Мачей Кучиньский. Органные горы

01 июня 1996 года, 00:00

Органные горы

Доктор Риска и все еще не пришедший в себя при виде изумительного зала Солецкий понемногу добрались до того места, где, как им казалось, исчез огонек лампы Фернандо. Доктор остановился и начал складывать еще одну каменную кучку. Фоторепортер наклонился, чтобы помочь, и заметил влажный след на камне.

— Взгляните, доктор. Здесь только что побывало какое-то животное.
— Вероятно, краб, — ответил доктор, собирая камни.
— Нет. Это что-то среднее между следом собаки и кошки...
— Ни то, ни другое, — сказал Риско, присмотревшись. — Просто хутия, грызун. Днем прячется в пещере, а ночью выходит на кормежку. Мы его спугнули, и он побежал через озерко.
Интересно, — сменил тему доктор, — в которую из щелей пролез Фернандо?

Они стояли перед стеной камеры, у самого основания каменного органа. Видели черные отверстия, но ни тому, ни другому и в голову не пришло, что надо бы опуститься на четвереньки. В нескольких метрах дальше раскрывались ворота большого коридора.
— Пожалуй, он пошел сюда, — бросил Риско.
— Наверняка! — согласился Солецкий.

Они направились в новую галерею, не подозревая, что теперь каждый шаг удаляет их от встречи с товарищем.

Уходили минуты. Стая летучих мышей, облетев только ей знакомые ходы туннелей, вернулась в горячий грот, где уже не было и следа человека. Успокоившись, животные вновь плотно покрыли потолки, ниши и каменные навесы. Прекратились трепыханье и хлопанье перепончатых крыльев, лишь изредка звучали похожие на чириканье писки. Стая погрузилась в сонное оцепенение.

В другой части лабиринта, в глубокой щели под камнем, свернувшись в клубок, засыпал маленький грызун — хутия. Животное затаилось в тесной дыре, сбежав в панике из своей норы от слепящего света, который преследовал его еще несколько сот метров. Преследователь наконец исчез, и кругом воцарились тьма и тишина.

Солнце уже прошло зенит, но с земли его не было видно сквозь плотные тучи. Потоки дождя обрушивались на горб Моготе Вирхен, и понадобилось совсем немного времени, чтобы первые тонкие струйки проникли в подкаменные пустоты. С молниеносной скоростью в них прибывала вода. В отвесных расщелинах она превращалась в пенистые водопады, стекала по стенам и с бурлением протискивалась через каждую дыру. Непроницаемая черная пещерная ночь начала заполняться хаосом звуков. Гул, всплески, грохот. Наконец наступила минута, когда эти звуки дошли до сознания людей, бредущих по подземельям.

Стрелки часов миновали полдень, но Солецкий не ощущал течения времени. Он вообще не чувствовал ничего, кроме растущего изумления. До сих пор он бывал лишь в нескольких пещерах и думал, что все они одинаковы — гладкие, влажные стены, там и сям сталактиты, каменные завалы, отслоившиеся плиты и известняковые блоки. Впервые он оказался в субтропической пещере, и у него чуть ли не кружилась голова от увиденного. Он не слышал, о чем говорит доктор, молчал и сам, только ошеломленно хлопал глазами да лихорадочно, почти механически делал снимки, словно боялся, как бы подземные красоты не растаяли, как мираж.

Они шли по анфиладам залов и туннелям коридоров, которые то взбирались вверх, то спускались наподобие пандусов, протискивались сквозь каменные леса сталагмитов, сросшихся со сталактитами; проходили под развешенными под каменным небом гирляндами натеков, напоминающих морских полипов, удивительных птиц, гигантские грибы. Со всех сторон их окружали взбирающиеся друг на друга лестницы, каждая ступенька которых отражала малахитовое озерцо, отовсюду спускались каменные пузыри, похожие на застывшие каскады жидкой лавы. Поверхность стен была усеяна сотнями балконов, выступов и карнизов, отовсюду свисали гирлянды известняковых сосулек, сползали известняковые шлейфы и косы. Природе словно мало было этого разнообразия форм — все вдобавок было покрыто тонкой резьбой, являющей глазу искусные лепестки, горошинки и насечки, полные изящества, прямые и волнистые желобки... Каменные джунгли играли разнообразием расцветок: пятна красного и коричневого контрастировали с мраморно-белым фоном, рядом — желтые и оранжевые мазки, черные инкрустации и зелено-голубые налеты; кроме того, каждый камень искрился, словно его усыпали алмазным порошком.

«И для кого все это? — спрашивал себя фоторепортер. — Кого должны были изумлять эти формы, слепить расцветки, если все это погружено в глубокую ночь, которую не в состоянии пробить ни один взгляд...»

Он почувствовал на плече прикосновение. Сзади стоял доктор Риско, напряженно вслушиваясь в звуки, которые несла тьма.
— Я слышу воду, — шепнул он.
— Да, — ответил Солецкий. — Всюду капает.
— Нет, — покачал головой доктор. — Не то. Шум громче, чем минуту назад, и все усиливается... Я предпочел бы, — докончил он, — предпочел бы отступить к выходу. Там искать нам нечего, — он показал в глубь коридора.
— А Фернандо?
— Мы уже давно потеряли его след. Он вполне может быть и впереди, и позади нас. А может, уже вернулся на поверхность.
Впрочем, доберемся по нашим знакам... У нас кончается бензин...

— Есть еще фонари, — напомнил Солецкий.

Доктор не слушал, повернулся и пошел назад. Волей-неволей пришлось двинуться и Солецкому, но не успели они сделать и двухсот шагов, как опасения Риско подтвердились. В том месте, где еще полчаса назад было совершенно сухо, из отверстия в кровле пробивалась тонкая струйка. Она уже успела выдолбить довольно большое углубление в глинистом покрытии пола, и здесь образовалось озерко. Плотные брызги били по ногам доктора и фоторепортера, когда они остановились, задрав головы и освещая потолок в том месте, откуда лилась вода. Лицо доктора побледнело, движения стали беспокойными.

— Что вы об этом думаете? — спросил Солецкий. — Откуда что взялось?
— Помните пасмурное небо? — поднял доктор палец, слов но облака можно было увидеть сквозь пласты камня. — Думаю, там сейчас льет как из ведра.
— Так быстро... — с сомнением начал было Солецкий, но доктор его прервал:
— Откуда вы знаете, как давно льет? Быть может, над нами просто очень плотный потолок, здесь только еще начинает капать, а где-то в другом месте нам уже и не пробраться.
— Неужели обыкновенный дождь... — пробовал возражать Солецкий.
— Обыкновенный? — снова возбужденно прервал доктор. — Боюсь, далеко не обыкновенный! Уже целую неделю на море бушует циклон, если он добрался и сюда, можно ждать ужасного ливня...
— Думаю, нам ничто не грозит, — заметил Солецкий.
— Дай Бог! — воскликнул Риско. — Дай Бог вам не испытать этого на собственной шкуре.

Пожеланию доктора не дано было сбыться. Едва миновали ближайший поворот, как глухой гул, заполнявший пещеру, сменился оглушительным грохотом. При свете фонаря они увидели рычащий поток, вырывающийся из высокого окна в скале. Ударяясь о камни, вода образовала бурлящую кипень высотой в метр. Между водопадом и стеной едва оставалась щелочка для прохода.

Риско смертельно побледнел, кричал что-то, чего нельзя было расслышать в оглушительном грохоте. Одно было ясно — любой ценой надо выбраться на поверхность. Солецкий помнил колебания доктора перед тем, как войти в реку, и знал, что на его долю снова выпадет роль вожака. Он сделал шаг и тут же оказался по колена в пене, прыгнул вперед между стеной и водопадом. Хоть и не попал под главный поток, но все же промок мгновенно. По другую сторону все выглядело еще хуже. Сухой до того пол наклонного коридора превратился в мчащийся в облаке брызг и пены бурлящий поток. Нельзя было терять ни минуты. Солецкий принялся звать доктора и подавать ему знаки. Риско подошел и попробовал боком проскользнуть рядом с водопадом так, чтобы загородить телом лампу. Однако споткнулся, упал и на минуту скрылся в круговерти пены. Тут же выскочил, но большую лампу с разбитым стеклом уже катил по дну ревущий поток. От разогретого металла поднялся клуб пара. Солецкий видел ужас доктора, однако все еще не хотел поверить, что им действительно что-то грозит всерьез.

— Надо только попасть в тот большой зал, — крикнул он прямо в ухо спутнику. — Нужно целое море, чтобы затопить его, — попытался он улыбнуться.

Ответом доктора был странный взгляд. Теперь, потеряв лампу, они освещали дорогу лишь укрепленными на касках фонарями. Однако фонари были гораздо слабее, и, что еще хуже, в узких снопах света все выглядело иначе, чем раньше. Солецкий уже почти ничего не узнавал.

«Единственная надежда на кучки камней, — подумал он и мысленно добавил: — Пока их не смоет водой».

Такие же мысли, видимо, мучили и Риско, потому что он все время ускорял шаги, бежал от знака к знаку. В какой-то момент фоторепортер вспомнил о Фернандо и, схватив доктора за руку, остановил.
— Нельзя выходить без него, — сказал он решительно.
— Надо! — воскликнул доктор. — Тонуть, что ли, ради его фантазий?
— Может, с ним что-то случилось?
— С ним? Впрочем, извольте, ищите!
— Но, доктор... — начал было Солецкий.
— Оставьте меня! — крикнул Риско. — Отпустите немедленно! Не видите, что творится? — Он вырвался и побежал вперед.
 
Фоторепортер вынужден был последовать за ним. Они пробежали вдоль бурлящего потока, миновали ряд больших камер и лес каменных столбов. Риско бежал, ничего не видя, то и дело ударяясь о выступы камней, спотыкаясь, не чувствуя боли и не обращая внимания на крики Солецкого, который, взывал к его рассудку, пытаясь успокоить.

Уже отовсюду вырывались холодные мутные струи, они быстро сливались в потоки, образовывали озера, заливали все большие пространства. Известняк, казалось, превращался в мокрую губку, которую стискивает рука гиганта. Ужас доктора увеличивался.

Все труднее ему удавалось отыскивать нужную дорогу, в спешке он забегал в слепые ответвления и тут же возвращался. Тогда фоторепортер видел вблизи его сумасшедший взгляд, глаза, в которых нарастал страх. Он пытался загородить доктору дорогу, но тот обходил его или вырывался с таким выражением лица, словно не видел никого и ничего. Он уже не отвечал на вопросы, а когда Солецкому удавалось его остановить, вырывал руку, словно рукав его зацепился за острый выступ скалы.

Пробежали мимо маленькой кучки камней на перекрестье двух коридоров. Через несколько десятков шагов должна была быть следующая кучка, однако ее не оказалось. Они бросились дальше — ничего. Доктор вдруг развернулся и, не задерживаясь ни секунды, с той же скоростью помчался обратно, задев Солецкого. Но на этот раз они не нашли даже и предыдущей кучки! Она либо рассыпалась, либо... это был другой коридор.

Только теперь, распаленный и задыхающийся, Солецкий почувствовал в груди холодок беспокойства. Метания доктора, вбегающего в бесчисленные ниши и расщелины, из которых он тут же возвращался, выбили из равновесия и его. Бестолковая беготня Риско среди кальцитовых столбов и обрушивающихся потоков воды привела к тому, что Солецкий тоже потерял ориентацию. До сих пор у него было какое-то ощущение направления, в котором им надо бы двигаться, правда, он не распознавал деталей дороги, но помнил общие ее признаки. Ему казалось, что он знает, в каком месте лабиринта они находятся. Теперь же это ощущение пропало. Он уже больше не знал, ни откуда они пришли, ни куда следует идти, и чувствовал себя совершенно потерянным.

Доктор Риско наконец остановился. Стоя по щиколотку в быстро набиравшем силу потоке, широко раскинув руки, он поворачивался то влево, то вправо, делал полшага, отступал. Пятно света его фонаря блуждало по мокрым стенам, по навесам, рассеивающим блестящие капли, по сверкающим зеркалам воды, стекающей по гладким известняковым плитам. Прикрыв глаза, доктор принялся выкрикивать слова, которых в грохоте воды Солецкий понять не мог. Когда эти вопли стали сливаться в дикий, не прекращающийся, наполненный ужасом крик, фоторепортер понял, что не может дольше бездействовать, иначе спутник окончательно потеряет рассудок.

Он сильно дернул доктора за рукав. Это не подействовало. Плотно зажмурив глаза, доктор откинул голову, и из его горла вырывался пронзительный крик, прерываемый глухими вздохами. Солецкий наклонился и, зачерпнув обеими руками воды, плеснул ему в лицо. Риско открыл глаза, дико рванулся и кинулся бежать, тут же споткнулся и упал, потянув за собой Солецкого. Доктор сидел по пояс в воде, отплевываясь и кашляя, тяжело дыша. Вырываться уже не пытался. В окружающей их тьме были слышны только плеск и бульканье. Вода поднималась, затопляла коридоры и залы, замыкала проходы, поглощала пещеру, грозя гибелью всему, что живо, что не успело еще покинуть подземелья...

Солецкий чувствовал, что попал в западню. Если и были какие-то шансы на спасение, их сильно уменьшало присутствие доктора, от страха потерявшего способность соображать, действовать сообща, помогать друг другу и вообще хоть что-то делать. Присутствие человека, с которым приходилось воевать за его же собственную жизнь. Вдобавок Солецкий чувствовал, что серьезность ситуации и поведение спутника начинают действовать и на него.

«Возьми себя в руки! — приказывал он себе. — Мы проходили через залы высотой в несколько десятков метров, не может быть, чтобы их залило до потолка. У пещеры много верхних этажей, в них можно забраться в любой момент. К тому же вода не доходит даже до колен, в ней можно бродить бесконечно...»

Правда, он не знал, как переломить сопротивление Риско. Он видел покрытое каплями лицо доктора, его широко раскрытые глаза, устремленные куда-то во тьму, и дрожащие губы. Солецкий протянул руку к его каске и выключил рефлектор. Мрак сгустился. Риско даже не дрогнул. Фоторепортер больше не пытался ему что-то объяснить, просто взял под мышки и поставил на ноги. Доктор дал себя поднять, а потом, охваченный странной апатией, разрешил взять за руку и вести.

Фоторепортер выбрал наугад один из коридоров и побрел через заполняющий его разлив воды. Встречал разветвления и отростки и углублялся в те, которые, казалось, позволяют выдерживать нужное направление. Они пересекали участки, орошаемые плотным дождем, проскальзывали под отверстиями, гудящими, словно водосточные трубы, заполненные дождевой водой. Брели, погрузившись по пояс, по грудь, потом взбирались на площадки, не тронутые водой. Солецкий шел, не оглядываясь на доктора, как бы опасаясь, что тот выкинет что-нибудь еще. Но доктор впал в полную прострацию. Останавливался Солецкий, останавливался и он, когда надо было ускорить шаги, ускорял, свернуть в сторону — сворачивал...

Так они добрались до зала, в котором луч рефлектора не нащупал противоположной стены. Сердце у Солецкого забилось в надежде, что это та самая подземная долина, в которой они последний раз видели огонек Фернандо. Где-то в необъятном пространстве грохотал водопад, дно превратилось в озеро с волнующейся, подвижной поверхностью. Солецкий пробовал обойти его, двигаясь вдоль стены, в надежде проверить каждый проход, чтобы не пропустить тот, который вел в вожделенную пещеру летучих мышей. Откуда они запросто отыскали бы выход на поверхность. Сделав несколько шагов, он убедился, что вода доходит ему до плеч, а потом грунт стал уходить из-под ног. Он быстро выбрался на берег и повел Риско в противоположную сторону. Но вскоре и здесь тоже стало слишком глубоко. Плыть в темноте, в неизвестном направлении, когда вода все прибывала, казалось Солецкому сумасшествием.

Чтобы не возвращаться по уже пройденному пути, он свернул в первую встретившуюся щель и, бредя по шею в воде, потянул за собой доктора. Двигаться на самом нижнем уровне пещеры становилось уже опасно. Солецкий решил поискать проход на более высокий горизонт. Осветил рефлектором высокие стены, чтобы найти каменное окно, к которому можно было бы подняться.

Здесь было помельче, и они шли вдоль красных стен до тех пор, пока дорогу не преградил высокий вал, кальцитовая дамба, перегораживающая коридор поперек. Они взобрались на нее по отслаивающимся изящным кристаллическим образованиям, скрученным в завитки и переплетающимся, словно густое руно. Спустились на другую сторону. Вода была и тут. Низкий потолок, утыканный остриями толстых сталактитов, заставлял двигаться в полусогнутом положении, держа лицо над самым зеркалом воды. Вскоре им удалось снова выпрямиться.

Упорное молчание Риско начинало действовать Солецкому на нервы. Однако он не пытался его переломить, боясь нового приступа. Тащил доктора за собой, сжимая его безвольную руку и слыша бульканье воды, бурлящей вокруг его ног.

Коридор сузился и превратился в щель, в которой можно было двигаться только боком. Солецкий остановился, стянул со спины рюкзак, для этого пришлось отпустить руку Риско. Манипулируя лямками, он не отрывал глаз от доктора, готовый прыгнуть следом, захоти тот воспользоваться предоставленной свободой, чтобы сбежать. Однако доктор спокойно стоял в воде и неожиданно проговорил тихо, протягивая руку за рюкзаком:
— Я его подержу.

Солецкий попробовал протиснуться через щель. Каска скребла о стенки, то и дело застревая между ними. Солецкий высвобождал ее рывком головы. Дышал мелко, потому что легкие неуступчиво сжимал известняковый пресс. Он пытался рассмотреть что-нибудь перед собой, но никаких признаков того, что проход расширялся, не было. Он выворачивал тело, не обращая внимания на боль в суставах, пытался приподняться немного повыше, потом опустился совсем низко, так что только голова оставалась над водой. Извивался и втискивался в щель до тех пор, пока не выбился из сил. Отдыхал в каменном мешке, погрузившись в воду по губы. Выдыхаемый воздух вспенивал воду, немного попало в рот, он вздрогнул от холода.

И тут понял бессмысленность всего, что делал. Сам лез в ловушку, хотя на выбор было так много более просторных отверстий в стенах.

«И со мной начинает твориться что-то неладное», — подумал он.
Он вернулся к терпеливо ожидающему Риско. Обратный путь они прошли гораздо медленнее: вода явно прибыла, Солецкий обыскивал стены, однако все отверстия были недоступны.

«Вернемся в зал, — решил он, — а оттуда в предыдущий проход, у которого много ответвлений».

Однако было поздно. Вода уже поднялась так высоко, что участок увешанного сталактитами низкого потолка оказался затопленным. Чтобы добраться до дамбы, за которой находился зал, надо было нырять. Об этом однако не могло быть и речи. Солецкий слишком хорошо знал, что значит нырять в темноте, вдобавок без акваланга.
— Мы отрезаны, верно? — проговорил Риско так беззаботно, словно все происходящее его не касалось.
«Уж лучше б, — подумал Солецкий, — ты снова начал кричать, такое спокойствие хуже приступа безумия».
— Ведь верно? — добивался ответа Риско.
Он включил рефлектор и направил луч на лицо Солецкому, который, не глядя ему в глаза, кивнул.
— Так я и знал, — удовлетворенно сказал Риско.
К гулу наводнения добавился новый звук. Сначала тихий, он усилился и рос, заглушая другие звуки. Где-то во мраке пробилась новая водяная жила. Это заметил Риско и сказал тоном вежливого сообщения:
— Поднимается. О, только что доходила до локтя, теперь уже под мышками...
— Спокойно, — шептал себе Солецкий. — Только не спятить...

Он начал карабкаться к кольцевой нише, чернеющей над их головами. Нашел какие-то едва заметные ступеньки, чтобы поставить носки ботинок, и сумел приподняться над водой. За четверть часа, преодолевая бессилие мускулов, кровавя пальцы и обдирая ногти, поднялся еще на полметра. Провисел так недолго, удерживаясь сверхчеловеческим усилием, не дотянувшись до спасительного края ниши каких-нибудь несколько сантиметров, но тут мокрые камни выскользнули из онемевших пальцев, и Солецкий рухнул на спину. Удар о воду поднял высокую волну. Солецкий погрузился с головой, наглотался воды, прежде чем нащупал грунт под ногами, и встал, как рыба, хватая воздух ртом. Поблескивающая в свете рефлектора вода уже дошла до горла и ползла все выше, чтобы поглотить все...

Доктор Риско стоял в нескольких шагах перед Солецким. Он выглядел жалко, с повисшими усами и маленьким личиком под чересчур большой чашей каски. Вода залила его уже до подбородка, однако он, казалось, воспринимал свое положение как вполне нормальное. В его поведении не было и следа страха, с губ не сходила прилепившаяся улыбка.

— Ну и что? — бросил он Солецкому, покорно наклонив голову. — Вы не хотели верить, что вода здесь поднимается так быстро. Это долго не протянется, — заверил он спустя минуту, — а вы как считаете?
— Заткнитесь! — отчаянно рявкнул Солецкий.

Риско пожал плечами, но послушался, и снова заговорила вода, ее шепоты и плески складывались в мелодию гибели.

Солецкий был в отчаянии, знал, что не сумеет долго продержаться в воде, что скоро его скует холод, который парализует движения, что голод лишит остатков сил, что сядут батарейки — и тогда, ослепшие, они вынуждены будут сдаться.

И тут у него в мозгу промелькнула спасительная мысль. Под ироническим взглядом доктора он снял со спины снова надетый было рюкзак и принялся распутывать узел. Это были последние минуты, позволяющие хоть что-то сделать, потому что вода уже подходила ко рту и, только приподнимаясь на пальцах, можно было удержать лицо над водой.

Он вытащил из рюкзака стянутый шнуром конец полиэтиленового мешка, который защищал аппаратуру. Раскрыл его и, прижав ко рту обеими руками, начал надувать. «Если в нем есть хоть крошечная дырочка, все пойдет насмарку...»

Но мешок наполнялся с каждой секундой и наконец превратился в надутый шар, полностью заполнивший рюкзак, который тоже принял форму шара, плавающего на поверхности озера. Прошло еще немного времени, прежде чем Солецкий сумел как можно плотнее завязать отверстие. Затягивая мокрые шнурки онемевшими пальцами и завязывая узлы с помощью зубов, он не обращал внимания на доктора. А когда снова взглянул на него, сразу же заметил перемену. С губ Риско сошла ироническая ухмылка, глаза беспокойно бегали.

— Доктор! — громко крикнул он. — Хватайтесь за рюкзак, вот тут...
Казалось, Риско не слышит, он с величайшим трудом поднимал голову, глотал воду и давился ею. Было ясно, что, как только его ноги потеряют опору, Риско утонет, даже не попытавшись плыть. Солецкий приблизился к доктору, и отыскав под водой его бессильно опущенные руки, поднял их и положил ладонями на рюкзак. С огромным облегчением увидел, что пальцы доктора впиваются в толстый ремень. Сам он уцепился с другой стороны.

Рюкзак несколько секунд раскачивался, погрузившись до половины, и восстановил равновесие, удерживая на плаву двух человек. Один изо всех сил принуждал себя бороться и жить, второй, уже отказавшийся от спасения, инстинктивно стискивал пальцами ремень спасительного рюкзака.

Потекли невероятно долгие минуты, наполненные всплесками воды, нашептывающей о близкой гибели...

Это было здесь! Фернандо не смел и шагу сделать, только стоял и глядел. Большая лампа громко шипела, свет заливал грот. Его кровля была оранжево-красной. Стены, поверху светлые, книзу темнели, становясь почти черными. Плоское дно, будто выложенное драгоценной мозаикой, поблескивало влагой и мигало тысячами искорок. Фернандо наконец сделал шаг, упал на колени, выпустил из пальцев лампу. Обеими руками сгреб, сколько удалось, блестящих шариков и поднес к свету. Они лежали всюду, куда не глянь, широкой полосой, а между ними медленно сочились капли чистой воды. Если до сих пор он сомневался в реальности того, что видел, то теперь уже был совершенно уверен, что это не мираж.

Он чувствовал тяжесть собранных шариков, их прохладу и прикосновение гладких, зеркальных поверхностей. Они были влажные и белые, белее самого белого мрамора, от стен на них падал красноватый отблеск.

Фернандо принялся шептать что-то невразумительное; он полз на коленях, растопырив пальцы и позволяя высыпаться шарикам из рук, а потом снова сгребал и зачерпывал с каменной плиты полные пригоршни. Он уже понимал, что это богатство никогда никому не принадлежало, что его не спрятал пират или разбойник, что ни какой человеческий глаз до сих пор не видел сокровищ, которые достались ему в награду за столько лет трудов и лишений, терпеливых поисков и неугасающей надежды.

Это были залежи жемчуга. Обычно говорят, что жемчужины рождаются в море, здешние, вероятно, были исключением. Не удивительно, что о них никто ничего не знает. Ведь их скрывает тьма. Когда Фернандо немного остыл и сумел собраться с мыслями, то вспомнил, что кто-то когда-то рассказывал ему о пресноводных жемчугах.

— Пресноводные жемчужины, — твердил он шепотом. — Это они... Их здесь больше, чем во всех сокровищницах мира, я могу по ним ходить, сгребать и разбрасывать горстями...

Тут ему пришло в голову, что ведь в любой момент могут явиться доктор Риско с чужеземцем. С ними надо будет делиться. Он беспокойно обернулся, но уже не узнал дыры, по которой вполз сюда. В стенах было полно выходов туннелей. Он снял рубашку, оторвал от нее кусок и связал ее снизу. Получившийся мешок принялся наполнять жемчужинами, время от времени прерывал работу и, подняв на ладони пять-шесть шариков величиной с горошину, любовался их совершенством.

Ползая на коленях и волоча за собой все тяжелеющую рубашку, он обнаружил низкий проход в стене. Потянулся к лампе и переполз туда. Ошибки не было. Проход расширялся и переходил в просторный грот, а то, что застилало дно, заставило сердце Фернандо забиться сильнее. Это была залежь, похожая на предыдущую, но по ее центру бежала лавина жемчужин такого размера, что он даже не знал, можно ли их еще так называть. Одни были величиной с мандарин, другие даже с апельсин, они наверняка не уместились бы в ладони. Он подползал к ним на коленях, не обращая внимания на боль. Перехватило дыхание, туман заволакивал глаза. Почти ничего не видя, он протянул руку и ощутил под пальцами бархатистую поверхность и идеальную форму биллиардного шара. А потом, в полном ошеломлении, схватил мешок, сделанный из рубашки, и после того, как высыпал из него все, что собрал до того, принялся забивать его жемчужинами-гигантами. Когда попробовал поднять свою добычу, рубашка начала трещать и лопаться. Пришлось часть жемчужин высыпать. Он набил ими карманы, но несметное количество чудесных шаров осталось нетронутым. Все забрать было невозможно.

— Придется сюда вернуться, — шептал он. — Принесу мешок и заберу все, до последней...

Рукава рубашки сошли за ремни рюкзака. Сидя на земле, он перекинул мешок на спину. С большим трудом встал и с лампой в руке сделал несколько шагов. Груз пригибал его к земле и больно давил на спину и плечи. Несмотря на это Фернандо шел, покачиваясь и спотыкаясь, но не отрывая глаз от земли, потому что всюду, куда бы он ни свернул, в соединенных проходами больших и маленьких залах лежали жемчужины, тысячи, миллионы жемчужин, не принадлежавших никому. Он ступал по ним, слышал их хруст и видел, как выскакивают они из-под ботинок. Нигде он уже не находил таких изумительных как те, что тащил на спине. Однако не прекращал поисков, заглядывал в ниши и за камни, подносил лампу к каждой тени.

Когда кончились жемчужные потоки, он побрел по забитой осколками камней галерее, то и дело приостанавливаясь и оглядываясь, чтобы накрепко запомнить дорогу. Не хотел делать знаков, которые могли бы навести кого-нибудь на след.

Вскоре он остановился, чтобы немного передохнуть, опершись грузом о стену. И тут в нескольких метрах перед собой, в черной, как смоль, глубине камеры, увидел светлое пятно. Это потрясло его до глубины души. Казалось, пятно светится собственным зеленоватым светом. Дрожащей от возбуждения рукой он спрятал за спину лампу, чтобы проверить — не отражается ли просто ее пламя в гладкой плите стены. Но пятно не исчезло, и Фернандо, теряясь в догадках, пошел на него. Разглядел контуры валуна и заметил, что его окружает бледный, зеленоватый туман.

Разбить валун? Он наклонился над камнем, потом чуть поднял глаза и увидел светлое отверстие, закрытое листьями: в пещеру проникал дневной свет.

Фернандо кинулся к выходу. Высунул голову наружу. То, что в первое мгновение показалось ему ослепительным светом, оказалось полумраком. Никакого солнца; с неба, которого он не мог даже увидеть сквозь стену джунглей, низвергались потоки воды. Стрелы дождя навылет пронизывали листья. Жестяной гул заполнял джунгли, и они, напоенные водой от верхушек деревьев до корней, напоминали скорее подводный мир, чем тропический лес.

Опустившись на колени под каменным козырьком, Фернандо положил свой бесценный груз на слой жухлых листьев и развернул ткань.

Жемчужины ничуть не изменились! Они были такими же блестящими и гладкими, но теперь на их эмалевую белизну падали отсветы зелени. «Как они играют при разном освещении, — подумал он. — Ну, прямо живые, в них таятся все цвета радуги...»

Он резким движением накрыл жемчужины и беспокойно осмотрелся, но его окружали лишь деревья, плотная путаница плюща, пальмочек и агав. Все было затянуто туманной водяной пылью.

«Оставлю их где-нибудь здесь, — размышлял Фернандо. — Никто не узнает о моей находке. Потом вернусь и перенесу все из пещеры в джунгли. Раз в год буду выкапывать сколько мне понадобится...»

Он не мог усидеть на месте. Дождь не прекращался, к тому же мог появиться доктор. Фернандо двинулся вдоль скалы, прячась под козырьки, но все равно то и дело попадал под холодный душ. Известняковая стена, нависшая над головой, неуклонно сворачивала влево и, пройдя несколько сотен шагов, Фернандо понял, что оказался в замкнутом колодце. Во все стороны расходились черные коридоры, а колодец, скорее всего, образовался в том месте, где обвалилась кровля. В центре обширного круга еще сохранилась куча больших обломков, не размытых дождями. Семена, сыпавшиеся сверху, проросли на дне колодца, и теперь, спустя много лет, стройные стволы поднимались даже над землей, соперничая с деревьями окружающего колодец леса.

«Чтобы выбраться, — думал Фернандо, — надо снова блуждать по пещере, а бензина в лампе хватит на час, не больше. Теперь, когда я уже отыскал сокровище, рисковать нельзя».

Под корнями альмасиго — рыжего мастикового дерева — он выкопал яму и по одной сложил в нее жемчужины. Замаскировал свалившееся на него богатство землей, листьями и ветками. Оставил себе лишь несколько жемчужин, потом погасил лампу, повесил ее крючок на локоть, накинул на спину уже пустую рубаху и, обхватив руками и ногами ствол пальмы, вымахавшей у самой стены, взобрался по нему на край колодца.

Сделал первый шаг в глубь джунглей и только тут по-настоящему понял, что творится под открытым небом. Он мгновенно попал под ливень, вода заливала уши, проникала в рот и нос, лишала дыхания и при этом со страшной силой колотила по плечам и голове. Он шагнул под зонты банановых листьев, но и здесь не удалось скрыться от взбесившейся воды. Было холодно, его начал бить озноб, и стало ясно, что если он хочет остаться в живых, то должен любой ценой добраться до человеческого жилья, прежде чем наступит ночь.

Фернандо знал, что находится где-то на склонах Моготе Вирхен и в какую сторону не пойдет, обязательно спустится в долину. Он выбрал направление, где чаща казалась реже. Сначала местность была ровной, почти горизонтальной, и Фернандо двигался довольно быстро. Почти совсем раскисшее сомбреро он натянул на уши, наклонил голову, достал большой нож, который носил за поясом, и принялся рубить преграды из лиан и вьюнов. Однако вскоре начался небольшой наклон, потом крутизна склона увеличилась, и двигаться стало трудно. Тонкий слой почвы, который сглаживал поверхность, прикрывая отверстия и ямы, здесь был смыт, проступила чистая, омытая потоками дождей скала. Однако это не были обычные для гор плиты, блоки или стены. Вода, солнце и растительные кислоты превратили известняк в тесно сбившиеся каменные иглы с острыми верхушками, стройные обелиски и пирамиды, ступенчато спускающиеся до самого подножья горы. Между их отвесными боками зияли черные щели, а каждая из каменных башенок, на которых Фернандо повисал, словно на башнях костела, делилась на тысячи мелких игл, ножей, острых, как бритвы, втыкающихся в кожу и раздирающих тело.

Мгновенно пальцы и ладони покрылись ссадинами и порезами, а пройденный путь все гуще метили клочки ткани, вырванной из брючин. Он медленно опускался на руках с уступа на уступ, зависая на известняковых остриях и опираясь на них ногами.

Несмотря на отсутствие почвы, из каждого отверстия, каждой щели тянулись стебли, стволы и ветви, которые сплетались в колючие преграды. От ствола к стволу, чудом уцепившись на крутизне, бежали древовидные, толщиной в руку лианы. Между ветками перекинулись мосты из вьющихся растений, каждый побег облепляли спирали вьюнов. Над отвесными стенками каменных призм растопыривали свои сабли агавы, а по голым скалам извивались многометровые ползучие кактусы. У Фернандо спина была иссечена, брюки и рубаха висели лохмами, а порванные во многих местах ботинки могли в любой момент развалиться.

Все по-прежнему заливал дождь, небо было темным, где-то за тучами солнце начало клониться к западу. Фернандо спускался уже несколько часов, упорно, метр за метром, проскальзывал между иглами-когтями джунглей. Боли в пальцах и ногах уже не ощущал. Крови на руках не видел, потому что каждую ранку тут же обильно омывал дождь. Повиснув на вытянутых руках, он не всегда находил опору для ступней. Помогали деревья, он обнимал их и съезжал с полки на полку. Цеплялся за лианы, надеясь, что в случае падения сети стелющихся растений удержат его и он не свалится в пропасть и не сядет на известняковое острие, как бабочка на иглу.

Он уже почти ничего не соображал. Перестал думать о сокровище и о докторе. В какой-то момент заметил, что потерял лампу. Со все большим трудом наклонялся, сгибал ноги. Страшная усталость охватывала тело. Он уже перестал вытаскивать торчащие из кожи иглы и не заметил, что с головы давно свалилось сомбреро.

Но он все еще надеялся, что поблизости есть дома, и по плоскому дну долины он без труда доберется до них и проведет ночь под крышей.

Однако, когда он то ли съехал, то ли свалился с дерева, преодолев уже последний каменный обрыв, ноги его подогнулись, он упал на колени и, почти ничего не соображая, ухитрился проползти еще несколько метров в сторону каменной ниши. Забрался в самый дальний ее угол и, нащупав руками подстилку из влажных листьев, свалился на них и уснул.

Солецкий уже не мог бы сказать, как давно висит над все увеличивающейся глубью. Чувствовал лишь, что ноги в толстых ботинках тяжелеют с каждой минутой и ему все труднее удерживать голову над водой. Он с трудом поднял свинцовые веки и увидел голову доктора Риско.

— Не спите, доктор! — пробился шепот из стиснутого горла.

Доктор раскрыл глаза — значит, жив! — и Солецкий снова провалился в полузабытье. Он не помнил, где находится и что делает. Лишь время от времени пробегавшая по телу дрожь заставляла его ненадолго очнуться.

В голове было пусто, единственное, что доходило до сознания, — это не прекращающийся шум воды. Он обеими руками стискивал рюкзак, инстинктивно понимая, что важно только одно: любой ценой не разжимать пальцев.

Временами он вглядывался в желтую искорку лампочки, горящей на каске Риско, свою он давно погасил. Велел бы экономить и доктору, если бы этот слабеющий свет, при котором они могли рассмотреть свои измученные лица, не помогал терпеть и сопротивляться искусительным уговорам ласковой, черной, мягкой волны.

Из оцепенения Солецкого неожиданно вырвало ощущение, что водная симфония обогатилась новыми звуками. Он прислушался: где-то совсем близко послышался негромкий всплеск, так, словно небольшая волна ударила в плоскую, твердую поверхность.

«Конец, — подумал Солецкий. — Это уже конец... Мы под потолком и, как только нас к нему прижмет, нам долго не удержаться...» Он зажег свой фонарь и повел лучем по стенам.

— Риско! Риско! — вырвался у него хриплый шепот. — Живем! Смотрите!

Совсем близко, в просторной нише темнело полуовальное отверстие, частично уже залитое водой. Однако там было еще достаточно места, чтобы пробраться внутрь. Сноп света вырвал из тьмы участок сухого дна. К репортеру вернулась вся его энергия. Волоча за собой рюкзак с вцепившимся в него доктором, он сумел заплыть под купол отверстия, а через минуту, на локтях и коленях уже вползал на твердый камень. Дергая и волоча, втащил доктора, который тоже вышел из оцепенения, и теперь оба, словно подгоняемые отвращением к воде, ползли вверх по наклону коридора. Казалось, они сразу же кинутся на поиски выхода из подземелий, однако, добравшись до горизонтальной площадки в верхней части прохода, они повалились на острые камни и, забыв даже погасить лампы, уснули.

Солецкий очнулся, чувствуя на лице тепло. Постепенно возвращалась память обо всем пережитом. Он открыл глаза и увидел тонкий лучик света, пронизывающий тьму и падающий ему на щеку. Неужели солнце? Он с трудом поднялся, превозмогая боль во всем теле. Попытался зажечь фонарь, однако батареи полностью сели. Отстегнул ремешок под подбородком и снял каску. Она тут же вырвалась из пальцев и упала на камни. Звук удара не разбудил доктора. Все еще слышалось его громкое свистящее дыхание.

«Разбудить? — подумал Солецкий. — Нет, зачем? Пусть спит как можно дольше... Солнце? — удивился он. — Еще светит? Неужели все продолжалось так недолго?»

Он на ощупь двинулся вдоль луча света. Подполз к стене. Сначала, ослепнув, не увидел ничего. Через минуту различил разлапистые листья, сквозь которые пробивалось стоящее низко над горизонтом солнце.

— Солнце! — крикнул он, повернувшись к Риско. Вместо крика из горла вырвался хриплый шепот.

«Не стану будить, — решил он, — пока не найду выхода».

Отверстие было не больше монеты. Солецкий принялся пальцами скрести стену, и она поддалась. В этом месте стену образовал навал глины, смешанной с обломками камней, пучками травы и потрескавшимися побегами бамбука.

Солнце изменило положение на небе, и его луч уже не попадал в пещеру. Солецкий ножом рыл и раскидывал преграду, пальцами выдирал раскрошенные куски. Риско спал, не ведая, что его товарищ уже по плечи пролез в отверстие. Еще одно усилие, треск рвущейся на спине ткани. Солецкий выбрался на открытое пространство. Вокруг покачивались стройные стволы бамбука, пожелтевшие сухие трубки мертвых растений устилали землю. Сквозь зеленый балдахин просвечивало безоблачное небо, а солнце за завесой листьев явно ползло вверх, вместо того, чтобы клониться к закату.

Воздух был насыщен влагой, еще капающей с растений, но Солецкий жадно вдыхал его вместе с ароматом бамбуковой рощи. Впервые за много часов ему не было холодно. Он чувствовал просыпающийся голод. Из-за слабости едва держался на ногах. Однако разве это имело значение? Ведь они спаслись!

В кустах покрикивала большая красная птица. Колибри, словно радужная стрела, шмыгнула сквозь заросли, ящерка вскарабкалась на ствол бамбука. Все оживало после вселенского потопа. Лес был заполнен шелестом и потрескиванием распрямляющихся листьев и ветвей. Поднимались повисшие ветки, просыхали стволы и кроны.

Солецкий сел на землю, спустил ноги в проделанное отверстие и еще раз погрузился под каменный свод. Не ожидая, пока глаза привыкнут к глубокому полумраку, добрался до спящего доктора и принялся трясти того за плечи, со страхом ожидая его пробуждения.

Риско открыл глаза. Несколько секунд лежал не двигаясь, потом, увидев полосу света, проникающего в грот, контуры камней и Солецкого над собой, резко сел и спросил:

— Удастся выбраться через дыру?
— Да! Она выходит в бамбуковую рощу, — воскликнул Солецкий, и тяжкий груз упал у него с сердца. Только теперь он понял, как боялся первых слов доктора. Но все события прошедших часов развеялись одновременно с дневным светом.

Волоча за собой рюкзак, они выползли через дыру, и теперь над их головами были только листья, в ушах звенели звуки оживающего леса. Увидели свои лица, впавшие щеки. Риско, все еще в каске, которую он не снимал двадцать часов, в висящей рваной одежде, долго стоял, опершись о дерево и глядя сквозь заросли на открытое пространство долины. Не поворачивая головы, он едва слышно шепнул стоявшему рядом фоторепортеру:
— Благодарю...

Подул ветер, и зазвенел бамбук. Между опавшими листьями шуршал маленький крабик, тащивший на спине свой домик — уворованную скорлупу улитки. Риско и Солецкий побрели сквозь завалы сушняка, но сделав несколько шагов, остановились как вкопанные. В непролазной чаще услышали хруст тяжелых шагов, и оттуда появилась взлохмаченная голова Фернандо, таращившего заспанные глаза.

В долине Пальмарито всего три домика. Острые пальмовые крыши формой похожи на горы, окружающие долину. В тот день под навесом домика сеньора Перфекте стояли три обитых бычьей кожей кресла-качалки, и трое сидящих в них мужчин только теперь постепенно возвращались к жизни.

Сеньор Перфекте то и дело заботливо посматривал на своих гостей, вынимал изо рта сигару, выпускал голубоватый дымок и вполголоса просил соседей:
— Уйдите! Эрмина, забери детей. И вы, Рико и Хозе, тоже идите, надо дать им немного отдохнуть.

Тихо перешептываясь, крестьяне пятились за угол дома и там, не расходясь, обсуждали невероятный случай явления пришельцев из-под земли, причем в таком месте, где никто и не подозревал о существовании пещеры.

Под пальмовым навесом жена сеньора Перфекте тушила в большом горшке курицу с рисом. Отдельно поджарила бананы на масле и три огромные порции разложила на блюде. Маленький Педрито прибежал из зарослей с корзинкой, полной диких лимонов. Их порезали и кружочками обложили порции риса.

— Сеньоры, — шепотом будил Перфекто дремлющих. — Обед готов...

Соседи поглядывали из-за угла, как пришельцы берутся за еду. Домишко был полон ребятни, которая, глядя сквозь щели в досках, тоже не спускала глаз с нежданных гостей. Крышу населяли бесчисленные ящерки. Днем они шебуршили, бегая по сухим листьям. Их привлекал каждый новый звук в доме, и сейчас они, любопытствуя, выглядывали из своих укрытий, свисали вниз головами со столбов и перекладин навеса.

Солнце поднималось к зениту, и жара усиливалась. Парила переувлажненная земля. Грифы не ходили в небе, как обычно, спиралями, высматривая добычу. Они обследовали обрывы горы. Ужасный ливень принес гибель тысячам мелких обитателей джунглей, и грифы приступили к исполнению своих санитарных обязанностей.

Солецкий хорошо чувствовал себя до тех пор, пока вынужден был продираться сквозь заросли, а потом идти к домикам, но, как только оказался среди людей и убедился, что они с доктором спасены, силы покинули его. Несколько рук подхватили их, проводили к ближайшему домику, чтобы уложить в постель. Однако они ни за что не хотели входить внутрь. Им необходимо было видеть вокруг себя человеческие лица и ощущать пространство, заполненное светом. Лежа на качалках под навесом, они, несмотря на усталость, не отрывали глаз от красных табачных полей и взвихренных крон кокосовых пальм. Картина затуманивалась, расплывалась, свет дня выжимал слезы из глаз, но люди старались не закрывать их, словно для того, чтобы в любую минуту иметь возможность убедиться, что они уже на поверхности, вдали от подземной страны мрака.

Как сквозь сон, слышали беготню, поспешную возню у огня и звон посуды. Кто-то подавал им кофе, горячий и густой, как деготь. Выпив, доктор Риско немного оживился и попросил сеньора Перфекто послать кого-нибудь в Пика-Пика с сообщением для Рамона Эредиа, что они живы. Вскоре из-за дома вылетел на коне паренек и галопом помчался через красную долину. Сквозь стволы пальмовой рощи мелькнула белая шляпа, и паренек исчез.

Фернандо, который чувствовал себя значительно лучше своих спутников, также охотно позволял крестьянам заботиться о себе. Сейчас ему необходим был покой, чтобы все обдумать. Он лежал в кресле и, прикрыв глаза, прикидывался, будто погружен в глубокий сон.

Сосед сеньора Перфекте, старый Чичо, обработал ему ранки и царапины, смазав какой-то растительной мазью собственного приготовления. Потом Фернандо оставили в покое. Он украдкой засовывал руку в карманы и кончиками пальцев нащупывал жемчужины. «Надо будет продать их, не выдавая места, и не дать торгашам надуть себя».

День уходил между сном и явью. Солецкий время от времени просыпался и всякий раз видел перед собою заботливое лицо сеньора Перфекте, который вынимал изо рта сигару и шепотом спрашивал:
— Кофе? Может, соку?

В недалекой роще кокосовых пальм кто-то сбрасывал на землю огромные плоды, их тут же подхватывали дети и наперегонки несли к домикам. Сеньор Перфекто опускался на колени и, положив орех на порог, разрубал несколькими ударами мачете. Всовывал в руки гостям открытые половинки, выстланные, словно перламутром, снежно-белой мякотью. Они выбирали ее ложкой, посыпали сахаром и, не доев, снова погружались в дрему.

Потом пришел сосед с апельсинами. Он срезал с них кожуру, как с яблок, и подавал, разрезав пополам. Солецкий впивался в них зубами, сок стекал по подбородку и капал на рубашку, слеплял пальцы. Кто-то что-то говорил, о чем-то спрашивал, что-то объяснял — и снова все расплывалось в сонной дреме.

Ближе к вечеру солнце спряталось за Моготе Вирхен, и тень гигантского хребта легла на округу. Бордюрчик горных пальмочек, подсвеченных сзади, резко вырисовывался на краю известнякового массива. В долине стало прохладней. Фернандо, чувствуя себя совершенно здоровым и не в состоянии больше усидеть, принялся разгуливать между домами. Несколько раз скрывался в бананнике и, бросив быстрый взгляд по сторонам, вынимал одну из жемчужин. Она по-прежнему лучезарно сияла.

Поднялись также доктор Риско и Солецкий, выпили кофе, обошли дом вокруг. Фоторепортер раскрыл полиэтиленовый мешок и вынул неповрежденные аппараты. Сделал снимки готовившей ужин жены хозяина, потом направили объектив на соседа, который возвращался от реки, погоняя пару волов, тащивших деревянные волокуши, — на них стояла полная бочка воды.

Со стороны пальмовой рощи донеслись голоса. Между стволами показался всадник. Когда он приблизился, оказалось, что на коне сидят двое — один за другим. Мальчик привез с собой Района Эредиа. Хозяин петухов, издали узнав стоявших перед домиком людей, принялся размахивать сомбреро, потом, не выдержав, соскочил на землю, подбежал и, что-то бестолково крича, принялся пожимать руки троим, как он их назвал, чудесно уцелевшим.

— Как только вы скрылись под землей, — говорил он, — я начал раскаиваться, что показал вам пещеру.
— Почему? — удивился Солецкий. — Ведь тогда нам еще ни что не угрожало.
— Вы так думаете, сеньор, — чуть не шепотом проговорил Рамон. — Это же поток Дурной Славы, и в пещере не могло быть ничего стоящего. Я не мог простить себе, что привел вас к нему...
Фернандо, который слышал его слова, таинственно и с превосходством ухмыльнулся.

— Гитару мы нашли, — сказал доктор Риско. — Это были всего лишь капли воды...
— Так всегда бывает, сеньор. Как взглянешь вблизи, все вы глядит обыкновенно, но стоит отойти... Когда начался дождь, — продолжал Рамон, — я тут же понял, что случится. Это был не обычный дождь. Он начался неожиданно и сразу хлынул во всю силу. Мне пришлось бегать по кустам и собирать петухов. Я отнес их дом, иначе б потонули все до единого. Уже после нескольких часов долина превратилась в болото. А поток... сеньоры, я побежал к пещере, как только покончил с петухами. Едва продрался к входу. Вода уже хлестала над берегами. Я ничем не мог вам помочь. Вода была желтой и вырывалась из пещеры так бурно, что ни одно живое существо не смогло бы удержаться на поверхности. Все бурлило и клокотало. Я ждал там, сеньоры, до вечера, чуть сам не помер от холода, но не мог оторвать глаз от этих водоворотов. Думал, вот-вот вода вынесет ваши несчастные тела... Сегодня с утра снова торчал там. Дождь уже прекратился, но поток все еще бурлил, там, видать, собралась масса воды, внутри... — Рамон прижал руки к груди... — Несколько раз у меня чуть не выскочило сердце, мне казалось, будто я вижу чью-то руку или ногу, но, к счастью, это были поломанные стволы и обломки бамбука. Когда этот парень сказал, что вы живы, я не мог поверить, а когда поверил, чуть снова не умер, но теперь уже от радости...

— Сеньоры, — прервал его Перфекто. — Ужин готов.
Расселись вокруг стола, поставленного перед домом, и принялись за еду. Хозяйка подала красную фасоль, перемешанную с рисом, вареный корень маниока, вкусом похожий на картофель, и запеченного над костром поросенка на решетке из палочек.

Когда снова вернулись в кресла, долину уже затянул серый мрак. Небо еще краснело, и на его фоне вздымался черный горб Моготе Вирхен.
— Несмотря на все, — заговорил Солецкий, — я хотел бы еще раз туда вернуться. Никогда в жизни не видел ничего похожего на тот огромный зал... малахитовые озерца и хрупкие, словно фарфоровые, натеки...
— Вы не видели самого прекрасного, — сказал доктор Риско, — пещерных жемчужин...

Никто не заметил, что Фернандо резко вздрогнул. Тьма скрыла румянец, выступивший на его щеках.

«Рано или поздно мне придется кому-нибудь показать, — думал он, сдерживая сердцебиение, — а сейчас удачный случай, скажу, что нашел только одну...»

Приходилось выдавать свою тайну, чтобы удостовериться, что все, о чем он мечтал, не было самообманом. Дрожащими пальцами Фернандо вытащил жемчужину из кармана и подал Солецкому.

— Жемчужина! — воскликнул Риско. — Какая большая! Изумительный экземпляр, где ты его нашел? Были там еще? — засыпал он Фернандо вопросами. — Да не скрывай ты, они не имеют никакой ценности. Сложены из кристаллов обычного кальцита...

Фернандо сидел не шевелясь. Его лицо скрывала тень. Из дома вышел бурый кот хозяина и, задрав хвост трубой, тихо мурлыча, начал тереться о ноги Фернандо.
— Вспомнил! — хлопнул себя по колену Рамон Эредиа. — Я ведь тоже кое что привез!

Он вскочил и пошел искать свою сумку. Достал из нее что-то и положил перед доктором.
— Нетопырь! — воскликнул Риско.
— Я заглянул в сеть, сеньор, попалось несколько штук.
— Принесу огонь, — сказал хозяин дома.
— Я узнал бы его даже в темноте, — заметил доктор Риско. — Это Artibeus jamaicensis, плодоядная летучая мышь. Так вот кто нас обманул! Раньше их в этой части острова не бывало.

— Да, сеньор, — подтвердил Рамон. — Стало быть, все-таки не птицы.

Сеньор Перфекто вернулся с керосиновой лампой. Свет упал на стрехи пальмовой крыши, и во мраке, на перекладинах и связках потолка, заблестели точечки — глаза ящерок, наблюдавших за необычным сегодня движением.

В долине, на табачных полях и в пальмовых рощах, в зарослях бамбука и джунглях, покрывающих склоны Моготе Вирхен, наступало время великой смены вахты. Все, что ползает, бегает и летает при свете солнца, укладывалось спать, уступая место ночным жителям.

Первыми расселись на ветвях красноперые птицы погонялы, затем утихли толстоклювые говорливые сороки худио. Группка голубей, не больше воробьев, спряталась в гущу плюща. Скрылись под листьями разноцветные бабочки, а скальные ящерицы заползли в щели, чтобы в неподвижности переждать самые холодные часы ночи.

Вечерняя тишина длилась недолго. Вскоре в высокой траве заговорили цикады, в отдалении покрикивала совка туку-туку. Светлячки начали зажигать свои фонарики, выползли из влажных углублений рогатые лягушки.

На фоне темно-синего неба возникла черная тень. Это «князь ночи», нетопырь, покидал пещеру. Он пронесся над домиками, мелькнул меж пальм и, сопровождаемый шлейфом сладковатого запаха, уселся на деревце, тяжелое от зрелых плодов.

Перевел с польского Евгений Вайсброт

Рубрика: Рассказ
Просмотров: 4283