Кабачок Мари Подерс

01 июня 1995 года, 00:00

Кабачок Мари ПодерсОчерк о Бретани мы иллюстрируем открытками. На них бретонцы и бретонки в живописных национальных костюмах — в каждом уголке Бретани свой. Теперь, конечно, это увидишь разве что на фольклорных праздниках.
Но еще совсем недавно, в прошлом веке Бретань была почти такая, как на открытках — об этом говорят старинные фотографии и гравюры.

Как-то, на одной конференции, куда съехались технические специалисты из разных стран Европы, произошел курьезный случай. Во время торжественного ужина некая дама оказалась возле одного из членов французской делегации. Они разговорились, и через некоторое время дама спросила:
— Вы прекрасно говорите по-французски, но у вас странный акцент. Вы, наверное, швейцарец?
— Нет, мадам, я не швейцарец.
— Все, теперь я поняла, вы — бельгиец!
— Опять не угадали.
— Так откуда же вы?.. — удивилась дама.
— Я из Франции, — невозмутимо отвечал ее сосед.
— Не может быть, — обиделась она, — француз не может говорить с акцентом!

Оказывается, может. Тогда собеседник этой дотошной дамы промолчал, хотя мог бы при желании рассказать ей и не менее удивительные факты из собственной жизни: то, что его родители, появившиеся на свет не где-нибудь в Алжире или Тунисе, а на северо-западе Франции, выучили французский в школе, а их родители вообще французского не знали.

На каком языке говорят во Франции? На французском, разумеется! На первый взгляд, такой вопрос кажется наивным. На самом же деле все не так просто, как кажется. Да, действительно, во Франции говорят по-французски. Однако не все знают, что французский язык — далеко не единственный из тех, на которых говорят во Франции. Сами французы, надо сказать, признают это с большой неохотой. И все-таки в этой стране говорили и говорят на нескольких языках.

С незапамятных временна территории современной Франции проживают различные по своему происхождению народы — провансальцы, баски, каталонцы и корсиканцы на юге, эльзасцы и фламандцы на востоке, бретонцы — на западе. У каждого из этих народов своя история, своя культура, свой язык. Эльзасцы, к примеру, говорят на диалекте немецкого языка, фламандцы — на нидерландском; окситанский язык провансальцев, корсиканский и каталанский языки относятся к романским, язык же басков вообще не принадлежит ни к одной языковой семье.

Однако официально до самого недавнего времени этих языков как бы не существовало, несмотря на то, что на каждом из них говорили и продолжают говорить сотни тысяч людей. Власти старались просто не замечать эти языки. Более того, долгое время против них велась активная борьба, идеологами которой стали еще деятели Великой Французской революции. Они считали, что все местные языки должны исчезнуть, а французский должен стать единственным национальным языком, «языком свободы». «Мы революционизировали правительственные законы, торговлю, саму мысль. Давайте же революционизируем и язык повседневное орудие всего этого. Свет, посылаемый на окраины Франции, приходя туда, гаснет, поскольку законы остаются непонятными». Поэтому, по мнению якобинцев, языки национальных окраин таили в себе опасность для самой революции.

Тогда, на рубеже XVIII и XIX веков, осуществить задуманное не удалось. Но французское правительство продолжало политику якобинцев. И сейчас, двести лет спустя, малые языки постепенно уходят в прошлое.

Бритты и бретонцы

Один из так называемых региональных языков Франции бретонский давно заинтересовал меня. Об этом языке в нашей стране известно не так уж много. Он принадлежит к кельтской группе языков месте с ирландским, шотландским, валлийским и корнским.

Предки современных бретонцев бритты переселились под давлением англо-саксов на полуостров Арморика, который они окрестили Бретанью. В середине XIV века Бретань стала одной из французских провинций. Но и до сих пор не все бретонцы считают себя французами. И сейчас иногда на вопрос: «Месье, вы француз?» отвечают полушутя: «Нет, месье, я бретонец!», чем повергают собеседника в шок. «Позвольте, говорит он, — но ведь такой национальности нет!»

Тут надо пояснить, что во Франции нет нашего понятия «национальность»: а то, что называют этим словом, скорее передается нашим понятием «гражданство».

Так что все, имеющие французский паспорт, будь то кельты, арабы или чернокожие африканцы, называются французами. Понятно, однако, что все это — лишь официальная политика, и одного французского паспорта недостаточно, чтобы, допустим, марокканец стал потомком Карла Великого. На бытовом уровне разница между национальностями чувствуется во Франции не меньше, чем в нашей стране. Это относится не только к эмигрантам в первом поколении, но и к тем, кто невольно стал французом четыреста с лишним лет назад. Как-то в Париже, на людном бульваре мне никак не удавалось обогнать двух неторопливых прохожих, и, лавируя в толпе, я случайно подслушала их разговор.

— У моей тетушки, рассказывал один, — три дочери. Так вот: не знаю уж, что на них нашло, но все три вышли замуж за иностранцев: одна — за алжирца, другая — за серба, а третья, представь себе, за бретонца...

Для парижанина бретонцы, действительно, иностранцы, хотя, чтобы попасть из Парижа в Бретань, вовсе не нужно пересекать государственную границу. Если вдаваться в детали, то и в самой Бретани не все так просто. Эта, по нашим масштабам, небольшая область делится на две части — Верхнюю Бретань, где говорят по-французски, и Нижнюю, где еще до недавнего времени почти все говорили по-бретонски.

...Мое знакомство с бретонским языком началось еще в школе. Кельтские языки, их лингвистическое своеобразие заинтересовали меня в старших классах. В моих поисках помогли специалисты-кельтологи из Института языкознания. Так как я неплохо владела французским, мне посоветовали выучить для начала бретонский, наименее известный из кельтских языков, а потом уже переходить к валлийскому, корнскому и другим. Дали на время учебник, и я занялась увлекательнейшим делом — познанием нового языка. С валлийским и корнским помог случай. Кто-то из знакомых показал номер журнала «Вокруг света» с очерком «В поисках кельтов» (Лев Минц. «В поисках кельтов» — «Вокруг света» №1/92), и я написала автору статьи, который не только откликнулся на мое письмо, но и снабдил литературой по этим языкам.

Итак, за несколько лет я выучила бретонский. Естественно, выучила — это преувеличение. Я смогла научиться только бегло читать про себя и довольно сносно писать, так как в Москве трудно найти человека, с которым можно побеседовать на бретонском. Разумеется, мне всегда хотелось побывать в Бретани, о которой я столько читала и слышала. После продолжительной переписки со всеми бретонскими инстанциями, адреса которых добывали мне знакомые, работающие с французами, удалось связаться с Институтом Бретонской культуры и Вторым Реннским университетом, где, оказывается, преподается бретонский язык. Моей кандидатурой заинтересовались, и мне представилась уникальная возможность стать студенткой кельтского отделения Рейнского университета.

Университет приветствовал меня двумя вывесками — на французском и на бретонском языках. Такого я не ожидала, ведь, согласно ученой литературе, которую я основательно проштудировала перед приездом, в Ренне по-бретонски не говорят.

Позже я узнала, что вокруг двуязычных надписей в Бретани долгое время шла самая настоящая война. Бретонцы боролись за право ввести повсюду надписи на их родном языке, ссылаясь на существование двуязычных дорожных указателей в Уэльсе. Так как власти не собирались идти им навстречу, защитники бретонского языка принялись закрашивать дорожные указатели на французском и писать бретонские названия городов и улиц. Подобная деятельность расценивалась властями как мелкое хулиганство, и многие осквернители дорожных знаков побывали за решеткой. Но в тот первый день пребывания в университете этих подробностей я еще не знала и восхищалась гордой надписью «Ренн-2» на языке, который предстояло как следует выучить.

Фумико, Макото и валлийка Ффран Мэй

Мне выпала честь быть первой русской, получившей университетское образование по специальности «Бретонский язык», но на кельтском отделении до меня училось много иностранцев. В основном дальние родственники бретонцев: валлийцы, шотландцы, ирландцы. Иногда приезжают американцы, видимо, помнящие о своих кельтских корнях; при мне бретонскому успешно учился молодой человек из Канады. Но, пожалуй, самыми колоритными студентами за всю историю кельтского отделения были японцы Макото Ногуши и Фумико Юкава. Макото заинтересовался бретонским языком, когда учился французскому в Ренне. Он не только выучил бретонский, но и пишет теперь на нем новеллы и театральные пьесы. Мало того, он женился на бретонке и поселился в Нижней Бретани, там, где еще можно обойтись без французского.

Рассказывают, как однажды кто-то из высокопоставленных французских деятелей приехал в небольшой бретонский городок и увидел такую картину: к рыбной лавке подходит японец и начинает разговаривать с пожилым хозяином на каком-то непонятном языке. Потом покупает рыбу и уходит. Удивленный француз подходит к хозяину лавки и говорит:
— Молодцы вы, бретонцы, чего не сделаете ради коммерции! Японский вот выучили.
— Да нет, — отвечает торговец, — это не японский, а бретонский.
— Бретонский? Вот еще! Кому он нужен, этот ваш бретонский?
— Кому-то, выходит, нужен. Японцы вот учат, а они зря ничего делать не будут.

Возможно, это и выдумка, как и многие другие истории про Макото. Правда в ней то, что этот человек своим примером еще двадцать лет назад показал, что бретонский язык — не досадный анахронизм, каким его считали, да и считают, что греха таить, не только французы, но и некоторые бретонцы.

По стопам знаменитого Макото двадцать лет спустя пошла Фумико. Она заинтересовалась бретонским еще в Японии. Сейчас работает в бригаде тележурналистов, снимающих передачи на бретонском языке. С иностранными студентами связано немало казусов. Несколько лет назад, например, в Ренн приехала Ффран Мэй, девушка из Уэльса. Она выучила бретонский у себя и собиралась совершенствовать свои знания во Втором Реннском, а заодно и преподавать там валлийский. При этом она совершенно не знала французского. В кельтском отделении все прошло хорошо, а вот в первом же магазине выяснилось, что в городе Ренне с бретонским далеко не уйдешь. Ффран пришлось переходить на английский (которым, кстати, большинство французов если и владеет, то из рук вон плохо) и с грехом пополам объяснять, что ей нужно. Бедной Ффран пришлось срочно учить французский без всяких преподавателей и учебников (на дополнительные занятия у нее просто не было времени).

Познакомилась я с ней через год после ее приезда. Надо сказать, что сама я приехала в Ренн с хорошим французским (это мой первый иностранный язык) и с кое-какими познаниями в английском. По-бретонски же, как я уже сказала, первое время я могла только читать и писать. С валлийским я была уже немножко знакома, а потому решила взять его в качестве второго кельтского языка, который предусматривался программой. Ффран оказалась не только хорошим преподавателем, но и радушным, общительным человеком... Правда, мое общение с ней первое время было несколько затруднено. Французским Ффран владела тогда еще очень плохо и со студентами говорила либо по-английски, либо по-бретонски. Мне кое-как удалось ей объяснить по-французски, что бретонский на слух воспринимаю плохо, и мы попробовали перейти на английский. Я по самонадеянности считала, что, если у ж я способна худо-бедно понимать английские радиопередачи, то с собеседницей разберусь — в крайнем случае, попрошу что-нибудь повторить. Не тут-то было! Английский язык Ффран настолько отличался от того английского, который мне доводилось слышать по радио, что нам... снова пришлось перейти на бретонский.

К чести Ффран, надо сказать, что уже к концу года она бегло говорила по-французски и почти не делала ошибок, хотя ее британский акцент еще сильно чувствовался и во французском, и в бретонском...

Не способен к английскому — учи бретонский!

Учеба в Ренне оказалась чрезвычайно интересной во многом потому, что кельтское отделение, студенткой которого я стала, совсем не похоже на другие отделения университета. Только здесь преподаватели знают по имени каждого студента, только здесь преподавателей можно называть на «ты» (Вот уж чего я не могла себе позволить так это назвать преподавателя просто по имени, хоть это и принято среди бретонцев. Так и хотелось обратиться по имени и отчеству. Что я иногда и делаю в письмах, где без обращения не обойтись, — например, Франсуа Антуанович.) и говорить с ними о личных проблемах. Все те, кто учит и преподает бретонский язык, считают себя одной большой семьей, у которой одна цель — выжить и сохранить то, что делает бретонцев бретонцами. Да и сам факт того, что этот язык учат и преподают в университете, до сих пор воспринимается как скандал в благородном семействе.

К бретонцам во Франции относятся так же как у нас, например, к жителям Чукотки: про них сочиняют столь же остроумные анекдоты, а уж глупая бретонка Бекассина, героиня французских фильмов и комиксов, надолго и всерьез закрепила за бретонцами репутацию людей, скажем так, не в меру наивных. К изучающим бретонский язык относятся обычно с вежливым сочувствием, если не с состраданием. Я долго не могла понять, почему, и решила провести эксперимент.

Часто в столовой или кафетерии студенты заводят разговоры на всякие невинные темы, вроде степени свежести обеда и тому подобного. От бифштексов и сосисок разговор переходит к философским материям и заканчивается обычно знакомством — кто на каком факультете учится и что собирается делать после университета. Каждый раз, когда я говорила, что учу бретонский, новые знакомые смущенно замолкали. Наиболее проницательные тут же сообщали: «А я сразу заметила, что ты говоришь с акцентом. Ты, случаем, не из Бигуденской области?» Наименее тактичные начинали выяснять — не провалилась ли я где на экзаменах. По их убеждению, умный человек, у которого все в порядке, бретонский учить не пойдет. Некоторые, узнав в конце разговора, что я русская, с облегчением вздыхали: «Что же сразу не сказала, что ты иностранка? Так бы и говорила — лингвистический интерес... Это мы понимаем!»

Когда я спрашивала, почему занятия бретонским неизменно ассоциируются с провалом на экзаменах, собеседники обычно краснели и смущались, как будто я интересовалась чем-то весьма неприличным. Наконец кто-то, кто сам когда-то учил бретонский, рассказал мне, что изучение бретонского в школе введено не так давно, и преподаватели просто горят энтузиазмом. «Чего, казалось бы плохого? — удивлялась я. — Наоборот, похвально!» Все дело в том, что, прилагая гораздо больше усилий, чем их коллеги, преподающие, скажем, английский, учителя бретонского добивались того, что даже самые твердолобые лентяи неплохо усваивали язык. Ни один из них не проваливался на экзаменах по языку. В результате директор лицея или колледжа советовал родителям какого-нибудь оболтуса: «Ваш сын рискует не получить степень бакалавра. Его успехи в английском оставляют желать лучшего, и если вы не хотите, чтобы он остался на второй год, срочно примите меры. Я бы посоветовал вам перевести его из английской группы в бретонскую уж этот-то язык не сдать невозможно!»

Так бретонский стал языком для лентяев. Кстати, не только в лицеях и колледжах. На кельтское отделение университета наряду с энтузиастами, любящими свой язык и культуру, тоже частенько приходят те, кто не рискует попробовать себя в чем-то серьезном. Те, кто просто не очень уверен в себе, вскоре освобождаются от своих сомнений и становятся полноправными членами «семьи» говорящих по-бретонски, ну а настоящие лентяи и лоботрясы, как правило, отсеиваются на первых двух курсах.

Каникулы в деревне

Приближались каникулы, и я решилась поехать в какую-нибудь деревню и послушать там живой бретонский язык.
Поехать-то ты можешь, сказали мне. — Но вот услышать бретонский где-нибудь просто так на улице тебе вряд ли удастся. При виде незнакомого человека каждый из вежливости перейдет на французский.

Оказалось, что заговорить с незнакомцем по-бретонски, — дурной тон. Даже если этот незнакомец сам с детства по-бретонски говорит. Вот так. Выходит, недостаточно знать язык, нужно еще и стать «своим» человеком, чтобы с тобой на этом языке говорили. Выручила меня Валери Коттен, студентка из моей группы. Мы поехали вместе с ней к ее родителям, которые живут в деревне близ города Кемпера.

Будь я простой студенткой из Ренна или, скажем, Нанта — кто знает, поддались бы родители Валери на наши уговоры и заговорили бы по-бретонски? Но когда они узнали, откуда я приехала, они не только согласились поговорить со мной, но и решили помочь мне и навестить всех пожилых родственников, которые могли бы составить нам компанию.

Сами мы по-бретонски почти не умеем... — извиняющимся тоном сказала мать Валери. — И, вообще, мне всегда казалось, что бретонский язык... не совсем красивый.

Вечером, правда, выяснилось, что родители Валери прекрасно говорят по-бретонски. Кое-что, конечно, они подзабыли, отдельные слова подбирали с трудом, но их всегда выручала восьмидесятичетырехлетняя бабушка Валери, с которой меня в тот вечер познакомили. Тут и дала себя знать та знаменитая пропасть между литературным бретонскими диалектами. Однако моя собеседница оказалась на редкость терпеливой... Первые пятнадцать минут мы почти не понимали друг друга. Я старалась вспомнить то, чему меня учили на занятиях по диалектологии, а бабушка — уловить в моей речи хоть что-то понятное.
— Это не наш бретонский, — подбадривала она меня, — но все-таки это бретонский.

Скоро, однако, она привыкла к моему произношению, а я — к ее. К тому же Валери мне подсказывала слова местного диалекта... Через час стараний и усилий мы уже понимали друг друга.

Иногда, конечно, возникала небольшое путаница. Бабушка любила вспоминать о прошлом своего дома и, предаваясь воспоминаниям, как-то сказала:
— Раньше пол в доме был деревянный, и мыши прогрызали в нем дырки. Раньше у нас много мышей было...
— А тараканов у вас не было? — опасливо спросила я.
— Были, что ты, были, — всплеснула руками бабушка, маленькие такие, скользкие, по стенам ползали. От них мокрые следы по всем стенам... У нас их улитками называют.

Одна дальняя родственница Валери, живущая в Конкарно, рассказала мне, как в ее время было поставлено обучение французскому. Совсем маленькой ее отдали в религиозную школу, где монахини обучали девочек всему понемножку. Обучение, естественно велось на французском. Не искушенные в педагогике монахини действовали самым простым и доступным методом — методом запретов. Новички, не знающие ни слова по-французски, оказывались отрезанными от всякого общения: говорить по-бретонски строго запрещалось. «Прошло три дня, — вспоминала эта женщина, — прежде чем меня в первый раз покормили. Мне не давали ни есть, ни пить, пока я не попросила об этом по-французски».

Я услышала, конечно, и про печально знаменитый «символ» кусок картона или деревянного сабо, который вешали на шею ученику, которого застали говорящим по-бретонски на перемене. Он должен был носить его до тех пор, пока не увидит за тем же занятием кого-нибудь из своих товарищей. Последнего из провинившихся в наказание оставляли в классе после уроков. Те, кто пытался говорить по-бретонски на уроках, получали по рукам линейкой. При этом школьникам внушалось, что по-бретонски говорить стыдно, что образованный человек должен обязательно говорить по-французски. В некоторых местах такими методами обучения языку пользовались до шестидесятых годов нашего века. До тех пор, пока не стали сходить на нет последние островки, на которых бретонский язык еще не стал языком стариков...

Грабли как средство защиты бретонского языка

Как известно, ничто не возникает на пустом месте. И просто так, ради удовольствия, никто не станет переходить с одного языка над другой. Те, кто учит иностранные языки, знают, как это, нелегко. И все-таки, несмотря на все сложности, люди выучивали чужой язык и забывали родной. Почему?

Бретонцы всегда были бедными. До второй мировой войны, а кое-где и до шестидесятых годов, в Бретани на селе люди жили так же, как сто, двести лет назад. За водой ходили на реку, белье стирали в пруду, изредка ездили в город на ярмарку. В домах не было электричества, ни о каком комфорте и речи быть не могло. Полы в домах были земляные, их подметали вениками из дрока, а то и просто пускали кур поклевать крошки на полу и на столе... После кур протирали стол тряпкой и садились есть.

Я долго не могла выяснить, как будет по-бретонски «приятного аппетита». Оказалось, что такого выражения просто нет. В деревенских домах никогда не было слишком много еды и об аппетите и речи быть не могло — не остаться бы совсем голодным! Ну а те, кто ел досыта и больше, испокон веков говорили по-французски.

Сейчас все это осталось в прошлом. Даже в самых скромных домах пол кафельный, есть и электричество, и водопровод, никто уже не жалуется на недоедание. Но за внешним благополучием кроются новые проблемы. Цивилизация и комфорт пришли из Франции. А вместе с ними — новый язык и новый образ жизни. Те, кто хотел выбиться в люди и разбогатеть, должен был получить соответствующее образование, а для этого — как можно лучше выучить французский и забыть бретонский. И не одно поколение бретонцев слышало, наверное: «Учи французский, а то так и будешь всю жизнь коров пасти!»

А теперь у многих просыпается тоска по старым добрым временам, когда женщины ходили все вместе, с шутками и прибаутками, стирать к ближайшему пруду, вместо того, чтобы, как теперь, забросить белье в стиральную машину и отправиться снова смотреть телевизор. Пожилые люди часто говорят: «У нас жизнь была трудная, да и у молодых не легче. Нам было тяжело физически, а им морально». Те, кто оставил родной язык, уже не чувствуют себя настоящими бретонцами, но и французами они себя не чувствуют.

Но, что поделаешь, говорить по-французски всегда было модно и престижно, а всеобщее образование сделало престижный язык доступным для всех.
Не все, конечно, и не везде так сразу перешли на чужой язык, некоторые подсмеивались над такими «модниками».

Рассказывают, как один солдат, вернувшись с войны, «забыл» бретонский и разговаривал со своими родными и соседями только по-французски. Удивленные соседи мало что понимали, думали: уж не заболел ли человек? Новоявленный француз, однако, мгновенно «выздоровел», как только наступил на грабли, не заметив их в траве. «Чертовы грабли, и кто их только сюда положил?!» — воскликнул он по-бретонски без малейшего акцента.

Передо мной раскрывались старые альбомы с фотографиями. На всех довоенных снимках женщины в высоких кружевных чепчиках и вышитых бархатных платьях, не по-деревенски элегантных национальных костюмах.

До недавнего времени чепчик был такой же обязательной деталью женского костюма в Бретани, как платок или повойник в России. Он был не только красивым головным убором, но и своеобразной визитной карточкой. В каждой области, чуть ли не в каждой деревне у женщин был свой, особый фасон. По чепчику издалека можно было узнать, откуда родом его обладательница.

Сейчас почти везде женщины отказались от традиционных головных уборов: несовременно как-то, дай хлопотно каждый день возиться перед зеркалом со шпильками. Исключение составляют жительницы Бигуденской области, но о них — немного позже. Все разнообразие и красоту бретонских костюмов можно увидеть на многочисленных фольклорных праздниках, которые так любят иностранные туристы. Бретонцы с горькой усмешкой говорят, что многие бретонские традиции сохранились именно благодаря туристам, которые охотно расстаются со своими деньгами ради того, чтобы поглазеть на красочные зрелища, такие как, например, религиозные процессии или народные танцы. Самой большой популярностью пользуется Корнуайский фестиваль, который проводится раз в году в Кемпере. Вот уж где можно увидеть все костюмы и все танцы Корнуайской области! Гвоздь программы — конкурс красоты. Специальное жюри выбирает самую красивую девушку в самом красивом чепчике — королеву праздника.

Да и сами жители Кемпера и его окрестностей не упускают случая побывать на этом фестивале. Большинство приходит в обычной одежде (у многих просто нет настоящих бретонских костюмов), но те, кто не прочь поддержать традицию, одеваются так, как одевались их бабушки и дедушки еще до войны.

Валери рассказала мне многое из того, о чем не говорится в красочных книгах о Бретани, которые так любят иностранные туристы. Например то, как исчезал бретонский во многих семьях. Многие говорили по-бретонски со своими родителями, но к собственным детям обращались только по-французски. Часто по-бретонски говорили такое, что детям слышать не положено, и поэтому некоторые считают, что бретонский — язык пошлости и скабрезности. Валери стала моим гидом — ведь мне приходилось объяснять многое из того, что для нее и для других было совершенно очевидным.

Кабачок Мари Подерс

Вторым моим гидом был Андрео, уроженец Пон Л`Аббе. Несмотря на все усилия родителей, он прекрасно говорит на их родном языке. Его родители общаются между собой только по-бретонски, по-французски говорят еле-еле, только в случае крайней необходимости, которая возникает редко. Поэтому сына, когда он был еще совсем маленький, они отдали в пансион и общались с ним как можно реже — пусть как следует французский выучит — глядишь, человеком станет. И все-таки Андрео, уже будучи достаточно взрослым, заговорил по-бретонски, научился читать и писать, а потом стал одним из лучших студентов кельтского отделения. Сейчас он преподает бретонский в Пон Л`Аббе на вечерних курсах для взрослых.

Он часто сетовал на то, что многие из тех, кто учит бретонский, не могут или не хотят оторваться от французского — оттуда, по его мнению и придуманные слова и некрасивые фразы, похожие на подстрочный перевод.
— Вот если бы все учились бретонскому у Мари Подерс! — как-то сказал он и предложил: — Если будешь в наших краях, заезжай в Пон Л`Аббе, я тебя с ней познакомлю.

И вот, обойдя, кажется, всех пожилых родственников, мы с Валери, которая тоже не раз слышала о Мари Подерс, решили воспользоваться приглашением Андрео.

Город Пон Л`Аббе — столица Бигуденской области — находится в двадцати километрах от Кемпера, что по бретонским меркам довольно далеко. И дело даже не в расстоянии. Тех, кто проживает в деревнях и в рыбацких городках Бигуденской области, в окрестностях Кемпера считают иностранцами. У них другой говор, который в Кемпере понимают с трудом, другие привычки, другие костюмы. Особенно знаменит бигуденский чепчик — башенка из накрахмаленного кружева высотой сантиметров в тридцать. В отличие от головных уборов других областей, которые можно увидеть разве что во время фольклорных праздников и фестивалей, бигуденский чепчик еще носят многие пожилые женщины. Некоторые желеют, что и эта деталь национального костюма скоро станет музейным экспонатом. Но, к сожалению, к современным условиям жизни приспособить чепчик вряд ли возможно. Он вполне уместен на голове хозяйки какой-нибудь лавки или небольшого магазинчика, которая редко покидает свой родной городок, но большинство современных женщин часто пользуется машиной или, на худой конец, общественным транспортом. В автобус в таком чепчике влезть еще, пожалуй, можно, но вот в машину... Я как-то спросила у Андрео — а как же бигуденки ездят на машине? Может быть, это для них специально придумали автомобили с окошком на крыше? Андрео задумался и ответил:
— Им, скорее всего, приходится наклонять голову набок. Но так ездить очень неудобно.

Большого труда стоит, наверное, водрузить такой чепчик на голову, и прикрепить его шпильками как следует — ветер на бретонских побережьях так и норовит сорвать с вас одежду. А ведь таинство надевания чепчика повторяется каждое утро. Впрочем, для пожилых бигуденок это такая же привычка, как чистка зубов или застилание кровати. И многие с этой привычкой ни за что не хотят расстаться.

Рассказывают, что одна бигуденка сломала правую руку, да так неудачно, что кости не срослись и рука навсегда осталась покалеченной. Бедная старушка уже не могла самостоятельно управляться по хозяйству, ей пришлось нанимать служанку. Теперь вы, наверное, уже не будете носить чепчик? — спросили у нее.
— То есть как? — удивилась она. — Как же я смогу появиться на людях без чепчика — я буду чувствовать себя голой!
И каждый день она продолжала водружать на себя чепчик одной левой рукой — у нее на это уходило не меньше сорока минут.

Бигуденок очень любят иностранные туристы, в последние годы заполонившие Бретань. В когда-то тихие рыбацкие городки каждое лето съезжается сотни и тысячи отдыхающих со всех концов света. И чуть ли не каждый хочет сфотографироваться с бабушкой в высоком чепчике. Многим не по душе такое изобилие иностранцев, но, что поделаешь, туризм одна из основных статей дохода для сегодняшней Бретани. Бретонцы люди практичные. Первое время бигуденкам не нравилось, что их фотографируют, как каких-то экзотических зверьков, но вскоре и они перешли на рыночные отношения, проникающие в самые глухие уголки Европы. И, если приезжие попросят сфотографироваться с ними, бигуденки приветливо улыбнутся: «Конечно, конечно, двадцать франков за каждое фото!»

Надо ли говорить, что мне очень хотелось познакомиться хотя бы с одной из бигуденок?
Мы позвонили Андрео и договорились встретиться с ним после обеда в Пон Л`Аббе в одном кафе. Андрео пришел заранее и, встретив нас на пороге кафе, предложил:
— Посидим пока здесь, к Мари Подерс ехать еще рано. Обычно посетители собираются у нее после четырех выпить по рюмочке вина и поболтать о том, о сем.

Когда подошло время ехать к Мари Подерс (ее кабачок находится не в самом городке, а чуть дальше) и мы, расплатившись, направились к выходу, бармен попрощался с нами по-бретонски. Действительно, в Кемпере мне никогда не приходилось слышать бретонский в кафе. Впрочем, немного позже я узнала, что и в Пон Л`Аббе не все так любят родной язык.

Едва уместившись втроем в старенькой машине Андрео, мы поехали куда-то за город и через несколько минут остановились перед небольшим домом у дороги. Дом как дом, ничего примечательного я в нем не заметила. Никакой вывески, дверь закрыта, ставни заперты. Андрео объяснил, что кабачок Мари Подерс нечто вроде клуба, куда пускают только «своих». Не потому, что эти люди прячутся от кого-то, нет. Они просто стесняются чужаков, с которыми надо говорить «по-культурному», то есть на французском. К тому же вывеска на доме могла бы привлечь посторонних людей, любителей просто выпить. Здесь же собираются старые знакомые, и маленькая рюмка вина для них всего лишь дань традиции. Главное — общение.

Андрео здесь свой человек. Его давно знают. Время от времени он приводит в этот кабачок своих университетских друзей, которые, как мы с Валери, хотят совершенствовать устный бретонский. А для Мари Подерс и ее клиентов такие визиты — просто удовольствие. Нечасто даже здесь, в Пон Л`Аббе, двадцатилетние болтают между собой на языке своих родителей.

Вслед за Андрео мы вошли в дом и сразу очутились в атмосфере, которую с такой ностальгией описывают бретонские писатели. За деревянными столами и около стойки посетители обсуждали местные новости. Увидев нас, они заметно оживились: «Э, да это Андрео! Опять кого-то к нам привел. Мари, принимай гостей!» Нас представили самой Мари Подерс, бодрой, несмотря на свой почтенный — далеко за восемьдесят — возраст, бигуденке. Одета она была типично по-бигуденски: темное платье, шаль на плечах, и, конечно же, чепчик, сверкающий белизной. Вообще, все здесь были одеты по старинке, половина старых моряков так и не перешла на современную обувь, а продолжала ходить в гулко стукающих по кафельному полу деревянных башмаках — «боту коад», как их здесь называют.

Действительно, здесь не слышно было французского. Воспринимать на слух местный говор было трудно, и Андрео не раз выступал в роли переводчика. Без него бы поначалу я не справилась: некоторые фразы приходилось просто угадывать.
— Хорошо вы по-бретонски говорите, — сказали нам, — хоть и не по-нашему, а все-таки здорово. Откуда будете, не из Кемпера, случаем?
— Валери, действительно, из Кемпера, ответил за нас Андрео. А вот откуда Анна — догадайтесь!

Имя у меня, как оказалось, типично бретонское. Святая Анна, бабушка Иисуса Христа, считается покровительницей Бретани, второй святой после Девы Марии. Неудивительно, что бретонских девочек часто называли в ее честь. А ставшую легендой герцогиню Анну, до последнего пытавшуюся отстоять независимость Бретани, помнят и чтут все. Говорю это не для того, чтобы похвастаться, просто многие из тех, кому меня представляли, не верили, что Анна — это русское имя. К тому же, в отличие от моих японских коллег, мне легко было сойти за местную, я оказалась внешне очень похожей на бигуденку, о чем мне весьма часто сообщали. По акценту, однако, Мари Подерс и ее клиенты определили сразу:
— То, что она не местная, — точно. Не из Кемпера, говорите? — И начали выдвигать гипотезы.

Никто, однако, не попал в точку. Вдоволь повеселившись, Андрео наконец сказал им, откуда я. Последовали взрыв смеха и вопрос:
— А если серьезно?

В то, что я из России, никто не верил, пока я не показала свой студенческий билет, где, как это принято во Франции, было указано место моего рождения. Естественно, последовали удивленные возгласы и на меня обрушился шквал вопросов. Видимо, я была первой русской в кабачке Мари Подерс. Старых моряков интересовало в основном сельское хозяйство. С грехом пополам припоминая подробности сельской жизни, я продолжала постигать па практике все тонкости местного говора.

В кабачок тем временем приходили новые посетители, здоровались со всеми за руку и присоединялись к разговору. Вновь пришедших с удовольствием разыгрывали: предлагали угадать, откуда я родом. Снова приходилось доставать студенческий билет.

Видимо, наш визит надолго запомнился Мари Подерс и ее клиентам. Андрео часто передавал мне от них привет. Несмотря на свою нелюбовь к чужакам, Мари Подерс с удовольствием встречала (и, я надеюсь, встречает до сих пор) гостей, которых приводил к ней Андрео. В прошлом году у нее гостили корреспонденты валлийского телевидения, которых пригласил с помощью Андрео один университетский преподаватель, валлиец, прекрасно говорящий по-бретонски. Фотография Мари Подерс попала на обложки журналов.

Вообще, в бретонцах меня многое поражало. Например, свойственная им боязнь незнакомых людей. И не только иностранцев, но и ближайших соседей. Это особенно разочаровывает собирателей фольклора. Часто они никак не могут добиться у какого-нибудь народного сказителя, чтобы он рассказал им сказку или спел песню. Ответ обычно такой: «Зачем вам наши сказки? Ведь вы не из нашего прихода!» В отличие от наших соотечественников, которые готовы порой излить душу случайному попутчику, бретонцы не привыкли просто так заговаривать с первым встречным. Да и со знакомыми разговор часто ограничивается двумя-тремя фразами. На вопрос: «Как дела?» отвечают обычно: «Спасибо, хорошо», если все в порядке, и «Спасибо, в общем неплохо», если дела не клеятся. Рассказывать же о своих заботах и радостях не принято. Такие новости приберегают для очень близких друзей или родственников. С незнакомыми людьми откровенничать неприлично, а уж сказки рассказывать... Но если вы приходите к человеку раз, другой, третий, постепенно становитесь его знакомым, то, может быть, вам, как близкому другу, он и расскажет какую-нибудь из тех историй, что случились давным-давно.

Андрео часто записывает на диктофон разные истории, которые рассказывают ему старички и старушки — им ведь редко когда удается найти благодарного слушателя. Он сетовал, что зачастую бывает очень трудно уговорить какую-нибудь стеснительную бабушку говорить перед записывающим устройством, а если и удается, то порой все ее красноречие куда-то исчезает.

Скандальная история

Как я уже говорила, не все бретонцы любят родной язык.
В том же кабачке у Мари Подерс с нами произошла маленькая скандальная история. Когда я мирно беседовала с одним милым дедушкой, заинтересовавшимся тем, как у нас в России выращивают озимые, а Андрео с Валери выяснили у кого-то местный вариант какой-то песни, в бар вошел нетипичный посетитель. Он был одет по-другому, да и держался не так, как все. Позже мне объяснили, что он работал в торговом флоте и часто бывал за границей, поэтому, вероятно, считал себя культурным человеком и смотрел на окружающих немного свысока. Тем не менее он со всеми поздоровался, перекинулся двумя-тремя фразами (по-бретонски, разумеется) со старыми моряками и посмотрел на нас троих.
— А вы тут что делаете, интересно? спросил он по-французски. Узнав, что мы студенты и приехали сюда попрактиковаться в бретонском, он неожиданно рассердился:
— И как вам не стыдно! А еще в университете! Кто только вас там учит? Молодежь, а туда же... Ну они, — он не очень уважительно указал рукой на завсегдатаев кабачка, — люди необразованные, не понимают, а вы-то должны понимать, на каком языке говорите! Это же фашистский язык!

Мы пробовали что-то возразить, но посетитель продолжал свой прочувствованный монолог:
— Дожили! Теперь бретонский преподают в школах! Хорошо еще не во всех...Да если бы у моих детей в школе преподавали бретонский, я бы забрал их оттуда. Пусть бы лучше совсем без образования остались, чем учили бы этот фашистский язык!

Честно говоря, услышав такое, я просто опешила. Сердитый посетитель удалился, а я решила выяснить у моих друзей, при чем тут фашисты. Вот что мне рассказали.

В любой семье, как говорит пословица, не без урода. Любое национальное движение, особенно если оно встречает упорное сопротивление властей, может приобретать уродливую форму. Патриоты легко превращаются в шовинистов, а борцы за национальную культуру в террористов. Было такое и в Бретани. Еще до войны на центральной площади Ренна бретонские террористы взорвали скульптуру, украшавшую здание мэрии. Скульптура, изображавшая коленопреклоненную Бретань, отдающую свою свободу Франции, не льстила самолюбию бретонцев.

Это происшествие, естественно, наделало много шуму, как в буквальном, так и в переносном смысле, но несколькими годами позже произошло нечто куда более скандальное: некоторые бретонские писатели, лидеры национального движения, в пику французам, боровшимся с фашистскими захватчиками, стали на сторону оккупантов. Этот факт был подхвачен прессой, и, как это всегда бывает, дурная слава распространилась и на всех тех, кто не имел никакого отношения к политике и занимался только языком и культурой.

Давно ушли в прошлое террористические акты, на смену которым пришли забастовки рыбаков и фермеров, но и сейчас, через пятьдесят с лишним лет, у многих словосочетание «бретонское движение» вызывает неприятные ассоциации. До сих пор многие, как тот сердитый посетитель кабачка, уверены, что бретонским языком занимаются только фашисты. Часто можно услышать, как о ком-то говорят: «Он увлекается бретонской культурой... Но он не националист, не думайте, он просто собирает бретонские книги».

Говорящие коровы

Бретонцев так упорно убеждали, что их язык недостоин человека, что некоторые считают, что по-бретонски можно общаться только с животными. Как-то я спросила у одной фермерши:
— Вы говорите по-бретонски?
— Что вы? — искренне удивилась она. — Я не говорю по бретонски, а вот мои коровы — другое дело.
— То есть как?!
— Они понимают, когда я к ним обращаюсь по-бретонски — «Домой!», например, или «На луг!». Так они привыкли. А я сама по-бретонски только несколько слов знаю и до девятнадцати считать умею.
— А почему до девятнадцати?
— Я не знаю, как будет двадцать.

Все это показалось мне несколько странным, тем более, что от Валерия знала, что эта женщина выучила французский в школе и не может не помнить хоть чего-нибудь.
— А сколько у вас коров? — спросила я по-бретонски.
— Коров-то? — на том же языке ответила женщина — Двадцать четыре!

Иногда можно переубедить человека. После моих визитов на каникулах мадам Коттен, по-моему, перестала считать бретонский язык чем-то ненужным и некрасивым. По крайней мере, Валери в этом уверена.

Но переубедить — не значит вернуть потерянное. Можно, хоть это и нелегко, доказать людям, что не следует стыдиться собственного языка, но это не значит, что они смогут снова на нем говорить.

Перед нашим отъездом в Ренн семья Коттен решила устроить небольшой обед в кругу ближайших родственников. Собралось несколько человек лет пятидесяти. Видимо, долгие беседы о бретонском языке пробудили в них ностальгические воспоминания, и они решили: за столом говорить только по-бретонски. По-французски ни слова. Но все оказалось не так просто. Язык, даже родной, с годами забывается. То и дело кто-то забывал какое-нибудь слово и обращался за помощью к окружающим. Через полчаса напряженных усилий всем стало тяжело и неловко. Однако переходить на французский первым никто не решился. Положение спас один из младших кузенов Валери, неожиданно появившийся на пороге. «Интересно, — с надеждой спросили его, — а ты говоришь по-бретонски? » — Как и следовало ожидать, он ответил: «Нет, я кроме двух или трех слов, ничего не знаю». Сидевшие за столом с явным облегчением вздохнули и перешли на французский.

За что нас били по рукам?

Как-то я спросила у Валери:
— А читать по-бретонски твои родители умеют?
— Нет, — ответила Валери, — даже бабушка не умеет. А вот мой прадедушка, ее отец, умел.
— А что если показать им бретонскую книгу?
— Не поймут. Я много раз предлагала им что-нибудь прочитать. Ты ведь видишь, какая разница между тем, как в книгах пишут, и тем, как здесь говорят. И произносится не так, и слова не те.

Действительно, иногда Коттены, позабывшие многие слова, спрашивали их у меня или у Валери. Часто мы с Валери употребляли слова из стандартного литературного языка, которых здесь никто никогда не слышал.
— У вас так в университете говорят? — со смущением и опаской спрашивали нас. — Ну, значит, так и надо говорить, а мы, наверное, говорим неправильно...

И больших трудов стоило доказать им, что их живая речь ничем не хуже того языка, который преподают нам в Ренне.
Забавно, что те же самые слова, сказанные тем же тоном, я часто слышу от своего отца-ассирийца, который тоже говорит на диалекте и не умеет ни читать, ни писать по-ассирийски. В свободное время, когда таковое имеется, я стараюсь учить ассирийский по учебнику, с трудом осваивая ассирийскую письменность. За консультациями, естественно, обращаюсь к отцу. Часто в учебнике знакомые ему слова рекомендуется произносить по-другому, или у них другое значение. И я вспоминаю родителей Валери, когда мой отец в сомнении произносит: — В учебнике так написано? А у нас по-другому говорили... Может быть, мы говорили неправильно?..

При желании, конечно, те, кто говорят на диалекте, могут выучить литературный язык. На наше кельтское отделение часто приходят люди из тех областей, где в некоторых семьях еще говорят по-бретонски. Поначалу им трудно дается чтение и письмо, но зато в устной речи они оставляют далеко позади своих товарищей, которые начали учиться читать и говорить одновременно. А вот освоить другой диалект, не зная литературного варианта, гораздо сложнее.

Рашель, одна из моих университетских подруг, рассказывала:
— Как жаль, что моя мама так и не смогла как следует выучить бретонский. Она сама бигуденка, а живем мы в Ваннской области. Она как-то даже записалась на курсы бретонского, но как услышала этот ужасный ваннский диалект ничего не поняла, как ни билась. Пришлось бросить всю эту затею, хотя она очень об этом жалеет. Если бы она еще читать умела...

Теперь бретонский выучить легко, достаточно записаться на вечерние курсы. В школах он преподается по программе иностранного языка. Существуют созданные не так давно двуязычные школы, и даже школы, где все предметы преподают на бретонском. Другое дело, что практичные и здравомыслящие люди спросят: а зачем его учить? На этот вопрос, мне кажется, каждый должен найти свой ответ. А если уж люди учат этот язык, значит он им нужен.

Пока интеллигенты в городах отправляют своих детей в бретонские школы, на селе по-бретонски говорят разве что с коровами. Долгие годы бретонцам, упрямо сохранявшим свой язык, внушали, что на этом языке говорить неприлично, а теперь энтузиасты пытаются заставить их понять, что без родного языка теряется то самое главное, что делает бретонца бретонцем.

Действительно, парадокс. Как сказал один бретонский крестьянин, выучивший французский из-под палки в школе:
Теперь по-бретонски и по радио, и по телевидению говорят. Стало быть, нормальный язык, как все остальные... Так за что же нас по рукам били?

Анна Мурадова

Просмотров: 9292