Моление на Афоне

01 апреля 1996 года, 00:00

Моление на Афоне

Они блуждали в пустыне по безлюдному пути, и не находили населенного города;
Терпели голод и жажду, душа их истаевала в них.
Псалтирь, псалом 106.
Но воззвали к Господу в скорби своей, и Он избавил их от бедствий их.

Псалтирь, псалом 106

Чаепитие с губернатором

Хмурым утром 7 ноября автобус доставил нас на пристань Уранополиса. Всю дорогу от Салоник мы были настолько озабочены тем, чтобы успеть к парому на Святую Гору, что напрочь забыли о значении этой даты.

Однако сосредоточенность на желанной цели не помогла, и к моменту нашего появления на пристани паром отвалил, но почему-то болтался на якоре метрах в двухстах от берега. Задержали его, как выяснилось, не из-за наших персон, а по причине более основательной: опоздал грузовик с гравием, предназначенным для одного из монастырей, и капитану приказано было вернуться.

Судовая машина долго не могла выбрать якорь, паром крутился на цепи, словно пес вокруг столба, а когда наконец избавился от привязи, ткнулся в бетонный причал. Поспешив за грузовиком, оказалась на его палубе и наша компания: греческий дипломат Алексис, проживающий сейчас в Москве, — кстати, благодаря его стараниям, и состоялось это путешествие, — а также два русских журналиста — Борис и автор этих строк.

На Святую Гору, где находится двадцать православных мужских монастырей, можно попасть при нескольких условиях:
если вы не женщина;
если вы не превышаете своей персоной 120 ежедневных посетителей Горы или предусмотренных в их числе 10 представителей нехристианских конфессий;
если вы получили от властей разрешительную бумагу, играющую роль визы;
если вы не опоздали на паром, ежедневно курсирующий между Уранополисом и монастырскими пристанями, поскольку другого сообщения с Горой нет.

Полуостров Святая Гора, по-гречески Айон-Орос, — самый восточный из трех отростков большого полуострова Халкидики, выдвинувшегося в Эгейское море наподобие гигантской клешни. Некогда персидский царь Ксеркс повелел прорыть в самой узкой части перешейка канал для своего флота. Теперь, примерно в этом месте, проходит административная граница Святой Горы. Вытянутый на восемьдесят километров полуостров часто называют Афоном — по имени горы, венчающей его южную оконечность.

Гора Афон открылась нам с палубы, как только мы удалились от берега. Ее почти правильный темно-зеленый конус был покрыт пятнами снега, а у расщепленной на три пика вершины плавали слоистые облака. По западному склону Афона проложена тропа к одинокому скиту и далее к вершине, где обычно до начала августа лежит снег. Между прочим, заметил Алексис, в древней Элладе эту гору жаловали особым почетом. Там устроили сперва храм Аполлона, а затем храм Зевса — Афос по-гречески.

Берега полуострова круто обрываются в море. Там же, где каменные уступы сменяются пологими спусками, прямо у воды построены монастыри или оборудованы пристани тех монастырей, что располагаются выше, в распадках между лесистыми кряжами. Две греческие обители, куда приставал наш паром, своими крепостными башнями и стенами напомнили мне средневековые цитадели; строения, принадлежащие гражданским властям, угадывались по радарам и антеннам на крышах.

Русский Свято-Пантелеимонов монастырь отличается от своих собратьев менее суровым обликом. Башен и укреплений здесь нет, но при взгляде на мощные стены зданий, образовавших замкнутый многоугольник, не скажешь, что строители не были знакомы с наукой фортификации. Изгибающаяся под острым углом булыжная дорога вывела нас к монастырским воротам, осененным могучими кипарисами. За воротами открылась уютная площадь — или, точнее, площадка, — образованная фасадом храма Святого Пантелеймона, трапезной и братскими корпусами.

В монастыре мы застали гостей: губернатора и начальника полиции Святой Горы, а также руководителя одного из российских правительственных ведомств (назовем его Официальным Лицом) и его помощника. По сему поводу состоялось нечто вроде официальной беседы. Зиновий, расторопный послушник с лицом, выражающим постоянную готовность услужить, подал на стол чай, сахар, хрусткое печенье, брынзу и хлеб. Алексис взял на себя обязанность переводчика, мы же с Борисом представляли вездесущую российскую прессу.

Беседа вращалась вокруг темы паломничества, хотя все мы отдавали себе отчет в неточности предмета обсуждения. Настоящих паломников, устремлявшихся некогда на Афон со всех концов православного мира «с молитвой на устах и с посохом в руке», конечно, уже нет. Вместо них круизный теплоход «Дружба» из Одессы завозит сюда на сутки-другие туристов, осматривающих святые места Средиземноморья. Туристы посещают монастыри, церкви, покупают мелкие сувениры. Поскольку женщинам сходить на берег нельзя, кто-нибудь из монахов доставляет в лодке на борт теплохода иконы и мощи, рассказывает об истории Святой Горы. Разумеется, настоящей помощи от туристов — деньгами или посильным трудом — монастырю не приходится ждать.

По мнению Официального Лица, в России нашлось бы немало людей, пожелавших поддержать русскую обитель, и деньги бы отыскались, хотя жертвователей на благие дела у нас пока маловато. Но нужно, чтобы греческие власти пошли нам навстречу и упростили процедуру оформления въездных документов на Афон. Когда-то, до Октябрьской революции (вот и вспомнилось 7 ноября!), границы были по существу открыты, и россиянину, чтобы попасть сюда, достаточно было выразить желание прикоснуться к православным святыням и помочь землякам и единоверцам. Теперь же одного такого желания недостаточно. (Один остряк потом шепнул мне: «Греки до сих пор боятся, что русские сделают здесь базу для подводных лодок». И захохотал.)

Меня особенно интересовал вопрос о прерогативах власти церковной и власти государственной на Афоне, и губернатор Димитриос Вавакас охотно дал пояснения на сей счет.

Святая Гора находится в ведении патриарха Константинопольского Варфоломея, в связи с чем его имя должно ежедневно упоминаться в заздравных молитвах. У каждого монастыря — свой устав, но существуют и общие законоположения, еще со времен Византийской империи регулирующие деятельность монашеских общин. В киноте, коллегиальном органе управления, представлены все двадцать обителей. Однако Афон не обладает никакими признаками государственности и в этом смысле не имеет ничего общего с Ватиканом. Это не монашеская республика, как часто считают, а просто часть территории Греции. Послушник, проходящий предварительные испытания, может жить здесь по временному разрешению, если же монах собирается навсегда поселиться на Афоне, он обязан изучить греческий язык, получить греческое гражданство и соблюдать все законы этого государства. Разумеется, при этом он может оставаться гражданином и своей страны.

— Неправильно говорить «русский монастырь», — поправил меня Димитриос Вавакас. — Надо говорить: «Монастырь на территории Греции, где богослужение ведется на русском языке»...

Возможно, такое определение выглядит юридически безупречным, но я все же стану употреблять «неправильное» название не только из-за его краткости, но и ради исторической справедливости. Ведь все, что есть в Свято-Пантелеимоновом монастыре, создано православными из России и на деньги россиян. «В настоящее время русский монастырь Св. Пантелеймона хорошо обеспечен средствами и устроен лучше прочих обителей на А., — прочел я у Брокгауза и Ефрона, — так что его, как и русскую народность, трудно уже затереть или лишить принадлежащего ей по праву, как было в недавнем прошлом». К сожалению, эти оценки за сто лет изрядно устарели.

Но вернемся за стол, посреди которого стоит алюминиевый чайник. Главная задача рабочих и государственных служащих — а их на Афоне около пятисот, — рассказал губернатор, — не только строить и ремонтировать здания, но и обеспечивать сохранность колоссальных ценностей, имеющихся на Горе. К сожалению, должное уважение к историческим и религиозным святыням питают далеко не все представители рода человеческого. Случаются и здесь дерзкие налеты и ограбления, иногда туристы «берут на память» то, что плохо лежит. Поэтому пришлось завести береговую охрану и таможню, досматривать вещи каждого, кто уезжает с Афона.

Подробности последнего налета итальянских «гастролеров» мы выслушиваем под шум мотора губернаторского джипа. Ради экономии времени мы не отказались от предложения Вавакаса доставить нас на Старый Русик, хотя это и не в традициях обитателей Афона, передвигающихся либо пешком, либо на муле.

Старый Русик

Добравшись до цели, мы распрощались со словоохотливым губернатором и молчаливым начальником полиции. Сумрачный лес, похожий на тайгу, обступил нас со всех сторон. Ветер раскачивал вершины гигантских сосен и шевелил жесткие спутанные травы, покрывшие двор обители. Если бы не далекое треньканье колокольчика пасущегося мула, можно было подумать, что находишься в необитаемом месте.

Между тем Старый, или Нагорный, Русик — второй по времени основания приют русского иночества на Афоне. Он существует с XII века, и его не забывали своими даяниями сербские цари, молдавские и валахские господари, русские самодержцы — Иван Грозный и династия Романовых. Самая же ранняя русская обитель на Святой Горе называлась монастырем Богоматери Ксилургу, одноименная древняя церковь и поныне здравствует там. А Свято-Пантелеимонов монастырь был основан сравнительно недавно — в XVIII веке.

В молчании обошли мы запертый на замок громоздкий храм, осмотрели братский корпус с пристроенной к нему башней, обшитой почерневшими досками. На тяжелых дверях корпуса висел амбарный замок. Третье строение мы определили как склад или сарай. У его стены, сложенной из плитняка, торчал из травы покосившийся крест. Продравшись сквозь заросли шиповника, я разглядел на нем вырезанные ножом буквы «К» и «В». Чье-то бренное тело упокоилось здесь навек...

Тут громкие возгласы оповестили нас о появлении живой души. Невесть откуда взявшийся сухой и сутулый монах, назвавшийся Ионой, радостно приветствовал нас. Он отпер амбарный замок ключом соответствующего размера и повел нас осматривать церкви. Их оказалось целых три, и расположены они были одна над другой в той самой обшитой досками башне, что разглядывали мы снаружи.

— Один вы здесь... — полувопросительно-полуутвердительно произнес Борис.
— Один, спаси Господь, пять лет уже, — ответил монах Иона с характерной южнорусской интонацией. — Тяжело одному. Заболел или еще чего... Все один.

По всему было видно, что разруха свила здесь гнездо давно и основательно. Монаху хватает сил только на то, чтобы поддерживать порядок в показанных нам старинных церквях в честь великомученицы Варвары, Сорока тысяч мучеников и Саввы Сербского. Случилась прошлым летом большая беда: провалилась крыша, и дожди залили иконостас — одному было не справиться. Хорошо, монастырь дал деньги и рабочих, залатали...

— И что же, будет все это когда-нибудь отстраиваться? — спрашиваю я, осторожно ступая по изгнившим ступенькам.
— Как Бог даст, — смеется Иона.
— Надо, чтобы люди захотели.
— Истина, истина! — Лицо монаха озаряется, и он согласно кивает головой. — Бог, он ведь хочет в любое время помочь, но люди неспособны воспринимать его желание.
Очень тяжело оторваться им от этого, знаете, ну...
— От земного?
— Вот-вот, от чувственного. И мы, монахи, теперь другие стали, нам и то надо, и это, суетимся — а у тех было больше святости...
На улице он указал на погнутую ржавую решетку в окне храма:
— Вот, видите, кто-то залез лет десять назад. Вытащили иконы, хорошие были иконы.
— И не нашли?
В ответ монах смеется, показывая редкие нездоровые зубы.

А я вспоминаю историю о том, как один греческий дипломат, знаток древностей, случайно оказался на знаменитом европейском аукционе и обнаружил в числе выставленных на продажу вещей то, что было за несколько лет до этого украдено из афонского монастыря...

На обратном пути обсуждаем увиденное и услышанное.  Мое наивное представление о безоблачном существовании русской обители, далекой от переживаемых Россией проблем, улетучилось. Монахи, обитавшие в монастырских скитах, умирают, а замены из России нет — и скиты переходят к новым хозяевам; метохи — монастырские угодья, орошенные потом многих поколений русских иноков, заброшены; восстанавливать сгоревшие корпуса не на что...

Тут встретился нам полуразвалившийся скит. Он мог бы пополнить собой грустный перечень утрат, но у штабеля досок на поляне появился молодой монах с топором в руке — знак отрадный.

Грунтовка, кое-где замощенная камнем, вьется по горному уступу к морскому берегу. За каждым поворотом открываются живописные виды: то красная черепица келий, то белые бастионы далекого монастыря, то старая мельница, нависшая над пересохшим ручьем, — и лес, лес, бесконечные разливы зелени всех оттенков. Сверкающая солнечная дорожка уходит по морю к размытым силуэтам островов, словно подчеркивая великолепие благословенного уголка. Возможно, это величие и эта вечная красота первозданной природы в сочетании с энергетическими токами человеческого духа рождают здесь неповторимое ощущение: как будто приближаешься к пониманию самих основ бытия.

По дороге Алексис угощает нас ягодами неведомого нам кустарника и подходящими к случаю чудесами. О том, как корабль, на котором Божья Матерь направлялась на Кипр, прибило бурей к Афону, и Божья Матерь крестила здешний народ языческий, после чего объявила себя заступницей Афона и ходатайницей за него перед самим Богом; о появлении иконы Божьей Матери, приплывшей к берегам Афона из Малой Азии и сохраняемой с тех пор в Иверском монастыре (это та самая икона, копия с которой особо чтилась раньше на Москве; недавно копия была повторена и торжественно передана восстановленной часовне, что возле Исторического музея); о дьяволе, который под видом трудолюбивого послушника проник в один монастырь, но был разоблачен, лопнул, как гриб-пороховик, и вылетел вон через дымоход; о подвигах многочисленных афонских схимников, среди которых были, например, преподобный Антоний, основатель Киево-Печерской лавры, и старец Силуан, которому не раз являлся Иисус Христос. И еще о многом другом. Так, разговаривая, мы спустились к Свято-Пантелеимонову монастырю. Близился час вечерней трапезы.

Легендарное масличное деревоВизантийское время

Братские трапезы (их две всего — утренняя и вечерняя) подчиняются, как и весь уклад монастырской жизни, вековой традиции. Излишне говорить, что монахи питаются исключительно вегетарианской пищей и соблюдают все посты. При этом, однако, нельзя сказать, что все они изнуряют себя. Недаром на Святой Горе бытует присловье: лечись в Андреевском ските, слушай пение в ските Святого Ильи, а хочешь вкусно поесть — ступай в монастырь Святого Пантелеймона.

Борщ, заправленный оливковым маслом, манная каша и чай с айвовым вареньем — все это было действительно вкусным, как и пышный хлеб, выпеченный в монастырской пекарне. Забегая вперед, скажу, что наутро мы доедали тот же борщ, ставший еще вкуснее, после чего были поданы вареные и соленые овощи, картофельное пюре (опять же с оливковым маслом) и компот. И еще — по случаю дня великомученика Димитрия Солунского перед каждым стоял стакан красного афонского вина.

Ритуал трапезы заведен тоже от века. Во главе центрального стола восседает игумен Иеремия — сухонький, легкий старичок лет восьмидесяти, с косицами седых волос, выбивающимися из-под скуфьи; справа и слева от него располагается, сообразно чинам и старшинству, братия. Все же остальные, в том числе и гости, сидят за отдельным столом, в сторонке. В продолжение всей вечерней трапезы один из монахов, стоя за кафедрой, постоянно читает поучения святых отцов или жития святых угодников.

Братия вкушает пищу без суеты и спешки, но и засиживаться за столом здесь не принято. Отобедав, игумен извещает об этом звяканьем звоночка, через минуту-другую сигнал повторяется, после чего все откладывают ложки, встают и, сотворив краткую молитву, вслед за игуменом покидают трапезную.

Если монах, в стремлении достичь полного духовного совершенства, решил вести жизнь аскета, он отказывается от каких бы то ни было плотских удовольствий, как то: купание, горячая пища, удобное ложе... В трапезной Алексис обратил наше внимание на деревянный желоб, тянущийся вдоль стола. В него смахивали остатки обеда для тех, кто обрек себя на подобный способ пропитания. Но таких подвижников в монастыре теперь, кажется, нет: желоб остался пустым.

Мы, люди мирские и в большинстве далекие от подлинного понимания христианства, нередко видим в монашестве нечто загадочное и мрачное. Между тем монашество, как трактуют его церковные писатели, — всего лишь образ жизни, вытекающий из заповедей Иисуса Христа, полное следование которым и есть подвиг служения Богу. Монах отказывается от всех земных благ, даже от своего прежнего имени и, подобно Христу, молится за людей, охраняет их, как бы представительствует за них. И этим он счастлив. Три обета обязан сознательно возложить на себя вступающий на этот путь: послушание (отречение от своей воли и разума во имя признания над собой власти своего духовного отца); целомудрие и нестяжание (ограничение себя  минимумом для поддержания жизнедеятельности организма).

Несмотря на столь суровые, на наш взгляд, требования, я не видел у обитателей монастыря ни одного неприветливого, хмурого лица. Напротив — весь облик монахов, их глаза и речь свидетельствовали о достоинстве и душевной уравновешенности людей, познавших истину и готовых поделиться ею с ближним.

Иеромонах Виталий высок и статен, редкие седые нити прошивают окладистую черную бороду. Ему, пожалуй, подошла бы роль русского богатыря. С некоторых пор о.Виталий «водит экскурсии», поскольку хорошо знает историю. Еще известен он тем, что занимается подводной охотой на серьезную рыбу и владеет фотоаппаратом «Зенит», с помощью которого ведет фотолетопись монастыря.

Балкон, примыкающий к келье о.Виталия, выходит на море. Деревянный диван, покрытый матрасиком, плетеное кресло и венский стул. Вдоль перил натянута проволока с бельевыми прищепками.

Мы сидим на диване и перелистываем пухлые альбомы. О.Виталий рассказывает:
— Я здесь уже семнадцать лет, милостью Божьей, а как будто вчера приехал. Дни так и летят: служба, послушание, молитва, работа... Не успеешь оглянуться, как уже вечер — надо в трапезную, потом отдыхать и опять на службу.
— Что такое послушание? Любое дело, на которое благословляет владыка: что-нибудь по строительству, например, или возить дрова, ухаживать за больным и так далее. Вот видите, братия за работой, обновляют купол, красят. А это отец Иннокентий, он по слесарному делу мастер. Послушник Вадим подвозит известку. Вот нашу машину, подаренную патриархом Алексием, загружают материалом. Тут я снял грузинских батюшек, приезжали к нам прошлым летом. В Иверском монастыре недавно еще были и греки, и грузины, потом грузинские монахи состарились и перемерли, и монастырь отошел к греческой церкви... Это закат. Цветы весной. Опять цветы. Я природу люблю снимать, пейзажи. А вот маковки Пантелеимоновского собора в снегу, как в России. А тут престольный праздник, устроили для братии праздничное утешение с вином афонским. Послышался густой звук большого колокола.

— Ко всенощному бдению, — пояснил о.Виталий. — Но у нас есть время, до двух часов еще сорок минут.

Взглянув на часы, я обнаружил на них всего восемь. Мой собеседник упредил недоуменный вопрос непосвященного:
— Мы здесь живем по византийскому времени. Оно древнее и способствует настоящему режиму. Как только солнце закатится, и живая тварь, за исключением некоторых хищников, укладывается спать, у нас считается полночь. Мы ложимся отдыхать, а через пять-шесть часов, в зависимости от того, какой устав в монастыре, встаем, начинается утреня. Фиксированного различия с европейским временем нет. Летом, когда солнце поздно заходит, разрыв составляет два с половиной — три часа, а зимой бывает семь часов разница. И снова мы листаем альбом. О.Виталий поясняет:
— А-а-а,  это я  возвращаюсь из Димитровской кельи. Раньше там метох был от нашего монастыря, но монахи все перемерли, и место запустело. А я, по состоянию своей духовной потребности, должен побыть немного в уединении. И мне было благословение эту келью поддержать. У меня там свой распорядок: молюсь, читаю, пою, тружусь. Беру отсюда чай, сахар, керосин. Овощи свои, с огородика. Там не жил никто лет пятьдесят, и вот я с Божьей помощью и с помощью друзей восстанавливаю дом. Были кое-какие пожертвования, я на эти деньги нанял одного понтийца. (Понтийцами в Греции называют переселенцев с берегов Черного моря, потомков греков, пришедших сюда еще в те времени, когда оно называлось Понтом Эвксинским. Многие из них слабо владеют новогреческим языком, перебиваются случайными заработками. В пригородных автобусах под Салониками я слышал, как понтийцы нарочито громко переговаривались по-русски; старики же порой вообще отказываются учить язык своей прародины. Прим. авт.) Мы с ним работали от зари до зари: подняли балкон, перекрыли крышу, стены подремонтировали, так что могут еще стоять. Мне дают в монастыре кое-какие стройматериалы. Шифер вот привез недавно, теперь надо на место перетаскивать на руках...

—Там и церковь есть в честь великомученика Димитрия Солунского. Иконы в той церкви были ценные, поэтому, когда место запустело, их взяли в монастырь. Я не стал их назад требовать, чтоб не своровали, а сделал иконостас из таких же икон, но бумажных. Покрыл их лаком, стали как старинные. Все равно украли, когда я ездил в Россию. Наверное, подумали, что настоящие, византийского письма...

— Помимо скитов и келий, здешний монастырь имел еще несколько метохов. Скит — это фактически маленький монастырек, келья — домик с церковью, метох — монастырские угодья: сад, виноградник, огород, тоже с братским корпусом и церковью. Сейчас остался один-единственный метох Крумица. Раньше там жило человек четыреста, а теперь никого не осталось. Пришлось сдать в аренду одному греку, он делится с нами урожаем и вином...

— Ну а это мы прощаемся с иеромонахом Антонием. Ученый был муж, жаль — умер пятидесяти лет от диабета. Мы здесь хороним усопших не в гробах, а в подрясниках, бывает, завернем в одеялко — и в могилку. Они у нас неглубокие, в полметра. Через три года разрываем, вынимаем скелет, промываем. Косточки складываем в специальное помещение, а на черепе пишем краской: монах такой-то, годы жизни, нес такое-то послушание, и череп выставляется в усыпальнице. Чтобы помнили. А могилка освобождается для другого усопшего... В альбоме о.Виталия я видел фотографии таких черепов с надписями, и вознамерился было попросить одну для публикации в журнале, но передумал, усмотрев в этом нечто кощунственное: ведь монахи не выставляют череп на всеобщее обозрение.

Почти все альбомы были просмотрены и откомментированы, когда из-за косяка высунулась чья-то голова:
— Служба начинается!
— Знаю, — кратко ответствовал о.Виталий и быстро собрал свои богатства. — Жаль, — сказал он, пожимая мне руку на прощанье. — Жаль, что утром уезжаете. Поднялись бы ко мне в келью, отсюда всего час ходу. Буду служить там завтра праздничную литургию.

Я вышел на площадь. Сгущались сумерки, небо было расчерчено силуэтами куполов, крестов и крыш. Заостренная башня колокольни сторожила обитель. На башне нельзя было различить ни циферблата, ни стрелок, но я точно знал византийское время — два часа ночи. От краев площади неслышно скользили к церковным вратам черные фигуры. Начиналась всенощная —  служба, название которой здесь не расходится с корневым значением слова.

По ночам Свято-Пантелеимонов монастырь укрывает кромешная тьма. Маленькая станция, откуда подается электричество, прекращает работу ради экономии топлива. В коридорах и кельях зажигаются керосиновые лампы, церкви же освещаются свечами.

Возвратившись из храма, где продолжалась всенощная, в свою комнату, я нащупал на столике спички и осторожно запалил лампу. В неровном свете из темноты выступили иконы, бок громоздкого шкафа, кровать, пучок зверобоя над дверью.

На столике, рядом с лампой, лежал тяжелый фолиант. Я открыл твердую кожаную обложку и прочел на титульном листе крупную надпись: Псалтирь. Книга псалмов и молитв царя Давида была напечатана старославянским шрифтом в прошлом веке. Стенания и плач, ярость и надежда пылали в киноварных затейливых буквицах, предваряющих каждый псалом.

«Я ем пепел, как хлеб, и питие мое растворяю слезами»...
 
Быть может, в этот глухой час, когда море грозно рокочет во тьме и вдали тоскливо мерцает одинокий огонек, возносится к небу с Афона вопль истерзанного сердца, как возносился он и сто, и пятьсот, и тысячу лет назад.

К утру волнение на море не утихло. Кругом обсуждали, придет паром или нет, вспоминали тяжелые зимние шторма, когда Святая Гора на несколько дней оказывается отрезанной от остального мира. Шторма рождает налетающий с заснеженных вершин Фракии ветер с неподходящим названием «фортуна».

Алексис спозаранку пешком отправился по своим делам в Карье — афонскую столицу, рассчитывая утром сесть на тот же паром, что захватит и нас. Мы же с Борисом попросили пономаря Вадима, молодого человека в огромных рабочих ботинках, показать нам церкви и библиотеку — собрание уникальных старопечатных книг, рукописей и документов на разных языках числом около двадцати тысяч. Насчет библиотеки сразу же был получен отказ от монастырского начальства, поскольку не так давно случилась кража нескольких раритетов, и теперь доступ туда посторонним практически закрыли.

Уставший после всенощной пономарь привычной скороговоркой представил нам главные иконы и святыни храмов, начиная с собора Святого Пантелеймона.

— Это храмовая икона Пантелеймона с житием, — частил Вадим. — Он был врачом, Пантелеймон, жил в в Никодимии, сейчас это место в Турции. Его мучили за веру, но у врагов долго не получалось умертвить Пантелеймона. В море топили — не тонет, четвертовали — колесо разломалось, и на костре он не сгорел. Икона хорошая, в традициях новгородской школы: фигура вытянутая, стройная, что создает впечатление величия.

В этом же храме перед алтарем висит огромная люстра, паникадило по-церковному. На особо торжественных службах наш пономарь медленно вращает и раскачивает люстру, и тогда отблески свечей скользят по золоту царских врат и окладам икон, фигуры на фресках и лики святых оживают, движутся, меняются в зависимости от освещения.

— В этом есть какой-то скрытый смысл, — улыбается Вадим, — но мне он неведом.

В другой церкви к иконе Святого Пантелеймона подвешены серебряные изображения руки, глаза, ноги. Раньше была такая традиция — подносить святому дары, в зависимости от того, что он помог исцелить.

Помимо старинных и чудотворных икон, в монастыре сохраняются многочисленные мощи святых угодников: глава Святого Пантелеймона, частицы мощей Иоанна Предтечи, апостолов Петра, Андрея, Луки, Филиппа, Фомы, Варфоломея и Варнавы, великомучеников и бессребреников, афонских исповедников и подвижников. Мощи заключены в серебряные, тонкой работы, оклады и выставлены под стеклом для поклонения. Считается, что они излучают чудодейственную силу, поэтому верующие прикладываются к ним, освящают на них свои крестики и иконки.

За соборным храмом монастыря есть небольшой садик, где растут мандарины, персики, черешни. Сразу за ним высится громада гостиничного корпуса, так называемый Фондовик. В прошлом веке, когда число паломников исчислялось тысячами, был построен этот корпус с кельями побогаче и попроще — в зависимости от достатка паломника. Недавно он выгорел изнутри, и теперь оконные проемы зияют пустотой, как после бомбежки. Рассказывают, что огонь шел верхом, угрожая библиотечному зданию, но перед самой библиотекой остановился, как заговоренный.

Когда пожар ликвидировали, обнаружили еще одно удивительное явление. Старая маслина у стены Фондовика, выросшая, по преданию, из косточки с того дерева, под которым казнили великомученика Лазаря, — это корявая маслина осталась цела, огонь не взял ее.

В урочное время паром не пришел. Но волна успокаивалась. Оставалось надеяться и ждать. Захватив с собой сумку, я решил напоследок обойти монастырские постройки.

Длинное здание на берегу оказалось складом, в его кованые, заросшие травой ворота вели рельсы с причала — для вагонеток с грузами. Я припомнил, что во второй половине прошлого века, в пору наивысшего расцвета обители, здесь постоянно проживало две тысячи монахов и около тысячи рабочих. Только усилием воображения можно было представить себе, какая бурная жизнь кипела тогда на этих берегах. Теперь же только ветер гуляет в провалах окон.

По выбеленным дождями ступеням лестницы я взобрался на дощатые мостки, над которыми висят колокола с подвязанными языками. Вчера, перед началом всенощной пономарь благовестил, не поднимаясь на мостки. Стоя внизу, он дергал за толстую веревку, и большой колокол отзывался мерным гудением. Теперь я получил возможность рассмотреть этот колокол во всей красе. Из затейливой вязи вдоль обода узнал, что лит он был в Москве мастером Акимом Воробьевым на заводе потомственного почетного гражданина Андрея Дмитриевича Сангина, а весу в нем 818 пудов и 10 фунтов, то есть больше 13 тонн. Его меньшие собратья изготовлены в Ярославле и Ростове-на-Дону.

Следуя указанию стрелки, побывал в монастырской лавке, где продаются изделия местных промыслов — печатные иконы, серебряные крестики и распятия, ладан, четки, открытки, жития святых угодников. Монах Исидор угостил меня чаем с лукумом, после чего отвел в лавку. Торговал он, как заправский купец, поощряя покупку заезжего человека скидками и мелкими дарами. А на мою просьбу сфотографировать его ответил с ласковой улыбкой: «Не было мне на это благословения», что означало отказ.

Наконец-то показался хлопотливый паром. Ткнулся, как водится, на минуту в причал, высадил людей, и побежал дальше, в Дафни, чтобы возвратиться за нами через сорок минут. И тут неожиданно появился мой вчерашний собеседник иеромонах Виталий — румяный от быстрой ходьбы.

— Все-таки успел. Я прямо из кельи, службу отслужил — и сюда.

Видно было, что он рад опозданию парома, поскольку смог еще раз увидеться с нами. Говорить было особенно не о чем, мы просто смотрели на море, изредка подавая реплики вроде: «Да, скоро уже придет, минут пятнадцать осталось». Но о.Виталий не уходил, следуя золотой русской традиции — дождаться, пока гость удалится с глаз долой.

Наконец, слева, из-за мыска, появился паром. Попрощавшись с о.Виталием, мы взбежали на шаркающий о бетон железный настил. С верхней палубы нам приветливо махал рукой Алексис. О.Виталий уже ушел восвояси с пристани, но я успел заметить среди деревьев его плотную фигуру.

Берег стремительно удалялся. Накинув капюшон, я долго разглядывал купола церквей, колокольню с часами, свечи кипарисов, зеленые крыши корпусов, старую лесопильню, прямоугольник склада с темными прямоугольниками окон.

Если бы мне дано было узнать, какая судьба уготована этому заброшенному на чужбину приюту русских душ, взыскующих истины и благодати...

Александр Полещук | Фото иеромонаха Виталия и автора
Греция, Святая Гора

Рубрика: Via est vita
Просмотров: 8078