Операция "Дуче". Отто Скорцени

01 февраля 1996 года, 00:00

Операция "Дуче". Отто Скорцени

Мы выходим на цель

И опять случай, этот великий покровитель смельчаков, приходит на помощь. Первый настоящий след Муссолини я обнаруживаю во время инспекционной поездки в район озера Браччано. Оказывается, несколько наших офицеров наблюдали приводнение белого гидросамолета-госпиталя! Постепенно приходят и другие сведения, подтверждающие, что дуче держат на самом полуострове. Еще несколько раз мы пускаемся по следу, который в конце концов оказывается ложным, как, например, связанный с Тразименским озером. Однако в один прекрасный день известие об автокатастрофе, чуть было не стоившей жизни двум итальянским старшим офицерам, наводит нас на мысль поискать в Абруццких Апеннинах. А там опять неясный слух поначалу отсылает нас в неверном направлении, к восточной части этого горного массива.

Постепенно мы начинаем думать, что некоторые из этих следов прочерчены намеренно. Итальянская секретная служба, конечно, достойный противник. К тому же и другие немецкие службы, такие, как штаб маршала Кессельринга или внешняя разведка абвера, стремятся первыми обнаружить место заключения бывшего фашистского диктатора. В августе глава немецких секретных служб адмирал Канарис встречается в Венеции со своим итальянским коллегой, генералом Аме. Переговоры не приносят результатов. Неужели желание итальянцев любой ценой сохранить тайну окажется, в конечном счете, сильнее ясно выраженного намерения фюрера расследовать это таинственное исчезновение? А кстати — стремится ли адмирал Канарис на самом деле выполнять приказы немецкого верховного главнокомандования? Иногда у меня возникают сомнения на этот счет...

Со своей стороны, маршал Кессельринг воспользовался случаем, представившимся в связи с шестидесятилетием Муссолини, — 29 июля 1943 года, чтобы попытаться снова закинуть удочку при встрече со старым маршалом Бадольо. В качестве подарка ко дню рождения Гитлер прислал в Италию выполненное в одном экземпляре подарочное издание полного собрания сочинений Ницше. Эти тома были заключены в деревянную, украшенную чудесной резьбой шкатулку. Кессельринг заявил Бадольо, что фюрер поручил ему лично вручить этот подарок дуче. К сожалению, эта уловка не удалась — Бадольо под надуманным предлогом ответил отказом.

Тем временем положение в Риме становилось все более нездоровым. Одна за другой, несколько итальянских дивизий были отведены с фронта и, что любопытно, дислоцированы в окрестностях города — якобы для того, чтобы предотвратить угрозу вражеского десанта. Честно говоря, мы не верили такому объяснению. Если случится, что наши отношения с итальянцами испортятся, то мы, единственная немецкая дивизия, парашютисты генерала Штудента и несколько подразделений командования и связи генерального штаба Кессельринга, окажемся лицом к лицу с группировкой войск, имеющей подавляющее преимущество — в ее составе семь дивизий. Нам уже не удавалось даже опознавать итальянские воинские части, прибывавшие беспрестанно.

Тем временем моя небольшая личная «разведывательная служба» наконец-то добыла сведения, внушавшие почти полную уверенность, что Муссолини находится в одном отеле, расположенном у подножья пика Гран-Сассо, разумеется, под хорошей охраной. В течение нескольких дней мы тщетно пытались раздобыть подробные карты этого района. Поскольку строительство отеля закончилось лишь незадолго до начала войны, то пока его ни на какой карте не было. Нам удалось раскопать только две зацепки: рассказ одного немца, проживающего в Италии, в 1938 году проведшего в этом отеле зимние каникулы, и буклет одного туристского агентства, расхваливавшего красоты этого рая для лыжников в самом сердце Абруццких гор.

Поскольку эти данные были слишком расплывчаты для подготовки столь крупной операции, мы оказались перед необходимостью как можно быстрее получить аэрофотоснимки.

Генерал Штудент предоставляет в мое распоряжение самолет, оснащенный автоматической фотокамерой, и утром 8 сентября я взлетаю из Пратики-ди-Маре, что неподалеку от Рима, вместе с Радлем и офицером разведки штаба дивизии; последнему предназначается важная роль в планируемой операции.

Поскольку цель нашего полета необходимо скрыть от итальянцев любой ценой, мы решили пересечь Абруццские горы на высоте примерно 5000 метров. Даже пилот не посвящен в тайну: ему сказали, что мы собираемся сфотографировать несколько портов на Адриатике.

Оказавшись километрах в тридцати от Гран-Сассо, мы решаем сделать несколько снимков, чтобы испытать эту огромную камеру, встроенную в брюхо самолета. И тут обнаруживаем, что перемотку пленки заклинило из-за мороза. К счастью, мы взяли с собой портативную камеру: придется работать с ней как получится. Между тем мы уже страдаем от холода, потому что на нас только легкая форма африканского экспедиционного корпуса. К тому же во время полета нельзя полностью открыть большой застекленный купол задней кабины, и нам приходится выбить один из его сегментов, для обзора камеры, и фотограф будет вынужден высовывать в это отверстие голову, плечи и руки.

Я отваживаюсь первым. Никогда бы не поверил, что воздух может быть таким холодным, а ветер — таким резким. С трудом протискиваюсь в отверстие грудью, а Радль удерживает меня за ноги. Несколько мгновений спустя мы пролетаем над Кампо-Императоре, диким плато со сложным рельефом, высотой примерно в 2000 метров, из которого глыбой вздымаются до 2900 метров — отвесные склоны Гран-Сассо. Серые и коричневые утесы, бесконечные голые обрывы, пятна фирна — плотного зернистого снега, и, наконец, мы проходим над нашей целью — отелем, довольно массивным сооружением, даже с такого расстояния. Я делаю первый снимок, а затем, держа в левой руке достаточно тяжелую камеру, кручу ручку перемотки пленки. И только тут отдаю себе отчет, насколько же онемели мои пальцы за эти несколько мгновений. Сразу за отелем замечаю небольшой луг почти треугольной формы. Тут же говорю себе: вот и площадка для приземления! Делаю третий снимок, а затем, несколько нервным движением ноги даю понять Радлю, что уже самое время втаскивать меня в самолет.

Приходится отогреваться несколько минут. Поскольку Радль в своей обычной невозмутимой манере поддразнивает: «Неужели на солнце так холодно?» — я про себя решаю доставить моему дорогому товарищу такое же удовольствие во время обратного полета.

Проползаю на животе в пилотскую кабину и уже различаю вдали голубую полосу: это Адриатика. Приказываю спуститься до высоты примерно 2500 метров и, как только достигнем побережья, взять курс на север, повторяя все изгибы береговой линии. А чтобы ввести в заблуждение пилота, долго изучаю наши карты и прошу Радля приготовиться фотографировать портовые сооружения Анконы.

При великолепной погоде мы быстро добираемся до прекрасных пляжей Римини и Риччоне. Далее я приказываю пилоту повернуть на 180 градусов и подняться до 5500 метров, чтобы пролететь точно над вершиной Гран-Сассо.

На этот раз наступает очередь Радля. Мы возвращаемся в хвостовую кабину, где температура уже значительно понизилась — до двух-трех градусов ниже нуля. Теперь мы проклинаем нашу африканскую форму, которую так любим, прогуливаясь под солнцем по римским улицам. Я вручаю Радлю портативную камеру и подробно объясняю, как с ней обращаться — даже слишком подробно, поскольку Радль — несколько артистическая натура и ничего не понимает в технических деталях. Затем он пролезает в отверстие руками вперед, а я, стоя на коленях, удерживаю его за ноги.

Поскольку вершина уже в пределах видимости, я щиплю его за икры, чтобы он был наготове. Одновременно кричу ему — вероятно, впустую, потому что рев моторов оглушителен: «Торопитесь, сделайте столько снимков, сколько сможете». Я чувствую по конвульсивным движениям его ног, что он делает какие-то неистовые жесты. Возможно, мы пролетаем не совсем над самым отелем, и ему приходится наклоняться и делать снимки под углом. Это может принести большую пользу, поскольку такие снимки иногда лучше, чем фотографии, сделанные вертикально, и позволяют представить себе наклон местности. Вскоре Радль подает знак тянуть его обратно. Лицо у него буквально синее от холода.

— Первого, кто мне еще будет говорить о прекрасном итальянском солнце, я просто задушу, — ворчит он, клацая зубами.

Возвратившись в кабину пилотов, мы напяливаем спасательные куртки и даже накрываемся огромными листами промасленной бумаги, валяющимися в углу. Затем я даю пилоту подробные указания: спуститься до высоты примерно 1500 метров и возвращаться, но несколько сместить курс к северу и достичь Средиземного моря немного севернее Рима. Затем взять направление на аэродром бреющим полетом.

Четверть часа спустя мы убеждаемся, что эта предосторожность, вероятно, спасла нам жизнь. Мы только что добрались до побережья, солнце заливает застекленную кабину; сидя рядом с пилотом, я рассеянно созерцаю пейзаж. Совершенно случайно бросаю взгляд налево, в направлении Сабинских гор, и не верю своим глазам: с юга плотными рядами к Фраскати приближаются самолеты, несомненно, вражеские. Схватив очки, я вижу, как они сбрасывают бомбы, и те сыплются на город, точно над нашим штабом. Затем первая волна бомбардировщиков удаляется, и появляются две другие, чтобы тоже освободиться от своего смертоносного груза. Только в этот миг мы понимаем, что, если бы не мой приказ о небольшом крюке к северу, то мы бы оказались в самой гуще союзнических эскадрилий, где наш разведывательный самолет был бы практически беззащитен. И сопровождавшие бомбардировщики-истребители не обнаружили нас лишь потому, что мы летели на высоте бреющего полета.

Несколько минут спустя мы приземляемся живыми и невредимыми, но, прибыв во Фраскати, попадаем в полнейший хаос. Дом, где располагался штаб генерала Штудента, оказался нетронутым, но от нашего остались одни развалины. Когда мы хотим туда проникнуть, один офицер предупреждает нас, что сквозь дом пролетели две бомбы замедленного действия, ушли в глинобитный пол погребов и могут взорваться в любой момент. Однако, в спальне остались важные бумаги, как раз с результатами наших расследований. И мы взбираемся по обломкам, перешагиваем через балюстраду нашей лоджии и, несмотря на беспорядок, царящий в комнате, обнаруживаем наши досье. Несколько мгновений спустя мы уже на улице.

Жертвы среди гражданского населения, должно быть, были очень велики. Однако почти все немецкие службы избежали разрушения. Военные уже восстанавливают телефонные линии, которые, надо сказать, сильно повреждены. Я же должен срочно отправиться в Рим на встречу с несколькими итальянскими офицерами, которые, по моим сведениям, намереваются освободить дуче. Естественно, я хочу знать их планы, чтобы мы не помешали друг другу.

Через несколько минут разговора я убеждаюсь, что, хотя молодые люди и выказывают похвальный энтузиазм вместе с очень серьезной решимостью, их приготовления продвинулись не так далеко, как наши. Когда я прощался с этими «заговорщиками», уже почти наступила ночь, а я еще должен пересечь весь Рим, чтобы встретиться с Радлем, ждущим меня в конторе одной немецкой службы. Веду машину медленно, поскольку на улицах непривычное оживление. Люди толпятся вокруг уличных громкоговорителей, а, выехав на Виа Венето, я вынужден двигаться со скоростью пешехода. Одно сообщение из громкоговорителей приветствуют шумными возгласами, я слышу крики: «Да здравствует король!»; целуются женщины; собравшиеся в кучки люди что-то страстно обсуждают. Это все более интригует, и, остановившись, я задаю вопрос прохожему, который и сообщает мне катастрофическую новость: Италия сложила оружие.

Конечно, положение наших войск на полуострове критическое. По правде говоря, мы ожидали этой капитуляции, но никто не думал, что она придет так скоро. Во всяком случае, это событие задержит выполнение моей миссии — или даже сделает ее невыполнимой.

Несколько дней спустя я узнаю, что генерал Эйзенхауэр предвосхитил события, объявив итальянскую капитуляцию в тот же самый день, но еще в 18 часов 30 минут, по радио Алжира. Тем самым он поставил правительство Бадольо перед свершившимся фактом, по крайней мере, что касалось точного часа прекращения боевых действий. С другой стороны, союзники назначили высадку в Салерне на ночь с 8 на 9 сентября, и уже не могли изменить эту дату. Эта операция должна была облегчить задачу нового «союзника», удерживая основную часть немецких войск вокруг Салерно. Согласно донесениям разведывательных служб, мы даже полагали, что союзнический штаб предполагал высадку авиационного десанта в Риме, что поставило бы наши слабые силы в, по меньшей мере, неприятное положение. Стало быть, о массированной бомбардировке Фраскати было условлено во время переговоров между представителями Бадольо и союзнического Главного командования с целью дезорганизовать Генеральный штаб немецких войск в Италии. Эта часть плана не достигла цели. Мы сохраняли связь со всеми нашими войсками, разумеется, приведенными в состояние боевой готовности.

Ночь с 8 на 9 сентября прошла спокойно, за исключением нескольких стычек между итальянскими и немецкими войсками к югу от Рима. В течение дня 9 сентября, однако, имели место серьезные столкновения в окрестностях Фраскати, где сосредоточены немецкие службы. Тем не менее, к вечеру нам удается прочно удерживать всю зону Сабинских гор. Немецкие части понемногу приближаются к Риму, занятому и окруженному несколькими итальянскими дивизиями.

Между тем, признавая необходимость отложить на несколько дней попытку освободить дуче, я по-прежнему ищу подтверждений его присутствия в отеле на Гран-Сассо. Первые указания на это мне были даны, пусть и невольно, двумя итальянцами, но мне бы хотелось получить еще какое-нибудь подтверждение, и, если возможно, то от немца. Нечего и думать, чтобы послать своего человека, прямо в этот отель, связанный с внешним миром одной лишь канатной дорогой. Я ломал голову, ища подход, выглядевший бы достаточно невинным, и накануне итальянской капитуляции наконец-то нашел человека, который требовался. В Риме у меня был знакомый военный врач немец, очень честолюбивый парень, давно уже мечтавший о какой-нибудь славной награде. Я решил использовать его стремление к почестям и вечером 7 сентября объяснил ему, как он может снискать благоволение начальства.

До настоящего времени немецкие солдаты, заболевшие малярией — а таких было много, — посылались на излечение в Тироль. Я же предложил моему медику «по собственной инициативе» отправиться в горный отель на Гран-Сассо — который я будто бы хорошо знаю, — чтобы выяснить, можно ли это заведение, расположенное на высоте примерно 2000 метров, превратить в дом отдыха. Я упираю на то, что надо на месте поговорить с управляющим, посмотреть, сколько имеется коек, осмотреть санузел и так далее, а также немедленно начать переговоры. Мое предложение было принято: утром 8 сентября мой славный врач отправился на машине в путь. Я тут же начал беспокоиться.

Сможет ли он вернуться, увижу ли я его снова живым и невредимым?

На следующий день мой «шпион поневоле» возвращается, очень расстроенный мыслью, что из-за итальянской капитуляции этот прекрасный план, вероятно, окончится ничем. Не жалея подробностей, он рассказывает мне, как, проехав Акилу, попал в долину, где находится подъемник. Но все его усилия проникнуть далее были напрасны. Дорога к подъемнику перегорожена шлагбаумом и к тому же охраняется несколькими постами карабинеров. После длительных переговоров с последними, он все-таки получил разрешение позвонить в отель. Однако ответил ему не управляющий: на другом конце провода какой-то офицер уведомил его, что Кампо-Императоре объявлен военным полигоном, и, следовательно, всякое иное использование плато и зданий на нем воспрещается. По наблюдениям врача, речь идет о достаточно крупных маневрах; в долине он заметил радиофицированный автомобиль, а подъемник постоянно в действии.

В последней деревушке жители рассказали ему невероятные истории: похоже, что гостиница занята совсем недавно, и сразу же из нее был выслан весь гражданский персонал, а номера переоборудованы, чтобы разместить в них примерно двести солдат. Несколько раз в долину вроде бы приезжали старшие офицеры; некоторые люди — «хорошо осведомленные» — предполагали даже, что там, наверху, заключен Муссолини. Но это, замечает военврач, просто, наверное, слух, которому не стоит слишком доверять.

Я, конечно, не стремлюсь разубедить его в этом.

Последние приготовления

На следующий день, то есть 10 сентября 1943 года, наши войска прочно удерживают Рим и его окрестности. Я могу наконец-то перейти к выработке подробного плана.

Прежде всего я изучаю вместе с Радлем различные варианты, из которых нам надо какой-то выбрать (предполагая, что окажется возможна и сама операция). В одном нет сомнений: мы не можем терять ни минуты. Каждый день, возможно, даже место заключения дуче может быть изменено, не говоря уже о том, чего мы опасаемся более всего: о передаче пленника союзникам, которые его, несомненно, уже затребовали. Немного позже мы узнаем, что генерал Эйзенхауэр включил это требование в условия перемирия.

Наземная операция кажется нам неизбежно обреченной на провал. Нападение через крутые склоны, ведущие к плато, приведет к огромным потерям, во всяком случае, карабинерам будет вполне достаточно времени, чтобы успеть либо спрятать дуче, либо увезти его в другое место. Чтобы помешать им ускользнуть вместе со своим пленником, нам пришлось бы окружить весь горный массив поисковой цепью, а для этого потребовалась бы, по меньшей мере, дивизия.

Нашим главным козырем должна стать полная внезапность, ибо, не говоря уже о стратегических соображениях, мы опасаемся, как бы у карабинеров не было приказа убить своего заключенного при малейшей опасности побега. Это предположение впоследствии подтвердится. Только наше молниеносное вторжение спасло дуче от неминуемой смерти.

Итак, мы видим только два способа: высадка парашютистов или приземление транспортных планеров рядом с отелем. После долгого анализа всех «за» и «против» этих двух решений, мы выбираем второе. Чтобы предотвратить слишком быстрый спуск в разреженной атмосфере на этой высоте, нам бы потребовались особые парашюты, а мы такими не располагаем. К тому же из-за слишком пересеченной местности десантники приземлятся со слишком большим рассеянием, и быстрая атака плотным строем окажется невозможной. Остается только приземление нескольких планеров. Но есть ли в окрестностях отеля участок, на котором они могли бы сесть?

Когда пополудни 8 сентября я проявил наши аэрофотоснимки, выяснилось, что огромная лаборатория во Фраскати уже стерта бомбами с лица земли. Один мой офицер все-таки смог сделать несколько отпечатков во вспомогательной лаборатории, но, к несчастью, нам не смогли дать крупноформатные снимки для стереоскопа, которые бы позволили увидеть местность четко и рельефно. Я должен был довольствоваться обычными фотографиями, примерно 14 на 14 см, на которых, однако, прекрасно узнал треугольный луг, уже привлекший мое внимание во время полета над отелем. Именно на этом лугу в качестве площадки для приземления я буду осуществлять свой план.

Надо подумать также и о том, как прикрыть тылы и обеспечить отход после выполнения самой операции. По нашему плану, обе цели достижимы с помощью батальона парашютистов, должного ночью пробраться в долину и в час Ч захватить станцию подъемника.

Выработав основные детали операции, отправляюсь к генералу Штуденту. Я хорошо знаю, что уже три дня у него не было возможности отдохнуть даже несколько минут, — впрочем, как и у меня, — но нам нужно вместе прийти к какому-то решению. И вот я объясняю ему свой план, и мне даже удается его убедить. По правде говоря, генерал не проявляет энтузиазма и даже не скрывает от меня своих опасений, но понимает также, что, если мы не хотим отказаться от нашей задачи, то должны попытаться использовать единственную оставшуюся возможность. Однако, прежде чем дать согласие, он желает посоветоваться со своим начальником штаба и еще одним офицером штаба корпуса.

И вот эти два специалиста по воздухоплаванию недвусмысленно высказываются против. По их мнению, приземление на такой высоте и на неподготовленной местности никогда еще не осуществлялось по той простой причине, что оно «технически невозможно». Они считают также, что высадка, в том виде, в каком я ее замыслил, вызовет потерю по крайней мере 80 процентов личного состава. Остаток же отряда окажется тогда численно слишком слабым, чтобы выполнить задачу.

В ответ на эти доводы я объясняю, что прекрасно отдаю себе отчет, каким опасностям мы подвергаемся, но в любом случае, когда впервые испытывается что-либо новое, надо идти на определенный риск.

Я полагаю, что осторожное приземление планера на брюхо вдоль очень слабого уклона треугольного луга должно уменьшить скорость падения планеров — а эта скорость, конечно, достаточно велика в разреженной атмосфере — и, следовательно, избежать больших потерь. Разумеется, заявляю я, в случае, если господа предложат лучшее средство, я последую их советам.

После долгого раздумья генерал окончательно встает на мою сторону и отдает приказания:
— Пусть вам немедленно доставят из южной Франции все двенадцать транспортных планеров, нужные вам. День Д назначается на двенадцатое сентября, а час Ч на семь утра. Это значит, что двенадцатого сентября ровно в семь утра планеры должны приземлиться на верхнем плато, и в тот же миг батальон овладеет станцией подъемника в долине. Я лично дам указания пилотам и порекомендую им приземляться крайне осторожно. Я полагаю, капитан Скорцени, что операцию следует осуществлять так, как вы сказали, — и никак иначе.

Вырвав таким образом это решение, я отрабатываю с Радлем последние детали. Надо очень точно рассчитать расстояние, определить оснащение людей и разместить точки приземления каждого из двенадцати планеров. Транспортный планер может взять на борт, кроме пилота, девять человек, то есть одну группу. Мы ставим каждой группе конкретное задание; что касается меня, то я полечу в третьем планере, чтобы при непосредственном нападении на отель воспользоваться прикрытием, которое обеспечат люди двух первых планеров.

Все подготовив, еще раз взвешиваем наши шансы. Все прекрасно понимают, что они весьма невелики. Прежде всего, никто не может нам гарантировать, что Муссолини по-прежнему находится в отеле и останется там до дня Д. Далее, совсем неясно, успеем ли мы сладить с итальянским отрядом достаточно быстро, чтобы предотвратить казнь дуче. Наконец нельзя не принимать во внимание и предостережения офицеров, предсказавших неминуемый провал операции.

Преувеличен их пессимизм или нет — все равно мы должны предусматривать потери во время приземления. И это еще не все: даже без учета их нас будет всего 108 человек, к тому же не всеми группами одновременно и сразу. Мы столкнемся с 250 итальянцами, прекрасно знающими местность и укрывшимися в отеле, как в крепости. Что же до вооружения, то здесь у нас должно быть примерное равенство. Вероятно даже, что автоматы обеспечат нам небольшое преимущество, что в какой-то мере уравняет численное превосходство противника, опять же при условии, что наши начальные потери не окажутся слишком велики.

Радль кладет конец этому безрадостному обсуждению:
— Прошу вас, капитан, не стоит брать логарифмическую линейку и просчитывать наши шансы на успех. Мы знаем, насколько они малы, но предпримем эту операцию, чего бы то ни стоило.

Меня заботит еще одна вещь: не найдется ли какой-нибудь способ усилить момент внезапности, наш главный козырь? Уже более часа мы тщетно ломаем голову, когда у Радля появляется внезапно гениальная мысль: мы возьмем с собой какого-нибудь старшего итальянского офицера, и, наверное, одного его присутствия будет достаточно, чтобы посеять в душах карабинеров некоторое колебание, которое помешает дать отпор немедленно или казнить дуче. И тут уж нам придется не терять ни секунды, чтобы не позволить им оправиться.

Генерал Штудент сразу же одобряет это хитроумное предложение, и мы ищем наилучший способ его осуществить. Надо, чтобы генерал принял этого офицера накануне дня Д и убедил его — как именно, мы пока не очень представляем — участвовать в операции. Затем, чтобы предотвратить всякую возможность утечки информации или тем более предательства, офицер должен будет остаться с нами до следующего утра.

Высокий чин из нашего посольства, который прекрасно знает римских военных, указывает мне на одного офицера, бывшего члена штаба римского губернатора, как на человека, способного оказать нам эту услугу. Во время боев за город этот человек вел себя скорее нейтрально. По моей просьбе, генерал вызывает его на вечер 11 сентября к себе во Фраскати, чтобы обсудить с ним «некоторые проблемы».

Теперь мы подстраховались и с этой стороны. Но вот появляется новый повод для беспокойства: новости, получаемые в течение 11 сентября относительно транспортных планеров, совсем не радуют. Все более и более усиливающаяся активность союзнической авиации принудила нашу эскадрилью несколько раз делать длинный крюк, и к тому же очень мешает отвратительная погода. До самого последнего мгновения мы надеемся, что планеры все-таки прибудут вовремя, но тщетно.

Нам приходится передвинуть по времени все этапы операции. Днем Д остается, как и прежде, воскресенье 12 сентября — мы ни в коем случае не можем позволить себе потерять целые сутки — но час Ч отодвигается на 14 часов. Со всевозможными извинениями объясняем итальянскому офицеру, явившемуся на встречу с военной пунктуальностью, что генерал Штудент из-за непредвиденных обстоятельств просит его прибыть на следующее утро в восемь часов в аэропорт Пратика-ди-Маре. Самое серьезное, что задержка еще уменьшает наши шансы на успех. С одной стороны, мощнейшие восходящие потоки в самые теплые часы сделают приземление очень опасным, а с другой — задача отряда, должного занять станцию подъемника, намного усложнится, поскольку он вынужден нападать среди бела дня. Тем хуже... Мы все-таки попробуем добиться успеха.

Сразу пополудни 11 сентября я отправился в оливковую рощу женского монастыря, где поставила палатки вверенная мне часть. Я уже заранее решил взять на операцию одних добровольцев, но хотел откровенно предупредить, что они подвергнутся большой опасности. Поэтому я приказал свистеть сбор и произнес краткую речь:
— Ваше длительное бездействие заканчивается. Завтра мы выполним операцию величайшей важности, порученную мне самим Адольфом Гитлером. Мы должны приготовиться к тяжелым потерям, к несчастью, неизбежным. Я лично поведу отряд, и могу уверить, что сделаю все возможное; если так же будете действовать и вы, если мы будем сражаться бок о бок изо всех сил, то операция будет успешной. Пусть добровольцы выйдут из строя!

К моей большой радости, все без исключения делают шаг вперед. Мои офицеры с большим трудом уговаривают некоторых остаться, поскольку я могу взять с собой всего лишь восемнадцать человек. Остальные девяносто должны быть, по приказу генерала Штудента, отобраны из солдат 2-й роты батальона курсантов-парашютистов. Я отправляюсь к командиру этого батальона, чтобы обсудить с ним этапы операции. Согласно приказаниям генерала, именно этот офицер будет командовать отрядом, должным захватить станцию подъемника. В тот же самый вечер батальон курсантов-парашютистов отправляется в путь. Жребий брошен.

Когда наступила ночь, мы слышим сообщение по союзническому радио, которое повергает нас в ужас. Диктор объявляет, что дуче только что прибыл в Северную Африку на борту итальянского военного корабля, ускользнувшего из порта Специи. Пережив первое потрясение — неужели и на этот раз мы опоздали? — я беру морскую карту и приступаю к подсчетам. Поскольку я знаю точно, в какой час часть итальянского флота покинула Специю, то быстро понимаю, что даже самое быстроходное судно не может достичь африканских берегов к моменту объявления этой новости. Следовательно, это обычная «утка», чтобы ввести в заблуждение немецкое командование. Мы ничего не станем менять в нашем распорядке. Но с этого дня я воспринимаю сообщения из союзнических источников с осторожной сдержанностью.

Высадка

На следующий день — в воскресенье, 12 сентября 1943 года — в пять утра мы отправляемся на аэродром, где выясняется, что планеры прибудут приблизительно в десять. Я воспользовался отсрочкой, чтобы лишний раз проверить снаряжение моих людей. Каждый получал последние пять дней «парашютный паек». Когда я доставил несколько ящиков свежих фруктов, в бараках установилось радостное оживление. Конечно, любой мог чувствовать напряжение, неизбежное даже у самых отважных перед броском в неизвестность, но мы старались рассеять нервозность сразу же, как только она зарождалась.

Однако в половине девятого итальянский офицер не явился. Я отрядил лейтенанта Радля в Рим, приказав привезти итальянца во что бы то ни стало и как можно быстрее. «Делайте что хотите, лишь бы он остался жив». Каким-то образом Радль ухитрился разыскать нашего малого и запихать в его же автомобиль. А на аэродроме за него, с моей помощью, взялся генерал Штудент. Мы наскоро объяснили итальянцу, что это желание фюрера — чтобы лично он помог нам предотвратить, насколько возможно, кровопролитие при освобождении дуче. Генералу явно польстило, что сам фюрер заинтересован в его содействии, и он обещал сделать все, что в его силах, — и я почему-то надеялся, что это дает нам неоценимый козырь в предстоящей игре.

К одиннадцати наконец стали приземляться первые планеры. Довольно быстро заполняются горючим баки самолетов, которые послужат буксирами, и сразу же каждый со своим планером на хвосте занимает определенную дорожку взлетного поля, согласно плану, разработанному еще до нашего появления здесь.

Между тем генерал Штудент собирает всех пилотов и напоминает о строжайшем запрете приземляться из пике: единственный разрешенный способ посадки — из планирующего полета. Затем я набросал на грифельной доске карту местности и указал пункты приземления для каждого планера. И наконец вместе с офицером разведки, участвовавшим в нашем рекогносцировочном полете, сверяю основные детали: хронометраж пути, высоту, направление и так далее. Поскольку, кроме меня и Радля, он единственный, кто представляет, как следует подлетать к горному плато, то по плану должен занять место в первом самолете-буксире и вести всю эскадрилью. По подсчетам, на то, чтобы пройти несколько сотен километров, потребуется ровно один час. Следовательно, нам нужно подняться в воздух точно в тринадцать ноль-ноль.

Вдруг, в полпервого — воздушная тревога! Появились вражеские бомбардировщики, и вот уже первые взрывы — на подступах к аэродрому. Мы разбежались врассыпную и засели в укрытиях. Какая досада, эдакая малость — и в последний момент могла все испортить! За несколько минут до часа дня сирены прогудели отбой.

Я прохожу на главную полосу: цементное покрытие изрядно пострадало от множества бомб, но машины невредимы. Мы можем отправляться. Я отдаю приказ: «По местам». Что до итальянского офицера, то его я беру в третий планер и помещаю аккурат перед собой между ногами, на ту самую узкую штангу, которую мы все оседлали один за другим, набившись как сельди в бочке. Едва есть куда девать руки. Итальянец, судя по всему, уже горько сожалеет о своем обещании, и скрепя сердце бредет за мной к машине. Тем хуже для него — размышлять о его душевном спокойствии я уже не могу — у меня на это просто нет времени!

Не отрывая глаз от циферблата наручных часов, я поднимаю руку: час дня. Моторы взревели, самолеты покатились по полосе, и я ощущаю, как мы отрываемся от земли. Медленно, выписывая огромные загогулины, мы поднимаемся вверх, наш караван выстраивается по порядку и направляется на северо-восток. Погода для такого предприятия кажется идеальной: громадные белые кучевые облака повисли на высоте трех тысяч метров. Никакому ветру не рассеять эту массу туч, и, следовательно, у нас появляется шанс достичь цели, даже не будучи замеченными, а затем резко нырнуть вниз прямо на нее.

В транспортном планере царит удушающая жара. Сбившимся в кучу людям, да еще со всем снаряжением в руках, практически невозможно шелохнуться. Итальянский генерал бледнеет на глазах, и скоро цвет его лица почти сравним с серо-зеленой униформой. Похоже, воздушные путешествия вряд ли когда-либо давались ему с особой легкостью, и уж во всяком случае не в числе его любимых развлечений.

Пилот сообщает координаты, я сверяю его данные с картой. Судя по всему, мы пролетаем над Тиволи. Из кабины никак нельзя разглядеть пейзаж внизу. Узкие боковые оконца закрыты целлофаном, чья прозрачность близка к нулевой; что же касается смотровых щелей, то они слишком малы, чтобы можно было опознать то, что я, собственно, через них вижу. Определенно, транспортный планер — весьма устарелая машина. Несколько стальных труб образуют его каркас, плюс матерчатая обтяжка — вот и весь аппарат.

Чтобы набрать высоту в три с половиной километра, мы направляемся в густое облако. Когда же снова выныриваем в чистое небо, пилот нашего самолета-буксира внезапно объявляет по бортовому телефону:
— Самолет 1 и 2 пропали. Кто возьмет командование?

Новость не из приятных! Что могло случиться с двумя самолетами? В этот момент я еще не знал, что за нами идут вовсе не девять планеров, как должно быть, а всего семь. Во время взлета два из них, напоровшись на воронки, образовавшиеся от бомбежки, перевернулись. Я передаю пилоту нашего буксира: «Беру командование на себя до самой цели». Затем размашистыми ударами перочинного ножа пробиваю в материи справа, слева и под ногами большие дыры, чтобы через них различить, по крайней мере, основные черты пейзажа. Несмотря ни на что, у примитивной конструкции этих планеров есть свои достоинства. Благодаря некоторым узнаваемым деталям местности — мост, пересечение дорог, — мне удается сориентироваться. Я облегченно вздыхаю — слава Богу, это еще не та помеха, чтобы отменить всю операцию. Хотя теперь при посадке у меня не будет прикрытия, что должны были обеспечить люди с исчезнувших планеров — я об этом не задумываюсь.

За несколько минут до часа Икс мы пролетели над долиной Аквилы. На дороге я ясно различаю грузовики парашютного батальона, быстро катящие по направлению к станции канатной дороги. Следовательно, им удалось преодолеть все препятствия, и они атакуют точно в подходящий момент. Хорошее предзнаменование — значит, нам тоже, тоже все удастся!

Внизу уже появилась цель — горный отель Гран-Сассо. Я отдаю приказ своим людям закрепить ремни и командую:
— Отцепить от буксира!

И в следующую секунду нас окружает внезапная тишина; ухо не может уловить ничего, кроме шума ветра под крыльями. Пилот вывел планер на вираж и стал выискивать, волнуясь, как и я, годное для посадки место посреди слегка наклонного луга. Черт возьми, ну и ветер! Я с первого же взгляда нахожу луг треугольной формы, только совсем не «слегка наклонный» — он уходит вниз, как крутой скат, даже еще круче — как лыжный трамплин!

Сейчас мы оказались гораздо ближе к плато, чем во время разведывательного полета; кроме того, в нашем тогдашнем штопоре рельеф поверхности представился гораздо более плоским. Высадка на такой откос невозможна, и я неотвратимо это осознаю. Пилоту явно приходит в голову та же мысль, и он поворачивается ко мне. Сжав зубы, я вступаю в сражение с собственной совестью. Неужели и вправду я должен беспрекословно выполнять все приказы моего генерала? Следуя им в данном случае, мне придется изменить весь ход операции и попытаться достичь на планирующем полете дна долины. С другой стороны, если я не хочу отступать от своего собственного проекта, то буду вынужден рисковать и приземляться здесь во что бы то ни стало, то есть строго запрещенным способом — из пике. Я быстро решаюсь:
— Садимся из пике! И как можно ближе к отелю.

Без малейшего колебания пилот вводит планер в штопор, заносит левое крыло вверх и бросается в безумное пике. На какое-то мгновение у меня сжимает сердце: неужели планер выдержит подобную скорость? Но тут же отбрасываю страх: не время задаваться подобными вопросами. Свист ветра усиливается и перерастает в вой как раз в тот момент, когда перед глазами появляется земля. Я вижу, как лейтенант Мейер выбрасывает тормозной парашют — бешеный толчок, что-то трещит, ломаясь; инстинктивно я закрыл глаза — новый удар, еще сильнее — ну вот, мы коснулись земли, и машина, последний раз подскочив, неподвижно замирает на месте.

Первый из моих людей уже выскочил через выход, с которого сорвало дверь, и я скольжу вперед, хватаясь руками за скобу. Мы в каких-то пятнадцати метрах от гостиницы. Вокруг топорщатся острые выступы той самой скалы, которая столь неделикатно затормозила наш планер, на удивление уцелевший. Нам предстоит преодолеть всего-навсего двадцать метров до первой остановки.

У бугра, как раз на углу отеля, натыкаемся на первого карабинера, будто окаменевшего от неожиданности: без сомнения, он все еще тщится постичь, как это мы могли свалиться прямо с неба. Времени заниматься нашим итальянским пассажиром, который, слегка оглушенный, вывалился из машины, да так и остался лежать, у меня нет. Я бросаюсь к зданию: в голову приходит мысль: слава Богу, что еще раньше я строго запретил своим людям использовать оружие, что бы ни случилось, до тех пор, пока я сам не открою огонь. Так что потрясение врага будет полным. Рядом с собой я слышу прерывистое дыхание своих людей и знаю, что могу на них рассчитывать.

Как смерч, мы проносимся мимо все еще погруженного в ступор солдата, бросив только короткое «mani in alto!» («руки вверх!»), и врываемся в гостиницу. Дверь открыта настежь. Перескочив порог, я вижу радиостанцию и итальянского солдата, передающего какие-то сообщения. Зверским ударом ноги я отбрасываю его вместе со стулом и разбиваю прикладом автомата радиопередатчик. Мгновенно оглядевшись, мы обнаруживаем, что ни одна дверь отсюда не ведет внутрь отеля. Итак, бросаемся обратно, наружу. Бежим вдоль здания, огибаем угол и оказываемся перед террасой, высотой, быть может, метра в три. Сразу же один из моих унтер-офицеров превращает себя в короткую лестницу, я взбираюсь ему на плечи и перескакиваю на балюстраду. Остальные следуют за мной.

Взглядом обшариваю весь фасад. И в окне первого этажа вижу характерную массивную голову: дуче. Вот теперь я знаю, что операция должна удаться. Я кричу, чтобы он отошел от окна, и затем мы бросаемся к главному входу. Там навстречу — целая толпа карабинеров, как раз собиравшихся выйти. Выставив два автомата, мы разворачиваем их назад. Ударом приклада я расчищаю себе дорогу в тесно сбившейся куче итальянцев, в то время как мои люди продолжают рычать: «mani in alto!» Пока не прозвучало не единого выстрела.

Я проникаю в холл. На какое-то время остаюсь один; впрочем, меня не волнует, что творится за спиной, оглядываться нет времени. Справа от меня лестница, я взлетаю по ней, перепрыгивая через три ступеньки; оказавшись на первом этаже, бросаюсь вперед по коридору, открываю наугад одну из дверей — и удача! В комнате Бенито Муссолини и два итальянских офицера, которых я тут же отгоняю к стене. Тем временем ко мне присоединяется мой бравый лейтенант Швердт; мгновенно оценив ситуацию, он выводит офицеров, слишком ошеломленных, чтобы думать о сопротивлении. Как только они пересекают порог, он спокойно закрывает дверь.

Первая часть нашего рейда выполнена. По крайней мере, теперь дуче с нами. А со времени приземления миновало три, максимум четыре минуты. Снаружи, прямо в окне, возникают головы двоих моих унтер-офицеров. Проникнуть в холл им не удалось, и они, спеша мне на подмогу, взобрались по стене, цепляясь за громоотвод. Я ставлю их в коридоре, поручив перекрыть эту сторону.

Из окна видно, как мерным шагом к гостинице приближается группа из четырех человек под командой верного Радля и лейтенанта Менцеля. Последний следует за своими людьми по-пластунски. При приземлении он с такой силой ударился о землю, что сломал ногу.
— Все в порядке, — сообщаю им я. — Охраняйте нижний этаж.

Еще я могу наблюдать прибытие планеров №№ 5, 6 и 7 с парашютистами. Они приземлились вполне успешно, но посадка планера № 8 стала жутким зрелищем: он, по всей видимости, попал в воздушную воронку — его заносит на полном вираже и ударяет как булыжник о крутую осыпь, плющит и ломает.

Вдалеке раздается несколько одиночных выстрелов, произведенных, без сомнения, итальянскими постами, рассеянными по плато. Я выхожу в коридор и громко зову коменданта отеля. Он, в чине полковника, тут же появляется. Я объясняю ему, что всяческое сопротивление бесполезно, и предлагаю немедленно сдаться. Он просит короткую отсрочку на размышление, и я даю ему минуту. А вот и Радль, ему удалось пробраться через главный вход, но возникает впечатление, что итальянцы все еще препятствуют проходу, так как до сих пор я не получил подкрепления.

Снова появляется итальянский полковник. Он держит обеими руками хрустальный бокал, тут же наполняет его красным вином и подает мне с коротким поклоном.
— За победителя, — говорит он.

Флаг, вывешенный за окном, меняет свой цвет на белый. Я выкрикиваю еще несколько приказов своим людям, набившимся в гостиницу, и только затем у меня наконец появляется время повернуться к Муссолини, что, защищенный массивной фигурой лейтенанта Швердта, находится в углу. Я представляюсь:
— Дуче, фюрер послал меня, чтобы освободить вас.
Явно взволнованный, он заключает меня в объятия.
— Я знал, что мой друг Адольф Гитлер меня не покинет.

Формальности сдачи быстро урегулированы. Итальянские солдаты должны сложить оружие в столовой; что до офицеров, я разрешаю им оставить при себе револьверы. К тому же я знаю, что, кроме полковника, мы захватили еще и одного генерала.

Кроме собственно отеля, мои люди заняли площадку канатной дороги. Там даже линию не повредило. Подобный же рапорт приходит по телефону со станции на равнине. Однако короткая стычка внизу все же произошла. Но, поскольку определенное заранее время было соблюдено с точностью до минуты, внезапность сыграла свою главную роль. Итак, первая часть нашей миссии закончена.

Нелегкое возвращение

Вот появляется лейтенант фон Берлепш, командир парашютистов, прибывший, как и я, по воздуху; он снова вставил монокль и, не шевелясь, выслушивает приказы, которые я ему выкрикиваю через окно. Прежде всего я посылаю подкрепление к канатной станции. Чем больше нас будет, тем лучше; кроме того, я собираюсь продемонстрировать итальянскому полковнику, что располагаю отрядом и на равнине. Ну а затем надо подумать о возвращении. Путешествие в сто пятьдесят километров по маршруту, на котором нет ни одного немецкого подразделения, представляется мне весьма рискованным. Один бы я на него отважился, но забывать об ответственности лично перед Гитлером за безопасность дуче мне никак не следует. Разрабатывая операцию, мы определили три возможных способа переправки Муссолини в Рим: план А, предложенный генералом Штудентом, включал блиц-атаку аэродрома в Аквила-ди-Абруццу, расположенного при выходе с равнины; я должен был бы удерживать его до прибытия трех транспортных самолетов, которые приземлились бы через несколько минут после атаки. Естественно, предварительно я должен сообщить по радио генералу Штуденту час Икс, чтобы самолеты смогли взлететь с римского аэродрома в нужный момент. Затем мне следовало подняться вместе с дуче на первом самолете, а два оставшихся последовали бы за нами в качестве прикрытия и при необходимости отвлекли бы на себя возможных преследователей.

План Б предусматривал посадку маленького самолета-наблюдателя типа «аист», способного летать на небольшой высоте, на одной из полян близ станции канатной дороги, на равнине. И наконец, третий и последний план предусматривал, что капитан Герлах, личный пилот генерала Штудента, попытается, тоже на «аисте», сесть на самом горном плато.

Первым делом я передаю в Рим по радиостанции, которую привезли парашютисты, следовавшие по земле, весть об удачном завершении части предприятия. Затем я принимаюсь за отработку расписания по реализации плана А. Но, едва я собираюсь связаться с Римом и сообщить час Икс, в который мы будем атаковать аквильский аэродром, то радист теряет — только Бог знает, почему — контакт. Таким образом, план А отменяется.

С помощью бинокля я могу наблюдать посадку первого «аиста» на равнину. И тут же передаю по телефону пилоту приказ готовиться к отбытию. Но тот ответствует, что повредил машину при посадке, и сможет взлететь лишь после длительного ремонта. Поэтому мне ничего не остается, кроме как воспользоваться для отправки дуче в Рим планом С, самому рискованному из всех разработанных.

Неожиданно карабинеры, которых к тому времени разоружили, проявляют чрезвычайное рвение, чтобы помочь нам. Некоторые из них уже спонтанно присоединились к отряду, который я послал за телами людей в планере, потерпевшем аварию: я заметил в бинокль, что кое-кто из выброшенных на осыпь еще шевелится; мы надеемся, что крушение машины не стало гибельным для всех. И теперь другие итальянцы принимаются вместе с нами расчищать и ровнять маленькую полосу земли для посадки. В дикой спешке мы расталкиваем обломки скал, загромоздивших наиболее плоский клочок почвы, в то время как капитан Герлах на своем «аисте» уже выписывает над нами огромные круги, ожидая сигнала на приземление.

Наконец все готово, и Герлаху удается с замечательной ловкостью сесть на «полосу», которую мы расчистили неподалеку от отеля. Узнав, что я намереваюсь отправиться вместе с ним, он не проявляет особой радости, но, когда я добавляю, что полетим мы втроем — дуче, он и я — твердо отказывается, утверждая, что мой план «совершенно нереален».

Я отвожу его в сторону от всех и кратко, но со всей возможной в данных обстоятельствах убедительностью излагаю причины, по которым мне приходится так настаивать на своем. Я сам довольно долго взвешивал все «за» и «против», вполне отдавая себе отчет в той огромной ответственности, которую я беру на себя, прибавляя свой собственный вес к грузу маленького самолета (и вес значительный, так как ростом я метр девяносто пять и соответствующего телосложения). Но разве мог я принять на себя ответственность гораздо более серьезную — позволить Герлаху лететь с дуче одному? Ведь если полет окончится катастрофой, мне ничего не останется, как, не ожидая решения сверху, пустить себе пулю в лоб. Смогу ли я предстать перед Гитлером, чтобы объявить ему, что операция удалась, но Муссолини встретил смерть сразу же по освобождении? И поскольку никакого другого средства перевести дуче в Рим у меня тоже нет, то я предпочел принять на себя всю опасность этого полета, которую только увеличит мое присутствие на борту. Итак, мы, все трое, препоручаем себя судьбе — пусть мне повезет или же я погибну вместе с обоими попутчиками...

Наконец, после некоторых колебаний, Герлах соглашается с моими доводами. С большим облегчением я отдаю Радлю соответствующие приказания. В качестве пленников им предстоит везти лишь захваченного генерала и того, что нас сопровождал; остальных офицеров и солдат мы оставим, безоружных, в гостинице. Поскольку дуче сообщил мне, что все время плена с ним обращались вполне сносно, то никаких оснований для отказа от подобного добродушия я не вижу. Чтобы предотвратить возможный саботаж на канатной дороге, я приказываю каждой партии, отправляющейся вниз, брать с собой в корзину двух итальянских офицеров. Когда же все люди окажутся на равнине, разрушить двигатель и все машины дороги таким образом, чтобы их немедленная починка стала невозможной.

Затем, пока под руководством капитана Герлаха наши солдаты устраивают взлетную полосу, я наконец могу посвятить себя дуче.

По правде сказать, человек, сидевший передо мной, в слишком просторном гражданском костюме без малейшего изящества, едва напоминал того красавца, изображенного на фотографиях, виденных мною ранее, — на всех он был облачен в форму. Только черты лица не изменились, хотя возраст проявился на нем отчетливее. На первый взгляд, он казался истощенным какой-то тяжкой болезнью, и это впечатление только усиливалось бородкой, возникшей за дни заточения, и даже короткой щетиной, покрывшей его голову, прежде всегда чисто выбритую. Однако черные и яростные глаза все еще принадлежали великому диктатору. Мне казалось, что их взгляд буквально буравил меня, пока он скороговоркой пересказывал детали своего заточения.

Я весьма рад был сообщить ему приятную новость:
— Мы ни на минуту не забывали о вашей семье, дуче. Губернатор Бадольо поместил вашу супругу и обоих детей в ваше имение Рокка-делла-Крамината. Вот уже несколько недель, как мы поддерживаем связь с донной Ракеле. И, мало того, в тот самый момент, когда мы высадились здесь, другой отряд из людей моего подразделения начал операцию по освобождению вашей семьи. Я уверен, что к этому часу она уже завершена.

Расчувствовавшись, дуче сжимает мою руку.

— Что ж, прекрасно. Я благодарю вас от всего сердца.
Мы выходим из отеля. «Аист» уже готов к отлету. Я с большим трудом пролезаю в узкую щель за вторым сиденьем, занятым дуче. Перед тем как забраться в самолет, он выказал некоторые колебания: будучи сам опытным летчиком, он, безусловно, отдавал себе отчет в том, какой опасности мы намерены подвергнуться. Несколько смущенный, я пробормотал что-то вроде: «Фюрер приказал, он был категоричен...» Затем гул мотора избавил меня от поиска других извинений. Вцепившись в две стальные трубы каркаса, я пытаюсь привести нашу «птичку» в некоторое равновесие, чтобы хоть немного облегчить ее. По знаку пилота, солдаты, державшие самолет за крылья и хвост, разом отпускают руки, и тут же нас бросает вперед. Мы мчимся все быстрее и быстрее к концу «взлетной полосы», но все еще притянуты, будто магнитом, к земле. Я изо всех сил стараюсь сохранять равновесие. Машину трясет на камнях, которые мы не отбросили. Затем через переднее стекло я вижу глубокую трещину, которая буквально раздвигается прямо перед нами. Еще остается время подумать: «Господи! Если мы рухнем туда...» — и тут «аист» отрывается от земли, всего на несколько сантиметров, но и этого достаточно. Левое колесо шасси еще раз резко напарывается на что-то, самолет легонько ныряет носом, и мы уже у самого края плато. Самолет заносит влево, и он проваливается в пустоту. Я закрываю глаза — у меня уже нет сил даже бояться — и, сдерживая дыхание, ожидаю страшного грохота и неминуемого удара...

Свист воздуха вокруг крыльев становится резче и превращается в настоящий рев. К тому моменту, когда я вновь открываю глаза — а все это не могло длиться больше нескольких секунд, — Герлах выводит самолет из пике и медленно выравнивает его в горизонтальное положение. Теперь мы двигаемся с достаточной скоростью чтобы держаться даже в этой разряженной атмосфере. Едва ли в тридцати метрах над поверхностью равнины «аист» переходит на бреющий полет и достигает порога, за которым начинается низина Аррецано. На этот раз мы и в самом деле прошли.

Мы все трое — краше в гроб кладут, но никому и в голову не приходит завести речь о только что пережитых ужасных мгновениях. С некоторой фамильярностью, позабыв о субординации, я кладу руку на плечо дуче, который теперь-то, уж точно, спасен. Муссолини уже оправился, вновь обрел дар речи и ударился в воспоминания, связанные с местами, над которыми мы летим, быть может, всего на пятистах метрах — предосторожность против возможных самолетов союзников. Дуче бегло говорит по-немецки, почти без ошибок — факт, который в нервном напряжении первых минут я даже не заметил. Осторожно мы проплываем над последними отрогами гор, и вот уже летим над Римом, направляясь к аэродрому Пратика-ди-Маре.

— Внимание, — бросает нам Герлах, — держитесь крепче. Садимся в два приема.

И правда, я ведь уже забыл, что наше шасси поломано. Самолет очень нежно прикасается к земле, легонько подскакивает, пилот восстанавливает равновесие, и на правом колесе и заднем элероне мы тихо едем по полосе, а затем машина останавливается. Все прошло как в сказке — а ведь наши шансы с начала и до самого конца авантюры были, если признаться, не так уж и велики.

Нас встречает адъютант генерала Штудента, сияя от радости. Три самолета «Хейнкель-111» готовы ко взлету. И у нас совсем не остается времени, если, конечно, мы и вправду хотим достичь Вены до наступления ночи.

Перевел с немецкого Н. Непомнящий

Просмотров: 6606