек, что я уже потерял полчаса: он то подходил к фреске, то отступал. Новая волна туристов уже приближалась, и я почувствовал, что закипаю. Из двух доступных мне языков международного общения — английского и французского — я выбрал второй, решив, что он больше подходит для человека, потерявшего терпение.
— Эй, месье, — крикнул я довольно грубым голосом. — Не могли бы вы хотя бы на минуту взять правее!

Он обернулся и, смерив меня презрительным взглядом, отошел в сторону. Я, торопясь, снял общий план, затем план покрупнее, и — отдельно — фреску. Все это время справа доносилось недовольное брюзжание на чистом французском:
— Покоя от туристов нет! Кто их тащит сюда — лежали бы себе на песке и грели брюхо... — И что за страсть фотографировать декорации!

Последняя фраза задела мое профессиональное самолюбие — я повернулся к французу.
— Декорации?
— А что же еще? Оригиналы фресок, вернее, то, что от них осталось, — в музее, колонны, пропилеи — все ненастоящее. — Француз сделал возмущенный жест. — Вот задачка, которую я постоянно решаю: что в Кноссе подлинное, а что нет!

Я понял, что передо мной не просто турист.

Вы, вероятно, хорошо знаете Крит? — спросил я.
— О, да! Я бываю здесь раза три в
году. Меня зовут Патрик Фор. — Старик выжидательно взглянул на меня. — Вижу вы никогда не интересовались Критом... Иначе бы знали фамилию Фор. Поль Фор — мой счастливый однофамилец — провел на Крите 20 лет.

Его знал здесь каждый пастух, каждый крестьянин. А я мог только следить за его путешествиями да читать его книги. Судьба, увы, не позволила мне стать археологом.
— Но вы отлично разбираетесь в археологии! — польстил я старику.
— Вы правы. Я могу судить... И вот что я вам скажу: Эванс совершил археологическое преступление, превратив Кносс в туристскую Мекку!

Я вспомнил скромный бронзовый бюст у входа в Южные Пропилеи и надпись «Сэр Артур Эванс». Гиды всегда говорили о нем с почтением: Эванс раскопал Кносс, восстановил дворец царя Миноса (он же Лабиринт), обнаружил древнейшую на Европейском континенте высокоразвитую культуру и дал ей название: «минойская».

— Однако нужно отдать ему должное, — сказал француз примирительно.
— Если бы не Эванс, мы, скорее всего, не имели бы даже того, что имеем. Проблемы, стоявшие перед ним, были огромны, но и искушение тоже велико... Он прекрасно понимал, что за объект ему предстояло раскопать. Ведь он не был ни первым, ни вторым... Кажется, вы уже не торопитесь?

Я закрыл объектив фотоаппарата и приготовился слушать. Патрик Фор благосклонно продолжил:
— Перспективы раскопок Кносса уже обсуждались археологами в то время, когда Эванс только мечтал об археологии, работая специальным корреспондентом «Манчестер Гардиан» на Балканах. Судьбе было угодно, чтобы к тайнам царя Миноса первым прикоснулся человек, в самом имени которого звучало предназначение. Это был критянин Минос Калокэринос — переводчик при британском консульстве в Кандии, торговец и археолог-любитель...

Вероятно, лавры Шлимана, продолжал рассказывать мой собеседник, не давали и ему покоя. Ну, в самом деле, почему Гомер, подсказавший Шлиману своими описаниями, где искать Трою и Микены, — почему он должен был оказаться недобросовестным, упомянув Крит, Кносс и царя Миноса? Калокэринос не усомнился в прозорливости гения, и в 1879 году заложил на холме Целепи Кефала, что в пяти километрах от Ираклиона, двенадцать траншей глубиной от двух до трех метров. Целепи Кефала в переводе означает «Холм Господина». Здесь до Калокэриноса копали многие, но именно ему повезло: в толще земли обозначились контуры громадного сооружения.

Раскопки удачливого грека и собранная им коллекция привлекли внимание археологов мира. Среди них был, разумеется, и Шлиман. Он прибыл на Крит в 1886 году, когда ему исполнилось 63. «Труды своей жизни я желал бы завершить раскопками Кносса», — писал Шлиман, не замечая со свойственным ему высокомерием ни Калокэриноса, нашедшего Кносс, ни американца Штильмана, предположившего еще в 1881-м, что раскопанные руины — это и есть руины Лабиринта. Приезд Шлимана на Крит был самой большой угрозой Кноссу после природных катастроф, потрясших остров в 1700 и 1470 годах до Рождества Христова, — так считали многие археологи. Они не могли простить ему того непоправимого ущерба, который он нанес своими раскопками Трое и Микенам.

— И если бы Шлиман получил возможность раскапывать Кносс, будьте уверены, сегодня на холме Кефала мы с вами ничего бы не увидели...

Француз умолк, достал из кармана бумажную салфетку, вытер пот со лба.
— Жарко. Пойдемте под навес в Тронный зал.
Мы спустились на этаж ниже и зашли в небольшую комнату-нишу с мощным потолочным перекрытием и остатками фресок на стенах.

— Вот трон царя Миноса, — сказал Патрик Фор с грустной усмешкой. — Тоже, разумеется, копия. Если бы здесь оставили оригинал, туристы давно бы уже стерли его до основания своими задницами.

Так что же все-таки помешало Шлиману? — спросил я.
— Шлиману помешал сам Шлиман, — отвечал француз. Боги, по-видимому, хранили Кносс. Дело в том, что главным препятствием для всех археологов, желавших заняться раскопками Лабиринта, была цена, которую турецкие землевладельцы установили за территорию Кносса. После находок Калокэриноса стоимость квадратного метра сразу же подскочила в десятки раз, но для Шлимана деньги не были проблемой. Он уже договорился о покупке всей площадки Кносса вместе с оливковыми деревьями, которые на ней росли. Олив, по договору, должно бы ло быть 2500. Дотошный Шлиман не поленился пересчитать деревья и обнаружил, что их всего 889. Взбешенный тем, что его — Шлимана! — надувают, он расторг сделку, тем самым отказавшись от возможности раскапывать Кносс!

— Эта амбициозность кажется невероятной, — заметил я.
— Да, но таков был Шлиман. — Патрик Фор помолчал, словно собираясь с мыслями. Дальнейшие события в его изложении выглядели не менее драматично.

...Эванс приехал на Крит спустя несколько лет после Шлимана. Он тоже познакомился с коллекцией Миноса Калокэриноса и даже купил клочок земли Кносса, впрочем, без особой надежды на осуществление серьезных раскопок. Тем не менее он не оставлял попыток выторговать Кносс у турецких властей.

В 1898 году вместе с британским консульством сгорела коллекция Калокэриноса. Но тогда же Крит получил автономию, и Эвансу удалось, правда, не без помощи Джозефа Нацидакиса, греческого общественного деятеля, купить весь Кносс за 122 000 пиастров.

То, что началось после этого на Кноссе, меньше всего напоминало археологические раскопки. Эвансу не терпелось показать миру плоды своего труда: на площадках работало одновременно до 200 рабочих — мужчин, женщин, детей — разумеется, любителей. Десятки тысяч найденных предметов были сложены на складах — разобраться со всеми этими сокровищами у Эванса так и не достало ни времени, ни сил. За последующие полвека большинство находок исчезло, насекомые и крысы уничтожили этикетки на оставшихся, но в годы раскопок Эванс мало думал о будущем: им владело вдохновение. Чтобы уберечь ветхие стены дворца от разрушения под солнцем и дождями, он, не задумываясь, укреплял их бетоном; те стены, что казались ему позднейшими, ломал, другие надстраивал, формируя облик дворца в соответствии со своими представлениями. С одной стороны, он, конечно, спас Кносс, но с другой, — никто теперь не знает, каким был Лабиринт на самом деле...

Некоторые находки, сделанные Эвансом, бесценны: остатки фресок с изображениями людей, праздников, ритуальных игр; фаянсовые статуэтки, золотые украшения тончайшей работы — все это настоящие шедевры искусства, которому почти четыре тысячи лет. И они остались на Крите, в Греции, — только за одно это Эвансу стоило поставить памятник. Но многое, увы, исчезло. К сожалению, то, что в этой гонке было утрачено, унесло с собой, возможно, и одну из главных тайн Кносса — тайну царя Миноса. Ведь никто — ни Эванс, ни его последователи — не смогли установить, существовал ли на самом деле легендарный царь.

— Впрочем, что касается меня, то я в этом никогда не сомневался, — заключил француз свой рассказ.
— Вы верите в рациональность мифа? — спросил я.
— Видите ли, древние были склонны обожествлять, но они не занимались пустым фантазированием. Я верю, что и у Зевса, и у Миноса были реальные прототипы.

— И у Минотавра?
— Нельзя понимать миф буквально.

Но уродливый мутант, как результат кровосмешения, вполне мог существовать. Ведь Рея, мать Зевса и бабушка Миноса, приходилась своему мужу Кроносу родной сестрой! И даже Минос с Пасифаей находились в троюродном родстве. Но разве миф о Минотавре не перестал быть просто мифом с тех пор, как Эванс откопал реальный Лабиринт? Смотрите, вот он перед вами! Пусть разрушенный, пусть неправильно воссозданный, но это он, Лабиринт — «Дворец двойного топора»... Его называли так потому, что «лабрисы» — двойные топорики — были высечены на его стенах и камнях. Две стороны лабриса означали две противоположные фазы луны: жизнь и смерть, созидание и разрушение. Громадные, отлитые из бронзы «двойные топоры» хранились в специальных залах — святилищах. Это были символы могущества критских царей — такие же неслучайные, как и высеченные из туфа гигантские бычьи рога, расставленные по всему периметру Лабиринта. Сколько в нем было комнат? Сто, сто пятьдесят, двести? Точно никто не знает, но заблудиться в них ничего не стоило — заблудиться и в одной из комнат встретить Минотавра... Скоро уже сто лет, как археологи спорят по поводу Лабиринта. Артур Эванс считал его дворцом, Поль Фор — храмом, а Ханс Вундерлих — некрополем. Но я вам вот что скажу: главного это не меняет!

— А что главное?
— То, что Минотавру было безразлично, где жить: в роскошных апартаментах или среди саркофагов! — Глаза француза сузились, он наклонился ко мне и зашептал: — Послушайте, в мифе нет указаний, что Минотавр мертв. Все это со слов Тезея, который вышел из Лабиринта забрызганный кровью. А он был, мягко говоря, забывчив: бросил, обманув, Ариадну, не поменял на корабле черные паруса на белые, убив тем самым своего отца... Конечно, Тезей победил чудовище, но никто не видел мертвого Минотавра — он остался в Лабиринте и, может быть, выжил...

Заметив мою снисходительную улыбку, француз рассердился.

— Мне пора. Вы, я вижу, из породы скептиков, но, поверьте, археология —
самая мистическая из всех наук. Отчего, скажите мне, у Дункана Макензи — ассистента Эванса — под конец раскопок помутился разум? А ведь это он, Маккензи, а вовсе не Эванс, контролировал ход раскопок. Может, он что-то увидел? О настоящем лабиринте, похоже, все забыли, а он где-то в нижнем цоколе дворца. Теперь работы почти не ведутся, теперь здесь туристы! А может быть, эти обломки стен и есть лабиринт, где томился Минотавр? — Француз показал на полузасыпанную землей древнюю кладку; ее контуры действительно напоминали лабиринт. — Пока Эванс пропадал на конференциях, Маккензи работал. Что он нашел? — вот что меня мучает...

«Это паранойя», — подумал я.
— Минотавр — проклятие богов, — возбужденно продолжал Патрик Фор.
— Он стал причиной гибели Миноса и его царства. И он не был убит Тезеем, иначе как объяснить все беды, свалившиеся на Крит и его жителей? Я не удивлюсь, если и поныне Минотавр гуляет на свободе...

— Но его же легко узнать, — неуклюже попытался возразить я.
— Вы забываете, — многозначительно сказал француз, — у Минотавра человеческий след!

Дом человека

На следующий день я уехал в Ретимнон — очаровательный городок на берегу моря, в 80 километрах к западу от Ираклиона. Остановился в одном из отелей на набережной, носящей имя Элефтериоса Венизелоса — человека, посвятившего свою жизнь освобождению Крита. Эта длинная набережная выводит к старому венецианскому порту, где всегда царит дух изысканного греческого чревоугодия. Вся свободная площадь — от обшарпанных фасадов старинных домиков до воды с качающимися лодками — заполнена ресторанными столиками. Туристам оставлен лишь узенький проход-западня, в котором метрдотели, сменяя друг друга, выступают в роли змеев-искусителей. Мой карман никогда не был отягощен драхмами, и поэтому, чтобы не поддаться соблазну присесть за столик и отведать лобстера, осьминога или еще какую-нибудь морскую диковинку, я поспешил юркнуть в ближайшую пустынную улочку. Здесь пахло морем и замшелой древностью.

Старый Ретимнон можно пересечь минут за десять. Поток праздных туристов, текущий от венецианского порта, мимо фонтана Римонди, мимо минарета Нератцес, вверх по улице Андистасюююсиос быстро выносит на обочину Старого города — к православному храму Четырех Мучеников, что стоит напротив пустующего «Макдональдса». Тысячелетие за десять минут. Я повторял этот маршрут не раз, иногда отрываясь от людского потока и задерживаясь то у стен Фортеции — венецианской крепости, стоящей над городом, — то у подножия тридцатиметрового минарета. Критское солнце жгло уцелевшие символы истории, я же вглядывался в лица островитян, в их подернутые тайной грустью глаза, тщетно пытаясь понять, откуда в этих людях столько внутренней силы, столько терпения и достоинства, чтобы пережить все лихие времена, растянувшиеся не на годы — на столетия, и сохранить верность себе и собственному выбору...

Вечером, в одном из тихих переулков, недосягаемых для критских «рокеров» (впрочем, абсолютно безобидных) я попал «в сети» раскинувшегося под открытым небом ресторанчика. Напротив, за одним из столиков сидел почтенный — лет восьмидесяти — седобородый критянин в национальной одежде. Ярко-синяя жилетка, забавная, с кисточками, шапочка, галифе, сапоги — этот наряд был вынут из старого сундука скорее всего для того, чтобы придать местный колорит какому-нибудь приему в отеле или обеду в ресторане. Перед критянином стояла бутылка вина — отработав днем, старик отдыхал. Поймав мой взгляд, он привычно улыбнулся и заговорил по-английски:
— Откуда ты?
— Из России.
— Русия? — удивился старик. — Русия! — критянин обрадованно протянул мне руку. — Меня зовут Николаос.
Я воевал здесь. Партизанил...

Я подумал, что вряд ли старый Николаос произнес бы эту фразу, окажись рядом с ним англичанин, француз или, тем более, немец. И вновь таинственное духовное родство двух непохожих народов сделало нас в одно мгновение друзьями. Мы выпили за Россию, потом за Грецию.

— Ты понимаешь, — наклонялся ко мне критянин, — мои дети уже родились на свободном Крите, и внуки тоже, и правнуки... Ты понимаешь?

Кажется, я понимал. За два последних тысячелетия в истории Крита не было и пятидесяти лет подлинной свободы! Рим, Византия, арабы, венецианцы, турки. Менялись империи, менялись владыки, менялись законы жизни. Глядя в глаза сидевшего рядом критянина, я словно погружался в прошлое, ощущая себя ныряльщиком, пересекающим теплые и холодные течения, светлые и темные полосы. И чем глубже я погружался, тем чаще вспоминал чудака-француза и его последнюю фразу: «У Минотавра человеческий след»...

Взгляд Николаоса был спокоен и чуточку насмешлив. Этот старик, похоже, знал тысячелетнюю тайну Крита, но — или был слишком немногословен, или не хотел лишний раз тревожить прошлое.

Почему народ, испытавший столько горя, сохраняет архитектурные знаки своих завоевателей? — допытывался я.
— Память все равно не уничтожишь, — уклончиво отвечал Николаос. — Говорят, время — самое лучшее лекарство. Только этого лекарства требуется слишком много...

Турецкое владычество продолжалось на Крите без малого 270 лет, предшествовавшее ему венецианское — почти 450! Но свой выбор критяне сделали задолго до того, как в 1204-м островом завладели крестоносцы и продали его венецианцам. Первые византийские храмы появились на Крите еще в середине первого тысячелетия...

— Что же все-таки помогло выстоять? Вера? Православие?
— Вера и церковь давали опору. Без нее наш маленький народ вряд ли уцелел бы. Но опора полезна тому, кто сам не хочет опускаться на колени...

Николаос улыбался. В его темных глазах оживало прошлое иного, дохристианского Крита. Слабой тенью пробегали воспоминания о дорийцах и ахейцах, пришедших на остров более трех тысячелетий тому назад. Встретившие их тогда люди жили непонятной жизнью: они не умели обрабатывать железо, зато строили дворцы; они могли воевать, но предпочитали относиться к чужестранцам как к друзьям. Вскоре от их прежней жизни почти ничего не осталось — разве что названия городов и тот странный свет, к которому тянулись пришельцы в своих безуспешных попытках воспроизвести доставшиеся им в наследство тончайшие украшения, вазы, статуэтки. Не этот ли печальный свет я видел в глазах старого критянина в Ретимноне?..

Здесь, на Крите, связь времен действительно существовала. «Дерево», выросшее в эпоху, которую Эванс в честь царя Миноса назвал «минойской», рухнуло, но его корни остались живыми.

Это была эпоха, когда на Крите строили дворцы. Самый большой — царский — стоял в Кноссе и занимал площадь 22 тысячи квадратных метров. В Фэстосе, Малии и Закросе, на востоке острова, дворцы были поскромнее. Все они имели сходную планировку: центральный и западный дворы, лестницы, пропилеи, специальные свето-водные «колодцы». Знатные особы жили на верхних этажах, в лучших и наиболее светлых апартаментах, на первых этажах располагались магазины и мастерские. В нижней части дворцов имелись склепы, предназначенные для подземных богов, вызывающих землетрясения.

Не полагаясь только на богов-защитников, минойские архитекторы усиливали сейсмостойкость дворцов, комбинируя в строительстве дерево и камень. Колонны дворцов делали из стволов кипарисов, устанавливая их толстой частью вверх. В верхних этажах использовали легкие деревянные конструкции, которые при малейшем сотрясении почвы падали, открывая жителям спасительный путь наружу. Четыре тысячи лет назад, в первых, самых ранних дворцах Крита уже были канализация и водопровод. В Кносс вода подавалась по глиняным трубам из горного источника, расположенного в десяти километрах от дворца.

Все это похоже на миф, но существовало на самом деле, спрятанное под двухметровым слоем земли и в недрах генетической памяти критского народа.
— Я помню, как моя мать, еще молодая, прятала на груди небольшой камешек. На нем были непонятные знаки, — рассказывал Николаос. — Такие камни называли «молочными», и считалось, что они приносят женщине здоровье... Англичанин, который раскопал Кносс, собирал их для своей коллекции...

В музее Ираклиона я видел глиняный диск со спиралевидными письменами. Это знаменитое минойское письмо «А», неразгаданное до сих пор. Впрочем, уцелевших фрагментов фресок, рисунков на вазах и саркофагах вполне достаточно, чтобы составить представление о минойском обществе.

Минойский дом был светел и радостен. Не потому ли, что особую роль в нем играла женщина? Нет, матриархата на Крите не было. Народом правил царь, однако поклонялся этот царь — женщине. Богине плодородия. В одном из святилищ Кносса Эванс обнаружил фаянсовую статуэтку: богато одетая женщина с обнаженной грудью держала в руках двух змей. Это и была критская богиня плодородия.

Обыкновенные минойские женщины не держали в руках змей, но внешне напоминали богинь. Они умели быть красивыми: пудрили лицо, выщипывали брови, красили губы помадой, а ресницы — черной тушью. Они носили платья с открытым корсажем, оставляя грудь обнаженной или прикрывая ее легкой полупрозрачной тканью. Длинные локоны свободно падали на плечи, крохотные завитки украшали лоб. Тонкая, перехваченная широким поясом талия, пышная, до пят, юбка. «Да это же настоящая парижанка!» — воскликнул один из рабочих Эванса, откопав фреску с изображением минойской женщины.

— Какие тогда жили красивые люди! Мы не похожи на них, — вздыхал Николаос. Впрочем, критянин лукавил. То, что обнаружили археологи, больше всего напоминало именно нашу жизнь.

Семнадцатый век до Рождества Христова. На Крите мылись в ваннах, пили прекрасные вина из кубков тончайшей работы, выращивали цветы — лилии, ирисы, гиацинты, нарциссы — чтобы держать их в декоративных вазах. Женщины, наравне с мужчинами, участвовали в жизни общества: в праздниках и похоронах, в охотах и спортивных играх — даже таких опасных, как акробатические игры с быками...

Мой собеседник уже мирно подремывал, а я пытался понять, почему минойская цивилизация не смогла найти продолжения. Что поставило предел ее развитию? Природный катаклизм? Но ни одно землетрясение на Крите не было настолько разрушительным, чтобы прервать ход жизни. Даже катастрофическое извержение Тиры, происшедшее около 1500 года до Рождества Христова, не похоронило дворцы Крита. Разрушенный, засыпанный 30-сантиметровым слоем пепла, Кносс был вновь отстроен после извержения и только через сто лет по непонятным причинам пришел в запустение.

Тогда, может быть, вторжение варваров? Столкновение с агрессивным и жизнестойким этносом? Но раскопки доказывают, что дорийские и ахейские племена не воевали с потомками царя Миноса.
Исчезновение цивилизаций — всегда загадка, и мне не по силам было ее разгадать. «Зерно несет в себе зародыш собственной гибели, — философствовал я. — Царь Минос, построивший на острове царство справедливости и достатка, создал и Минотавра. Гибель минойской культуры была предопределена богами...»

Я вышел за пределы старого Ретимнона уже поздно вечером. Набережная, освещенная фонарями и витринами магазинов, вела меня к отелю, но доносившийся из темноты шум прибоя был столь таинственен, а ветерок столь приятен, что я не заметил, как прошел мимо своих дверей. Уже в конце набережной — там, где цепочка отелей и фонарей обрывалась, — я увидел небольшую толпу: человек десять сгрудилось возле парапета. Заинтригованный, я подошел к ним: прямо за парапетом громоздились валуны, затем шла узкая полоска песка, далее темнело море. И вот там, на линии прибоя, среди едва выступавших над водой камней, я увидел то, что привлекло внимание гуляющих: в волнах колыхалось нечто массивное, белое и бесформенное. Дельфин? Кит, выбросившийся на берег? Неизвестное морское млекопитающее? В слабом свете невозможно было понять — я перелез через парапет, через валуны, спрыгнул на песок. В ноздри ударил запах тления. Неведомое существо было мертво. Я всмотрелся: бычья морда, массивные рога... «О Господи — Минотавр!» — невольно пронеслось в голове. Но в следующее мгновение я разглядел копыта. Это была всего лишь туша мертвого быка. Не скрою, в ту секунду я испытал облегчение. «Наверное, сорвался со скалы или упал с палубы грузового судна», — решил я и, отдышавшись, вернулся на набережную.

На следующее утро берег в этом месте был девственно чист. Санитарные команды городка, очевидно, работали ночью. Голубой флаг — символ экологически чистого побережья продолжал спокойно развеваться напротив отелей. Все было как прежде.

Однако во мне что-то изменилось. Беспокойство, которое, подобно занозе, сидело внутри после Кносса, после того прервавшегося разговора с французом, исчезло. «Минотавр мертв» — я хотел сообщить об этом критянам. Минотавр мертв! Все страшное и темное — навсегда в прошлом, нет больше причин для тревоги и грусти. Но вряд ли кто-нибудь, кроме Патрика Фора, понял бы меня в этот день. Всплывая из глубин прошлого, я избавлялся от власти Мифа, чтобы сделать для себя открытие: незримый мостик над тысячелетиями существовал! И минойцы передали по нему самое ценное, что было в их сердцах: свободолюбие, жизнерадостность и гостеприимство.

Андрей Нечаев

Просмотров: 7078